Комендантский час

Мрак. Отрицательный показатель света. Тело, изможденное усталостью, куталось во тьму, как на эфирное ложе, растворяясь блаженным чувством расслабления. Давно мои мышцы держались так дольше полутора часа? Кажется, последний месяц я только и делала, что тягала мечи, демонстрировала стойки, рылась в бюрократической мишуре и давала щей нерадивым новобранцам. Дозволенность лишний раз зевнуть – непомерная мне роскошь, которая сейчас у всякого в дефиците. Каждая минута на вес золота – такова жестокая суть военных времён. Ленишься – подставляешь лицо врагу, а уж он-то будет внимать твоим оправданиям. Работаешь – обеспечиваешь хоть крупицу гарантии благосостояния завтрашнего дня. Собственно, тому я и следую. Следую, властвуя лицом народа Саимириэно. Или, как теперь вернее выразиться – опекаю. Я и моя армия. М-да... Угораздило же меня уснуть прямо на рабочем месте. Завтрашний и сегодняшний вечера обещают иную облаву бессонницы... Новоприбывшие трудовые будни опасно коррелируют с рабством. Даже сейчас, вместо того, чтобы отдаться самозабвенной истоме, я не отпускаю самоконтроль и заставляю себя мыслить, видимо, уповая на работоспособность обмякшего мозга. Бессмыслица. Знаете, когда организм столь близок к истощению, сны варьируются между двух лагерей: глубокий, беспамятный, и второй – такой, в котором я пребываю – я бы его окрестила "энергосберегающим режимом". Да, хорошее сравнение. Внешне сомкнутые веки, тяжёлое неподатливое тело, но боевая готовность внутри. Нет... Надо из этого выбираться. Дневной свет ударил по сетчатке глаза ослепительной золотой вспышкой. Тюль, льющаяся вдоль хрустальной стенной кладки, напоминала трафарет, через который лучи рисовали причудливые узоры на полу. Ниши, декорированные под вместилище глиняных горшков с гербариями, обрамляли пустующий зал заседаний; вокруг них вились лозы, достигая потолка. На крючковатых стеблях свисали лампады и серебряные кадила. Встреча кончилась порядка сорока минут назад, и монотонная сортировка напечатанных бумаг, кажется, пала не лучшим выбором новой работы. Мозг воспринял отсутствие острых дум сигналом "пора спать", и вот – я лежу, зарытая головой в груду документов. Весьма... Компрометирующее положение, надо сказать. Особенно при незакрытом входе. Надеюсь, видок не послужил зрелищем для глаз какого-нибудь проходящего мимо доходяги. Хмм... Помогло взбодриться бы нечто активное, физически энергозатратное, вроде стажировки войска или тренировки в поле... Точно. Этим же и займусь.

***

Ватные ноги волокли моё тело вдоль кристальных чертогов главной галереи замка Мьенори-Син, окаймлённых монументальными рядами девственно белых колоннад. День снаружи багровел вечерним заревом, обливая зеркальное покрытие пола пунцово-рдяным свечением – время подгоняло комендантский час, посему всякому придворному по заветам дворцового устава подлежало давно скрыться за дверьми своих покоев. Я оглянулась – город кипел ничем не удручённой жизнью; казалось, нетронутый военным вздором и случайной весточкой. Мысль грела душу получше одеял или теплого чая, вещая одно – усилия мои не идут вотще. И этого было достаточно, чтобы продолжать. Мой взгляд пал на пол, и я вскользь оглядела свое отражение. Лиловые волосы, сплетённые тугой тонкой косой, безнадёжно спутались; пряди повылезали мелкими петухами из упругих звеньев. За недостатком времени на цивильную стрижку волосы сильно отросли и стали неприятно шлёпать бёдра во время ходьбы – не столько из-за скорости, сколько потому, что всегда были лёгкими и поддавались слабейшему ветру. Я в очередной раз пообещала себе сыскать часок срезать хотя бы дециметр. Сейчас, впрочем, беспокоило скорее то, не отпечатался ли на лице след вездесущей канцелярской утвари, посредь которой я дремала. Я попыталась стереть усталость с глаз и ускорила шаг. Передо мной возникла дверь, украшенная белой кружевной отделкой и резным фронтоном. За минованием неё моя фигура оказалась во внутренней, жилой части замка – там, извне, покажется частная арена