Фотография

После их возвращения из Америки обратно в Корею всё между ними стало будто бы ещё сложнее. Кихун ощущал неистовое желание, которое било у него в висках, чем-то оплатить Инхо за то, что тот смог его заставить поехать к дочери спустя полгода после их спасения с взорвавшегося острова. Кихун до последнего повторял Хвану, что его вообще волновать не должно, поедет он к Каён или нет, на что Инхо тихо, но вкрадчиво отвечал, что это теперь и его дело тоже. Кихун возмущался, сотрясая воздух, но оставлял это в себе, не желая продолжать разборки, уж слишком частыми они были и без того. Когда Кихун узнал, что именно Инхо, а точнее его бывший товарищ «Ён Иль», скрывался за маской мучителя, который преследовал его в кошмарах и наяву в течение трёх лет, что он начинал сходить с ума, Сон был уверен, что весь его трогательный рассказ о жене был ложью. Искусно выверенной, сладкой ложью, специально созданной, чтобы давить на его мягкое сердце и болевые точки. За эти полгода проживания у Инхо он узнал, что это никогда не было ложью полностью, потому что жены Инхо уже давно не было. Однажды он нашёл её фото — юной, красивой, с солнечной улыбкой на лице, она была в лёгком платье и держала букет цветов. А рядом с её портретом чуть разорванная по бокам была фотография их, сидящих вдвоём. Темноволосая женщина, как модель с обложки журнала про айдолов, тут тоже улыбалась, мило и даже чуть наивно, но эта улыбка была такой настоящей, что Кихун словно ощущал исходящий от неё тёплый свет. С ней сидел человек, которого Кихун узнавал и не узнавал одновременно, настолько Инхо был здесь совсем другим. Наверное, тут он ему напоминал того, под чьим именем Инхо скрывался, а именно Ён Иля. Глядя на улыбку Инхо, Кихун кожей ощутил, внутренностями своими, как сердце ухнуло вниз, как его дрожью пробило осознание того, каким был когда-то Инхо. Инхо, узнав, что Кихун случайно нашёл эти фото в альбоме, пытался не развивать эту тему дальше. В нём тьмой поселилось давно чёткая уверенность того, что он даже недостоин смотреть на неё после всех своих совершённых грехов. Он не хотел касаться этих фото, не хотел заглядывать в её живые глаза, он так сильно верил, что стоит ему посмотреть на них — и они под гнётом его испорченного ядовитого взгляда сгорят и станут лишь пеплом. Он правда хотел открыться Кихуну, но словно это было выше его сил, это была точка невозврата, это было тотальное признание того, что он обычный человек — жалкий, сломанный, вышедший из строя механизм. Кихун стал всё чаще — осторожно, ненавязчиво — спрашивать его о ней и предлагал посетить её могилу. Так однажды Инхо хотел на этом закончить все разговоры, закрыться от Кихуна, его воротило, что этот человек, которого он сам желал подпустить к себе настолько близко, насколько это возможно, слиться с ним душой воедино, лез в самые закрытые двери его головы и сердца. Кихун туда нагло врывался, препарировал Инхо своей нестерпимой жаждой вскрыть все его слабости. В очередной разговор об этом Кихун подошёл к нему, и Инхо ощутил весь его рост над собой. Сбежать не получилось. — Кихун, на этом всё, я больше не хочу поднимать эту тему, — Инхо хотел развернуться и выйти с комнаты, как резко почувствовал, как Кихун крепко сжал его за одну руку, за бледное запястье. — Ты можешь мне сейчас сказать «хватит», я прекращу и забуду об этом, я обещаю. Но я тоже не так давно не хотел встречаться со своим прошлым, но ты помог мне в этом, поехал со мной, за что я тебе благодарен. Я вижу, что тебе это тоже нужно, — хватка стала менее сильной, и Кихун лёгкими поглаживаниями провёл пару раз большим пальцем вдоль его запястья, вызвав у Инхо ворох мурашек. Инхо взглянул в глаза Кихуна — и провалился в них. Там было всё: стойкость характера Кихуна, всегда державшего его на плаву, но ещё и мягкость, выжидание, подкупающая его мольба, искренне пылающее желание ему помочь, отчаянная нежность. Этот микс сводил Хвана с ума так, что дышать ему стало больно. Он уже не ждал, не думал, не