после нас хоть потоп

      Одно желание: таковы были условия. Загадать всего одно желание — и проигравший выполняет его безропотно; ничего не спрашивая, не уточняя. Не интересуясь.       На вопрос и интерес ни у кого из них нет права: таковы были условия.       Ничего, кроме одного-единственного желания — и оттого оно приобретает невероятную, невосполнимую, поистине сакральную ценность.              Анаксагор не привык соблюдать условности да и терпеть не мог всякого рода обязанности. Сглотнув, он усмехается и разводит руками: ладно, мол, твоя взяла. Потакать кому-либо не в его правилах, но раз в жизни он идет на компромисс, — и делает засечку в мозгу, что это только Раз В Жизни.       Один-единственный шанс.       Насколько он ценен — пускай решает этот парень.       — Вам удобно?       Смотрит на него сверху вниз и звучит так невинно, что хочется ему врезать. Намеренно-нечаянно он давит бедром на пах профессора, наклоняется так, что крепкий деревянный бортик таранит позвонки, и обращается к Анаксе «на вы» — как его выдрессировали. До тошноты вежливый и обходительный, Анаксагора так раздражает его Забота — с большой буквы и в избытке, — однако сейчас он лишь снисходительно усмехается. Лижет верхнюю губу, ерзает на месте и слегка прогибается, прижимаясь ширинкой к ширинке бывшего студента.       — Нормально. Продолжай.       А он так и глядит на него: сверху вниз. Разумеется, Анаксе не в первый раз приходится говорить с ним, задрав голову, но никогда ему не приходилось говорить с кем-либо, лежа на столе. И чтобы на него смотрели, нависнув, и спрашивали Вам Удобно? таким сладким голосом, что начинает тошнить. Желудок скручивает в тугой жгут и подбрасывает к диафрагме, Анакса делает вдох, сдерживая дерущий глотку спазм, и выдавливает пригоршню сил на очередную ухмылку.       — Все нормально, Фаенон. Я же сказал.       Сам же он думает о том, как бы его не стошнило на собственную одежду и темно-зеленое сукно, плотно натянутое на столешницу. Не то чтобы он презирал Фаенона или раздражался из-за каждого его вздоха, — нет, об этом и речи быть не может, — просто его приторность, его правильность и Отточенное Чувство Справедливости то и дело вызывают у Анаксы изжогу.       Он как главный герой дрянной прозы: весь такой лощеный и без изъяна, Истина в Последней Инстанции. Выглядит ранимым и доверчивым, но отнюдь: Фаенон далеко не такой.              Анаксагор давно в курсе.       Чего стоит одна ухмылка, способная разверзнуть небеса, и увесистое дыхание: такое же тяжелое и упругое, как его грудь. Широкая.       Массивная       Мускулистая.       Можно побыть романтиком и помечтать о том, что пространства за этими ребрами с лихвой хватит на доброе необъятное сердце, но Анаксагор не из романтиков. А сердце у Фаенона не настолько доброе, раз уж на то пошло; как минимум не настолько, чтобы его можно было причислить к лику святых.              Ладно.       Нахмурившись, Анакса вновь прогибается в пояснице. Лежать на столе неудобно, а на бильярдном столе — неудобно вдвойне за счет диковинной конфигурации, из-за которой бедра Анаксы приподняты, а бортик нещадно терзает позвонки. Ощущение, будто микроны чувствительной кожи сдирает вместе с рубашкой — сдирает, трет и измельчает в труху, извращая в липкое месиво, — и Анакса снова.       Хмурится и ерзает, едва доставая до пола носками ботинок.              — Прошу вас, не двигайтесь.              Устроившись между разведенных ног, Фаенон наклоняется и плавно опускает кий поперек узкой груди. Анакса прикрывает глаза.       Задерживает дыхание.       Фаенон тоже.       