испытаний боевых совершенств – мой пункт назначения. Роскошные люстры бросали россыпь белых крапинок вдоль стен, ухватывая тусклый свет из обрамлённых ставнями высоких окон. Мой взгляд, доселе скользящий по блеклым фрескам, уловил искру. Я обернулась: там, сбоку, за поворотом нисходил слабый шлейф розоватого света. То было странно, ибо подобные развилки редко снабжены достаточно обширными окнами. Недолго думая, я завернула к его источнику. Коридор уходил в тупик, мимо одних единственных ворот. Свет сочился из приоткрытой створки, градусов на шестьдесят – достаточно, дабы шлейф растирался дальше ответвления к основному коридору, но скудно, чтобы разглядеть обустройство жилища. Сам факт дозволенности гулять свету вне личных покоев владельца перечил незыблемым правилам комендантского часа. Я, как хозяйка сего дворца и руководитель его конституции, наречена отчитать хулигана, да некая неуверенность сковала мои нервы, противодействуя рождению внушительных замечаний (если моя фигура не была "внушительной" по факту собственной должности). Стараясь избегать лишних шумов, я подкралась ближе. Благо, акустика здесь была не такой бездонной, как в главном коридоре, поэтому добиться незамеченности задача предстояла нетрудная. Притулившись, ограждённая закрытой створкой, я осторожно высунула голову. И обомлела. Солнце садилось медным диском посередь сивой выси и полымя догорающего дня. Свет, низверагющийся пейзажем с панорамных высот окна, заполонял комнату прожектором на подиуме её центральной фигуры – девичьего силуэта в центре широкого ложе на низком каркасе. Волосы ниспадали белокурыми волнами низ спины и длинных бедер. Над ними мерно взнесались тонкие руки со сцеплённым в пальцах золотым гребнем: вверх-вниз, рассекая пряди мириадами серебристых нитей – плавно, гипнотически, вновь и вновь по тому же маршруту. Я видела фарфор её мелькающих в локонах плечей – бледный, отдающий сиянием вдоль контуров; спину – стройный, худощавый стан, облачённый ситцеобразным льном василькового неглиже. Свет, проникающий сквозь светлую ткань, обнажал линии узкой талии и нежный изгиб расширения копчика. Картина предстала воплощением самых, известных мне, чувственных поэм; домашней, непринуждённой – посему несоизмеримо чарующей, глубоко интимной. Лёгкость, сквозящая в каждом микродвижении девушки, поражала грудь волнами чувства свидетельства чего-то столь личного, что захватывало дыхание. Что само сердце сжималось, боясь потревожить сию сакральность громом биения. ...И тогда девушка обернулась. Движение было резким в сравнении с предыдущими, размеренными, но целиком спланированным. Волосы, взмыв по инерции косой волной, открыли её лицо, подобно занавесу. Мягко очерченная дуга бровей едва заметно дёрнулась вверх. Губы – тонкие, плюшевые, приоткрылись, розовея млечно-персиковыми лепестками цветка. Всякие черты этого лика были подобно кукольным: миниатюрными, нежно-девичьими, юными, но тронутыми следом вековой усталости. Не такой, какая моя, нет – протяжённой, почти хронической, скапливаемой капля за каплей течением эонов лет. Больше всего выделялись глаза. На меня уставились пара больших овальных блюдец. Я отшатнулась: нутро, преисполненное поэтичностью недавнего действа, захлестнуло лавиной пуще возвышенных образов: Виделось, будто их донца мерцали небесными сводами, плескались водами исконно безмятежных рек. Светлая голубизна взирала яснее последождевых дней, глубже са́мой бездонной синевы – бросая взгляд, что своим падением даровал мир, усмирял жесточайшую невзгоду. Кощунство назвать оные очи односложно, "голубыми". Наглое, безбожное кощунство. Они не держали злобы, одобрения, даже искры удивления – казалось, их владелица, осевдомлённая моим присутствием всё время моего за ней наблюдения, просто позволяла этому происходить, пока ей то не наскучит. Или – осмелилась допустить мысль я – она ждала меня. Ждала, чтобы усладить взор, не видавший ничего эстетичнее пустынных полигонов да полей, усеянными трупами, уж верно последние полгода. Благословение или