представлял, что кто-то посмотрит на него так, как это делал Кихун, смотрел на него так, словно в нём ещё была надежда на что-то обычное, как у всех людей — счастье. Сейчас перед Кихун стоял Хван Инхо — без маски Ведущего, без маски игрока 001, голый душой перед ним, раздетый до самой своей сути. Не тот хладнокровный монстр, который ему снился, расчётливый и безжалостный, а человек из плоти и крови, живой и такой же, как он. Он не выстраивал перед собой стену, не держал оборонительный щит. Измученный, погрязший в пучине грехов, от которых ему никогда не отмыться, но впервые такой настоящий. Инхо пугало, что Кихун его таким видел. Он тяжело вздохнул и сжал в ответ его руку. — Есть у вас с ней что-то общее, вы такие ужасно упёртые, — лёгкая, почти незаметная улыба тронула лицо Хвана, и в Кихуне будто что-то расцвело от этого. Он словно увидел в моменте того Инхо с фотографии до игр, тот призрачный образ Хвана стал теперь таким осязаемым и реальным, и Кихун стал жалеть, что не знал Инхо раньше. Но смогли бы они сойтись без этих чудовищных игр, без бесчисленных смертей, без того, чтобы умереть там заживо и возродиться сейчас вновь в этой непривычно размеренной для них жизни? На кладбище они ехали молча. Инхо вёл машину, крепко сжимая руль и не глядя на Кихуна, но тот видел, насколько ИНхо нервничал, его даже прямой взгляд на дорогу излучал ужасную тревожность, изводящую его. Он был на грани, как натянутая струна — дрожащая, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. Кладбище было в часе езды от их дома, оно не очень сильно изменилось с последнего визита Инхо сюда. Он знал, что мать или Джунхо тут бывали и бывают гораздо чаще или он, потому что цветы возле могилы были всегда свежими. Наверное, его ещё не покидал страх встретить кого-то из них здесь. Его ноги становились ватными, пока они поднимались к её надгробью всё ближе. Кихун шёл поодаль, охраняя, не отрывая взгляда от него. Сон шёл порой слишком рядом, потому что боялся всего, что мог сделать Инхо. Не потому что он его боялся вообще, а потому что пока не представлял, что может сделать этот человек, который так долго держал в себе все свои чувства на железном замке. Но по себе знал, что любая стена может разрушиться, рано или поздно. На надгробии была та же фотография из альбома, которую Кихун уже видел, но его ещё раз снова пробило сожалением от её беспечного, счастливого вида на этом фото. Они принесли белые лилии, которые Кихун положил рядом на ещё одну охапку цветов. Он не мог сейчас найти слов, хоть и порывался что-то сказать, но он понимал, что эта тишина была необходимой, хоть она была звенящей и обволакивающей воздух вокруг них. Инхо стоял, склонив голову чуть вперёд, он стоял так тихо и беззвучно долго, пока Кихун не заметил, как немного начали дрожать его плечи. Инхо сгорбился ещё сильнее, вся тяжесть памяти о ней и их ребёнке резко свалилась всем грузом на него, и проклятые и горькие слёзы стали душить его. Но он не всхлипывал, чувствовал, как соль от неудержимых слёз идёт вдоль щёк и закатывается ему в ворот футболки, пропитывая ткань. Кихун положил ему руку сначала на одно плечо, а после осторожно на другое, давая ему понять, что он рядом, что у Инхо есть опора. Тепло шершавых ладоней Кихуна вновь пробивало броню, за которой Инхо жил так долго один. Это не был катарсис, потому что его не отпустило и никогда не отпустит, но что-то определённо похожее на облегчение, что-то светлое и чуть тёплое стало в нём расти. Светлая память, не отравленная всеми его деяниями. На одно мгновение Инхо показалось, будто в глазах Кихуна отразился её взгляд — ясный, полный любви. Но ему не было впервые дурно и плохо от этого, ему стало спокойно. — Кихун… Спасибо, — выдавил шёпотом Инхо так тихо, едва уловимо. Кихун ничего ему не ответил, а просто мягко положил ему голову на плечо. И Инхо понял, что он ненавидел то, как Кихун вытаскивал наружу всё то человеческое, что он в себе уже давно похоронил, но больше он его за это любил.