Наклоняется ближе, едва ли не касаясь грудью впалого живота, нацеливает наконечник на шар и ударяет. Мимолетное скольжение дерева между пальцев, глухой уверенный стук — и стрекот загнанных в лузы шаров, сгинувших кто куда: по всем направлениям. Длинная широкая ладонь в перчатке несильно давит Анаксагору на грудь, кий зажат между фалангами, а та его часть — шафт, кажется — слабо касается распаленной щеки.       — Кажется, получилось.       — Надо же, — Анаксагор легонько двигает задом. Что и говорить: любая его мысль — о чем бы сейчас ни подумал — мгновенно изнашивается и истончается, путается, стягиваясь узлом в тугое Мне-Некомфортно.       Душно и жарко. Страшно зудит теснотой отовсюду, болит и трет, — а теперь еще и это лицо. Прямо над ним.       — Уговор есть уговор, верно?       — Разумеется.       Жвачное дыхание, запах с отворота черной рубашки и ухмылка: та самая, что способна разверзнуть небеса да сожрать, не разжевывая, солнце. Сожрать и проглотить, обрекая весь мир на вечное прозябание в колкой недружелюбной тьме.       Его взгляд выворачивает наизнанку и прошивает насквозь, ударяя невидимой иглой расчетливо и метко. Уверенно и неприлично ловко — и надо же, чтобы Анаксагору взаправду захотелось оказаться к кому-то пришитым.       — Тогда будьте верны своему слову, профессор.       Бархатная тьма его голоса убаюкивает. Фаенон слегка понижает тон, вкладывает аккурат в ухо, наклонившись к Анаксе так близко, что жарким дыханием сдирает кожу, и проговаривает каждое слово ясно и четко. Он чеканит их, пуская по слуховому каналу, и подтаскивает уголки губ кверху.       Он обнажает острые клыки.       Давит ладонью в перчатке где-то под мечевидным отростком — и Анаксагор робко вбирает в грудь воздух, слабо пихнув каблуком булыжную икру.       — Тебе не нужно просить меня об этом, Фаенон.              Этот парень не так однозначен. Говорит всегда сладко да готов услужить, словно пес-переросток: до неприличия вежливый, внимательный, внимающий. Его доброта — стопроцентный сахар на зубах, скрипит и кромсает эмаль, а небо, что запеленали в огромные радужки, никогда не мрачнеет за вереницей туч. Его глаза привыкли глядеть на мир в каком-то сияющем, выкрученном на максимум фильтре, однако Анаксагор знает, что погода по этому прогнозу не всегда бывает ясная.       Что мягкость его по большей части блеф. Либо мимикрия, которой нет равных.       Либо нечто еще — и Анаксе нравится это в нем; нравится искренняя неумолимая сила, что шпарит от сердца, и охотничий прищур, из-за которого даже у него, видавшее всякое, мороз по коже. Бескомпромиссное желание добиться своего полирует острие ухмылки, что вспарывает укромную полутьму — и это все тот же Фаенон.       Дотошная греза о том, чтобы схватить Анаксагора за горло пульсирует в жилках на тыльных сторонах ладоней — и это все тот же Фаенон.       Въедливая мысль о длинных волосах Анаксы, которые неплохо бы скрутить в кулак и дернуть на себя, резвится у него за плечами — и это, черт возьми, все тот же Фаенон.              Фаенон-праведник.       Фаенон-Я-Помогу и Фаенон-Вы-Можете-На-Меня-Положиться.       Фаенон, из чьих следов на земле даром что цветы не растут. Пытливый святоша…       …или же?              — Будьте добры тогда исполнить мое желание целиком. Профессор.       — Только после того как ты уберешь свою махину и дашь мне подняться со стола. Я, знаешь ли, уже не в том возрасте, чтобы проявлять чудеса акробатики… да и спорт никогда не был моей сильной стороной — в отличие от тебя.       Анаксагор усмехается, сжимает кулак и легонько стучит им по крепкому плечу:       — К тому же, я уже ног не чувствую. Судорогой сводит. Поэтому отойди и дай мне подняться.       Изогнув бровь, Фаенон не отходит. Лижет верхнюю губу.       