искушение? – Стоишь в проёме. – зазвучал голос, и я вздрогнула, словно сбитая силой его вибраций. Тихий, спокойный тон возводил оплот интимности, выстроенный вокруг нас, в полномасштабную цитадель – кирпич за кирпичом, камень за камень, баррикадируя без надобности запирать вход. – Разве созерцать – достойный удел прерогативы её преосвященства владычицы Саимириэно? Уголки её губ задрались небрежной улыбкой. – Мой матрас тебя ждёт, Са́рфоно. Проходи же внутрь. Мозг ещё обдумывал предложение, тогда как ноги, точно движимые магнетизмом девушки на ложе, тронулись вовнутрь. Ворота позади спины захлопнулись глухим щелчком. Шаг, широкий и неуклюжий, поднес меня через порог на помост главного лица его площади, но тотчас прервался, остановившись в почтительных паре футах возобновившейся дистанции. – Что вы... Что вы здесь делаете? Это гостиничное крыло, здесь не место таким как... Я осеклась непроизвольным сокращением гортанных мышц. Тщаниями сглотнуть неуклонный ком был урезан остаток фразы, что сейчас, вопреки справедливости возникновения, чудился глупой околёсицей – не то по сути своей очевидности, не то абсурдности. Девушка полностью развернулась к двери. Её черты, пав под угол лучей восходящей луны, обрели скульптурную чёткость. Вышли из-за сокрытия теней крохотные морщинки в уголках глаз. Светом омылись прожилки у зрачков: светлые и тёмные, длинные и короткие, зеленоватые и синеватые. Видимость вобрал и след отмеченной мной усталости: взгляд повзрослел, набрал мудрости, зрелости, но не потускнел – ни в коем случае. Не было на свете ярчайшего огня, что пылал в этих светлых омутах. Лунки ключиц с яремной впадиной огрубели контрастом алебастровой кожи и полумрака вокруг. Я проследовала неброский вырез её скулы к шее, плечам, ниже... Да помилуют меня небеса. Мне захотелось зажмуриться, закрыться ладонями, хоть промыть глазницы святой водой! О, боже... Чувствовалось осквернительным лишь взирать, быть удостоенной лицезреть это столь открыто, по чистой воле освящения и, кажется, самой девушки. Я видела ее фигуру всю. Ночнушка, сотканная неплотно и тесно, облегала линии её тела и подчёркивала достоинства излишне детализированным акцентом, оставляя ничтожно малое воображению. Некоторые места под покровом богохульственной ткани оказывались налицо, выставленные напоказ самым вульгарным, непристойным образом. С каждым неотвратимым падением моего зрачка туда, я словно исполнялась скверной и возвышалась духом одновременно. Разум, сварившийся неподъёмным трудом до состояния какофонии и перманентного бреда, внезапно прытко, с поражающим фокусом поглотил вид просвечивающейся груди девушки. Она склонила голову, отчего каскад прядей у висков заслонил предмет моего искушения. Я подскочила назад. Стыд захлестнул лицо молниеносной краской; взгляд судорожно взмылся ввысь, к лицу, сбегая с порочной точки, чтобы обнаружить его сощуренным безошибочно знающей улыбкой. Плечо девушки дрогнуло – длиннопалая рука вознеслась близ моего туловища; торс выгнулся навстречу. Сей раз инстинкт дал трещину и, сколь не терзал меня страх прикосновения, я застыла, заворожённая приближением. – Всякое божество познает мудрость близостью людскому и житейскому. Этот номер... – Ноготь её свободной руки провёл невидимый узор на поверхности ложа. – ... Уютный. Весьма аскетичный. Прямо как ты. Короткий рывок пальца уткнул его в мою грудь – прямо над трепещущим сердцем. Слои одеяний, не способные устоять вибрациям, содрогались гулким ритмом и натягивались точкой давления эпицентром буйств. Девушка выдержала паузу, дабы отдать ревизию моей реакции. Толчок эрегировал все фибры моей души, позволяя впитывать его реальность иссушенной губкой. Ее плоть доселе чудилась мне сродни облачного массива – объёмного, материального с виду, но совершенно бесплотным на ощупь. Я была шокирована вобрать не что иное, как твёрдость. Телесность. Ещё сильнее поразилась только собственным откликом – эйфорической негой, смутной тоской и жажде заполучить больше – словно урезая нечто полноту всех этих эффектов. – Не изменяешь старым стандартам даже властвуя престолом. – Палец обвёл контур шва моего скромного камзола: деликатно, едва касаясь, вида невинного изучения дизайна. – ... Практичность и удобство в добротности, не осквернённой излишествами. Ценное качество. Её бёдра приподнялись. Рука легла плашмя поверх солнечного сплетения и, растопырив пальцы, чуть сжала ими островок ткани, окуная грудь зыбью нежности и... Не в физическом смысле "тепла". Скорее, нектаром чистой духовной услады, концентрацией самого, что ни есть, счастья, расщеплённого на мельчайшие энергетические частицы. Тонкая кожа обрисовала хрупкие суставы кисти; вены вились сивыми реками из запястья к тонким пальцам. Я ненадолго отвлеклась от дурмана нового прикосновения; мозг забредил тревожной мыслью: как эта хрупкость пробежала все грозные мосты, незамеченная недругом? – Ученик превосходит учителя, Сарфоно? Я, будучи самой правителем Эно, грешно злоупотребляла помпезностью. А у тебя либо стальная выдержка... Её веки прикрылись – она будто рассматривала меня впервые: пристально, как диковинную жемчужину; удивлённо, словно будь эта жемчужина ей подношением. –... Либо поистине изысканный вкус. – Госпожа Нитемо-Ми... – Я пошатнулась вперед, прежде чем накрыть её ладонь своей – дрожащей и обледеневшей. Голос сорвался хриплым лепетом, зрачок метался от черты к черте, одна хрупче другой, никак не решаясь спрыгнуть с их носителя. – Вы... Почему вы не оповестили меня о своём визите? Нынешнее время для вас опасно, и так странствовать... Без охраны, без посольства, без... Никаких наёмников! Это недопустимо, госпожа! Ваше тело... Я не знала, чем руководствовалась в момент действия; какой эмоцией из затесавшихся в взрывной коктейль. Последнее, чего хотелось – чтобы госпожа видела меня такой: импульсивной, опрометчивой и неучтивой, движимой на поводу у эгоизма. Но я не могла. Я была поражена: нежностью, безграничной хрупкостью её источника, и я тянулась дальше за её горизонтом: вверх, минуя запястье, предплечье... – Вы так... Хрупки. Беззащитны. Заметив вас враг... Ступив кто-либо на ваш след... Вас ведь... Мысль, и без того бессвязная, сорвалась внезапным. Тем, отчего мозг, истёкший в лужу от поступления того заветного тепла, мгновенно заморозился в ледышку. Госпожа выпрямилась и выставила руку навстречу прикосновениям – гибко и подспудно – нарочито выставляя моё обследование за интимный акт. Я сама впоследствии, не то произвольно, не то одурманенная собственной наглостью – самовольно порочить неприкосновенность тела госпожи – безнадёжно сбилась в своих намерениях и попросту сдалась. Выстроенный мной бастион самоконтроля рухнул под натиском штурма чувств. Я обрезала последние нити расстояния, рванув Саяи на себя, и ахнула, поражённая мистическим теплом её туловища. Ум освятила вспышка крайне точного оксюморона. Саяи была Луной, излучающей Солнце. Мои руки крепче вцепились в талию девушки и вдавили, пьянённые позволением, к себе, хотя сами тряслись от благоговения, опаски сломать неосторожностью это субтильное тельце. Оболочка – смертные ткани девушки были прохладными, равномерно нейтральными повсюду. Жар исходил из нутра госпожи Нитемо Ми, точно извергаемый самой её божественной сутью и каким-то образом не опаляющим наружности. Как огонь, заключенный в навечно холодном кубке. Из уст той зазвенел приглушённый смех. Она потянулась к моей шее, обвивая её, само́й опасно близко склонившись над моими губами, только чтобы прошептать: – Поэтому ты всё время смотрела на моё тело? Боялась сломать? В следующую же секунду, едва я успела моргнуть, Саяи вылезла из-под моей хватки и с неземной грацией попятилась назад, к ложу, чтобы, рухнув на матрас, спустить уплотненные лямки безвольно катиться по плечам вниз филигранным взмахом пальцев. Ткань повлекла за собой лиф – тонкое одеяние пало бесформенной массой вокруг бёдер и колен. Грудь – маленькая, с крохотными светлыми сосками, открылась моему взору, лишённая преград – губительным, неукротимым соблазном. – Протестируй.