Соскальзывает ладонью по животу Анаксагора, спускается к паху и, замедлившись, гладит его кончиками пальцев: как бы нарочито-нечаянно. Ненароком.       Мягкий лоскутный ветерок, что шлифует самые чувствительные места — и он такой же, со своими ослепительными щенячьими глазками:       — Не чувствуете?..       Анакса закатывает глаза. Неожиданно, но прикосновение жарких пальцев — а их тепло он чувствует даже через ткань — ощущается уж больно приятно; слишком приятно, если учесть, что Фаенон не давит ими и не сжимает. Лишь гладит, внимательно рассматривая бескровное лицо, — и может поэтому Анаксагор так реагирует?       Может, есть что-то в его глазах, в его Внимании нечто интимное и наэлектризованное, патовое и в чем-то вычурное, фатальное и цепляющее, из-за чего сердце начинает заходиться? Из-за чего Анакса, давно ничего подобного не испытывавший, ощущает давно позабытый трепет и хватается за запястье, направляя обширную ладонь ниже? Быть может прячется под его ресницами Нечто, что сдувает пыль с воспоминаний о том, какого это, мол, — возбуждаться? И нечто, что выскребает со всех углов остатки профессорского вожделения? Ведь если подумать, у Анаксагора так давно не было секса, что он уже и не помнит, когда в последний раз видел свою эрекцию.              Сейчас же она отчетливо тяжелеет в громадной пятерне. Ласковые пальцы проминают ее, едва касаясь, а Анаксагор краснеет, будто старшеклассник.       И вдавливает ногти в запястье Фаенона.       Настолько широкое, что полукруга его пальцев — большого и указательного — едва хватает, чтобы обхватить повыше запястных костей. Все в этом парне с какой-то геркулесовой прибавкой: рост, вес, мускулатура.       Анаксагор усмехается и стискивает его руку сильнее.       Фаенон ведет ладонью туда-сюда:       — Вы правда ничего не чувствуете?       — Я говорил про ноги, а они у меня чуть ниже…       — Вот как. — Фаенон слегка отстраняется, рассматривает пару мгновений чужой стояк и улыбается. — Но мне бы хотелось сыграть еще партию.       — Только без меня.       — Профессор.       Обворожительное щекастое лицо мгновенно меняется, становясь бесстрастным. Будто маску нацепили — непроницаемую, не пропускающую ни малейшей эмоции. Глаза — ястребиный высверк. И даже голос меняется: выравнивается, вытягивается и тускнеет, становясь серым и сияющим, как хирургический инструмент под светом лампы в операционной.       Голос становится скальпелем — и им же Фаенон вот-вот выпотрошит Анаксагорово нутро.              — Профессор, уговор есть уговор. Вы проиграли. Я же хочу свое желание.       Анакса сглатывает, рассматривая Фаенона снизу вверх:       — Может, перейдем ко второй его части? — Рассматривает его и улыбается, пытаясь сгладить углы. Отвести нацеленное ему в глотку мелкое лезвие. — В самом деле: твой профессор хотел бы… поменять положение. Ноги затекли. Ну не могу уже, дай подняться.       — Вы бываете таким ворчливым.       — Ты только сейчас заметил?       — Нет, сейчас я решил сказать об этом вслух.       Анакса смеется: тихо и немного рассеянно. Фаенон опускает руки ему на ляжки, разводит их и легонько подтаскивает профессора к себе; в ответ тот издает сдавленный хрип. И прогибается.       Бортик стола врезается в новое место: повыше копчика.       А там, куда он таранил раньше, теперь саднит фантомое давление дерева. Точно синяк будет: от середины спины до самой задницы.       Черт возьми.       — Один поцелуй, и я дам вам подняться.       — Идет.       Снова играет в милашку. Прихорашивается, стараясь выглядеть достойно, — однако маска тут же трескается, а небо-без-облачка, закольцованное по трафарету радужек, натягивает на себя унылый серый пиджак.       Хмарь и предгрозовое противостояние.       Не иначе как сверкнет пару молний.       Хирургически-серый меняется на сизый, а острота, притупившись, пропадает; по крайней мере пока. Анаксагор выдыхает и жмурится.              Блеклый желтушный свет, приправленный пылью, подкрашивает белую кожу и сукно цвета рассыпанных изумрудов. Пока Фаенон убирает кий и возится с перчаткой на левой руке, Анаксагор — чтобы отвлечься от ноющей поясницы и онемевших стоп — вспоминает химическую формулу изумруда.       Ее название.       Алюминиевый силикат бериллия.       Когда Фаенон приближается вновь, раздвинув худые профессорские ноги, он успевает прогнать формулу во второй и в третий раз, — а на четвертый его целуют. Поначалу неловко чмокают в уголок губ, затем в губы, слегка приоткрытые, и просовывают язык между зубов. Анаксагор раскрывает рот шире, наклоняет голову и, притянув к себе Фаенона, ощущает как тот постепенно заполняет его.       Как он тянется к нему и целует: глубоко и вязко.       Как, навалившись, очень старается — почти трогательно, — а Анаксагор целиком фокусируется на его губах, языке и пирсинге в нем, обнаружить который он одновременно ожидал и не совсем. Но приятно.       Хоть и немного странно, инородно.       Непривычно — как и резкие перемены в его, Фаенона, настроении. Анаксагор флиртует с тьмой в его душе, что постепенно обнажалась под всеми покровами, — и ему это нравится. Нравится, когда Фаенон проявляет характер и доказывает наличие стержня в своем хребте — вместо извечного желания всем угодить и быть удобным.       Такой весь обаятельный, милый.       Воздушно-сахарный.       Блевать тянет.              — Профессор, — шепчет Фаенон, чуть отстранившись; его лицо — ансамбль румянца и слюны на губах, — еще.       — Ненасытный.       Мучительно медленное притирание необъятных мясистых бедер — пытка. Анакса протягивает руки к упругим ляжкам и хватается за них, цепляясь ногтями за брючные швы. Он царапает их, намертво впечатывая в себя бывшего студента, и обхватывает ногами его лодыжки. И ухмыляется:       — Сначала покажи язык.       Фаенон повинуется. Высовывает язык, и Анакса с интересом рассматривает мелкую серебристую штангу. Инстинктивно ему хочется податься вперед и лизнуть ее; хочется лизнуть ее и вобрать в рот, осторожно посасывая, но он сдерживается.       И говорит:       — Ну надо же.       — Мне всегда нравились проколы в вашем ухе, — отвечает Фаенон, пока Анаксагор несильно мнет его массивный зад. — Пусть вы и не носили украшения, но мне нравилось, что у вас их несколько… почти на всем хряще.       — Да, их пять. — Анакса чуть поворачивает голову, убирает волосы и демонстрирует левое ухо. — Хотя серьги, как видишь, лишь в трех.       Фаенон бережно, будто боясь вздохнуть над хрупкой реликвией, дотрагивается до холодного хряща. В свою очередь Анакса отстраняет руку от его бедра, но ногами по-прежнему держит длинные икры.       — Красиво, — отзывается Фаенон, у которого тоже проколото левое ухо: теперь понятно почему. — Вам так… подходит.       — Это всего лишь дырки в ухе, сделанные по молодости.       — Но вам идет.       — Так, все, — вяло толкнув его, Анакса с трудом поднимается и усаживается на краю стола. — Хватит с меня. Ног уже не чувствую.       Все, что крепится ниже пояса, сводит страшной судорогой. Будто ваты под кожу напихали, перерезав к тому же нервные окончания. Вздохнув, Анаксагор жмурится; чувствительность всегда восстанавливается мерзкими отрывистыми наплывами, будто кто-то грубо отсоединяет-присоединяет провода, что искрятся и топорщатся во все стороны. Шквалистый импульс таранит под кожей, скребет вдоль костей, выстреливая туда-сюда сотней киловатт, и наконец отпускает.              Анаксагор потирает затекшую шею.       — Странные у тебя желания: сыграть в бильярд прямо на мне.       Фаенон цокает языком. И, оперевшись о бортик, приближается к профессору:       — Мое желание помочь всем и каждому в свое время вам не пришлось по душе.       — Скука.       — А бильярд?       Анаксагор закусывает губу. Он не собирается потакать этому паршивцу — будь тот хоть трижды соблазнительным, — однако не может игнорировать постепенное соскальзывание со своей вершины. Время и обстоятельства швырнули его под интересным углом — выпутывайся как хочешь, — и он, пытаясь балансировать на размякшей почве, старается не полететь кубарем вниз.       В бездну.       Фаенон ухмыляется — и Анакса видит в нем то, что его так бесконечно пленит. До дрожи.       — Бильярд интереснее…       — Заслужить ваше расположение — задача со звездочкой, — говорит Фаенон, бережно опуская пальцы на талию Анаксы. — Но мне нравится, что с вами так сложно. Невыносимо сложно, я бы сказал.       — Ты с ума сошел.       — Не исключено.       Краткий обмен любезностями прибавляет сил. Невесомо погладив поясницу Анаксагора, Фаенон стискивает ладони вокруг точеной талии — и в длинных необъятных пятернях, в цепком хищном хвате, что позволяет лишь робко вздохнуть, Анаксагор чувствует себя слабым. Уязвимым.       Мелким и крошечным — и колоссальная разница в силе и весовой категории приятно щекочет нервы. Прикрыв глаза, Анакса улыбается; наклоняет голову, позволяя себя сжимать-разжимать, и легонько касается костяшек Фаенона.       Тот держит его — и его большие пальцы смыкаются на худом животе. Фаенон бережно трет подушечками, проскальзывая по рубашке, и медленно протаскивает оставшиеся пальцы вдоль позвонков.       — Как бы не сломать ее, — шепчет, с интересом рассматривая талию Анаксы.       А он усмехается:       — Не сломаешь. Я не настолько хрупкий.       А ты не настолько приторно-милый, каким кажешься на первый взгляд — думает про себя, прикусив язык. Если Фаенон чего-то захочет, если он на что-то нацелится — он и по головам пойдет, Анаксагор знает; знает, потому что той же породы. Беспринципный, упрямый и себе на уме, с одной только разницей — он эгоист, а Фаенон костьми ляжет, чтобы помочь другому; по крайней мере, такое впечатление он создает. Хотя кости он может перемолоть — не свои, чужие, — или вовсе их не оставить, не оставить и жалкого крошева для урны с прахом; изничтожит все начисто, есть это в нем.       Неумолимая внутренняя сила и тяга к разрушению.       Почти осязаемая мрачная ирреальность, замурованная в образ славного милого парня.              Однако.       Прямо сейчас Анаксагор рассматривает обратную сторону луны, и не может сдержать ухмылки:       — Хочешь трахнуть меня прямо здесь?       — Боже, профессор… зачем так грубо?       — Если не здесь, то давай хотя бы в кресле?       Закатив глаза, Фаенон резко хватает Анаксагора за подбородок и давит пальцами на щеки:       — Уговор есть уговор.       В свою очередь Анакса, сощурившись, хватает его за горло:       — Я исполнил твое желание.       — Лишь половину.       Ногтями Фаенон впивается ему в скулы.       Анакса же хватается за тонкий черный ошейник и царапает кожу над ним.       — Ну так поторопись, а то я состарюсь, дожидаясь, пока ты решишь что делать дальше.       Царапает и держит под кадыком. Ускоренный пульс, бьющий в клин между большим и указательным пальцем принимает вид какой-то мистической галлюцинации: одновременно здесь и нигде. Топкий ледяной взгляд усыпляет чувство времени, а расчетливый блеск, скроенный из желания и оскольчатой злобы, таранит Анаксагора глаза в глаза.              Анаксу раздражает, что Фаенон так медлит. И что хватает без спросу: хватает и давит на щеки, впечатывая свою руку в архитектуру тонких костей. Из-за него скулы сводит — а Анакса, разозлившись из-за сиюминутной дерзости, поджимает губы. Сжимает руку сильнее на теплой шее.       И хватается за ремешок, царапая его ногтями.       — Так не пойдет, профессор.       — Я просто не хочу заснуть посередине процесса, чтобы не ранить твои нежные чувства. Обидно ведь будет, разве нет?       — О, — Фаенон отпускает заалевшее лицо и приближается к уху под светло-зелеными прядями. — Этого я не позволю.       — Настолько в себя веришь? Похвально-похвально, — Анаксагора жжет изнутри; жжет и распаляет, выводя его дрожь и напряжение в крайнюю степень. Он стискивает кулаки. — Все же недаром ты был моим лучшим студентом. Фае-чан.       Анаксагор флиртует не только с тьмой в его душе, но и нечто фатальным в сердце, чье биение прямо сейчас без преувеличения — судьбоносное явление. Расплавленная сталь в некогда ясных глазах идеально расчерчивает раздраконенное Желание, а по чуть осипшему тону — прямиком в ухо — можно предсказывать конец света.       Опустив пятерню на загривок Анаксагора, Фаенон высовывает язык и ведет им по тонкой шее: такой тонкой, что она целиком умещается в его руке. Чуть запрокинув голову, Анакса выдыхает, а Фаенон поднимается к розоватой мочке, цепляет ее губами, зубами и мягко посасывает, касаясь пирсингом чувствительной кожи.       Чего у Фаенона не отнять — так это грацию существа, что постоянно меняется, подстраивается под обстоятельства, переливаясь подобно хамелеону. Чем-то напоминает притчу о скорпионе и лягушке: о том, что каждый человек верен собственной природе и, чуть что, готов обнажить жало — даже если ему с этой никакой выгоды.       Даже если от ядовитого острия, нацеленного в спину лягушки, пострадают оба.       Потому что это заложено в нем.       Потому что это изначальный программный код, никогда не претерпевавший никаких изменений. И пусть Фаенон дважды, трижды будет обаятельным, ему не по силам вырвать те корни, что проросли в чахлой глубине сердца — и откуда вилось его врожденное желание подчинить другого.              Обняв Фаенона локтем за шею, Анаксагор прижимается к широченной груди. Позволяет прикусить хрящ, лизнуть его — плотью вдоль раковины — и спуститься к шее, вяло ее покусывая. Каждый раз, стоит Фаенону коснуться штангой в языке, Анакса едва содрогается; он стискивает локоть сильнее, задирает голову выше и прикрывает глаза, чувствуя скольжение гладкого влажного пирсинга рядом с пульсирующей артерией.       Его нажим, движение и тепло — сладостное примирение. Только что Анаксагор терпеть не мог этого сорванца и не на шутку распалился, а теперь подтаивает с краев, прозябая в пронзительно-чувственных объятиях. Бессовестно отдается на растерзание резво подкатившей похоти, из-за которой уже невозможно соображать.       Или возможно, но с переменным успехом.       Не суть.       Отлипнув от расцелованной шеи, Фаенон ему скалится:       — Отвечая на ваш предыдущий вопрос: да, я буду трахать вас прямо здесь. Вам ведь нравится, когда над вами нависает кто-нибудь по-крупнее до по-сильнее, верно?       — Не зазнавайся.       — И не подумаю.       Вздох. Следы от поцелуев на алебастровой коже и пытливое изучение чужих чувств: Анаксагор чувствует все это нутром, на уровне внутренних сенсоров. И куда только делась его устрашающая приветливость, скажите на милость?       Анаксагор улыбается, чуть склонив голову, и хоронит плотно утрамбованный вопрос в глотке.       — Ладно, — произносит, — хватит болтать.       И соскальзывает со стола, впервые за вечер опустившись на ноги. Спуск этот дается нелегко, но жить можно; тело возвращает прежнюю подвижность, затекшие конечности наливаются кровью, а все крепления-соединения в худосочном костлявом ансамбле плавно восстанавливают работу.       Анакса бегло разминает шею, переминается с ноги на ногу и, поочередно стащив туфли, наступает на ботинки Фаенона. Поднимается на носках.       Обнимает его за горло, наклоняя к себе, и Фаенон понимает профессора без слов: подхватывает под бедрами, поднимает и относит к креслу.       Уговор уговором, но Анаксагор на сто процентов отпахал загаданное желание.               А еще он до неприличия легкий.       Весит всего ничего, Фаенон словно воздух несет; и с ним же опускается в кресло, усаживая поверх тугих бедер. Сиюминутная заминка — странный заторможенный сон, пока они рассматривают друг друга словно впервые увидели — и спонтанный, смазанный поцелуй: сплошь неровные движения языка и губ. Ладони, что некуда деть — и хаотичное движение ночи, расплескавшейся, будто опрокинутая банка чернил.              Скользнув рукой вдоль костистого хребта, Фаенон приглаживает длинные пряди. Волосы Анаксы, собранные в низкий хвост, на удивление тугие и тяжелые.       А поцелуи с ним выворачивают любую фантазию наизнанку: что и говорить, а никакая греза не заменит то, что в реальности.       Фаенон медленно стаскивает заколку с волос профессора. Распускает их — и тут же запускает распахнутую пятерню, неторопливо расчесывая. Прохладный язык в его рту двигается сбивчиво и упруго, и как только Фаенон проделывает свою микро-манипуляцию с волосами, он неторопливо проскальзывает проколотым языком по чужой плоти. Анакса целует его, придерживая за щеки, и нависает сверху, пропустив мягкие мочки между пальцев.       Левой рукой гладит гладкую кожу.       Правой — играется с проколами в хряще, бережно двигая черные серьги.       — Разве я разрешал тебе трогать мои волосы, Фае-чан?       Звучит строго, но ухмыляется. Отнюдь не из любви к Строгости он это делает — просто так привык. Фаенон давно заметил: чем сильнее волнуется Анаксагор, тем надменнее становится, это для него своего рода защитный механизм. Наклонив голову, Фаенон улыбается; губы у него тяжелеют от чужой слюны, лицо жжет румянцем, а очерствелый излом, в который произрастает усмешка профессора, дразнит и забавляет. Несильно стиснув хвост в кулаке, Фаенон тащит его назад — и Анакса, покорно запрокинув голову, тут же прикрывает глаза.       — Помни свое место.       — Я и не забывал.       — И не дерзи мне.       Фаенон облизывается. Тянет волосы дальше, мнет их и накручивает на кулак, держа Анаксагора намертво.       Крепко, бойко.       Неуловимая призрачная красота профессора, ткавшая лицо и тело, обнажается под совершенно новым углом — и расцветает в полукруге желтоватого луча, бьющего откуда-то из-за узкой спины. Фаенон осматривает Анаксу и сдавливает кулак крепче; осматривает и разводит ему ноги; осматривает и приближается к обнаженной шее с ощущением, будто его самого раскрутили на центрифуге, — и он делает все это, толком не осознавая что к чему. Изнутри Фаенона подтачивает ошалелое желание, но на что оно похоже — он толком не понимает; с ним такое впервые.       Впервые, чтобы он испытывал нечто серьезное.       Впервые, чтобы его влекло до того, что зубы скрипят и челюсти сводит.       Впервые, чтобы ему хотелось одновременно уничтожить эту красоту и сберечь ее — и разница во мнениях, в температуре возникших контрастов, немного сводит с ума.              А профессору как будто все происходящее доставляет удовольствие. Посмеиваясь и поглядывая на него сверху вниз, он отправляет сердце и тело Фаенона на переплавку — и при том ухмыляется, играясь с ним и не позволяя до себя дотронуться даже в качестве утешительного бонуса.       Хотя это ненадолго.       Его Разве-Я-Разрешал-Тебе-Меня-Трогать? — и все такое.