***

Мир схлопнулся белой вспышкой. Я не помнила себя. Не помнила единственный, теперь твёрдый и стойкий шаг, что предоставил меня преклоняющейся напротив сидящей фигуры Саяи. Не помню руки, бродящие по покатым изгибам девушки со странным миксом гремучей страсти и пиетета, точно принимая объятия святого идола. Стократно обострившаяся сенсорика предавала разум прытью наваждения – не голода, не вожделения – смертельной жаждой окутать тело передо мной теплом; оказать всю любовь, всё плотское удовольствие, что я способна дать. И я давала. Рот Нитемо Ми испустил шумный вздох, когда мои губы осыпали её шею точечными поцелуями. Я вдыхала её аромат, проводя языком у впадины близ мочки уха – утренняя свежесть облитого солнцем взморья – и книзу, южнее, нечто более эфирное, горьковатое, как лаванда. Её руки, отбросив выбившиеся из косы пряди, обхватили моё лицо, чем заставили оторвать голову. Её голос приятно защекотал моё ухо, когда она наклонилась – ласков, по-наставнически снисходителен, словно будь я поистине не больше полубезумного фанатика. – Твоя ретивость подобает скорее первооткрывателю, нежели исследователю. Поубавь пыл, милая. Дело требует скрупулёзность и полную отдачу мелочам. Вот так... Её ладошка сомкнулась вокруг моей, что поддерживала её вес, держа за талию, и направила её ввысь бороздить собственную грудь невесомым касанием кончиков моих пальцев. – Запомни... Меня. Всю. Какой ты меня желала... Какой ты уверена, что меня помнишь. Я не вслушивалась в текст – не нужно. Звуки, идущие устами девушки, стали моей единственной волей, верным и безотказным гипнозом. Внимательно, неотрывно, я следовала зрачком медленное скольжение наших сцепленных рук, стараясь унять в них дрожь. Бесполезно. Чувство осквернения святыни грешным, самым низменным из бытующих образов расцветало во мне ядовитым цветком, благоухая и охватывая площадь. Я корила и молила себя на большее, уговаривала позволить дать волю чувственным желаниям сполна, но, чем шире я открывала им врата, тем извращённее, извилистей становилось это чувство. Мои пальцы наткнулись на пологий холм севера грудной клетки девушки. Её глаза буравили меня, ожидая реакции, а мой мозг точно потерпел короткое замыкание. Мир вокруг орябел черно-белыми крапинкамм. Я стояла так, трогающая основание левой груди Саяи, окаменевшая под угнетением вороха противоречивых чувств. Глаза едва не сочились слезами. Саяи, опустив ладонь, подставила большой палец под кончик моего подбородка. – Это... То, чего ты хотела? Я медленно подняла голову. Саяи сидела прямо, расслабленно, с легкостью дрейфующей на воздухе пушинки. Её глаза взирали на меня сверху вниз из-под длинных теней светлых ресниц, подобно богине, оказывающей милостыню смертному. Голубые омуты не сгущались желанием – ни ответным, ни даже отдалённо приближенному моему. Я не видела в них ничего, кроме всеобъемлющего знания, спокойствия и странной нежности, почти жертвенностью против моего дерзкого пыла. И вкупе с вихрем, наседающим внутренности снежным комом, затесалась острая боль кольнувшей нутро тревоги необъяснимого разряда. Кожа и волосы Саяи источали слабое свечение в темно-синем мраке, поглотившем комнату холодной пастью. Она казалась человеческим, дышащим светилом. Небесная, прекрасная, неземная. Слишком нестойкая нашему миру, эфемерная, как Солнце, сошедшее мимоходным лучиком посередь заснеженных, не видавших тепла ледников. Будто еще чуть-чуть, и она ускользнёт в небе за крыльями облаков. И мне захотелось вырваться. Разбить иллюзию до её проявления. Выйти из её пределов вон, скрыться от луча в каньоне вечных снегов и льда, за оплотом привычной жизни череды бумаг да схваток. ... или рвануть. Обрушить губы на заветное место что есть всего отчаяния, подвластному человеческому, пометить Саяи "своей" духовно и физически всей пошлостью, на которую способны мои руки. Привязать её хоть единой нитью меж небес и бренной землёй. Но изо рта вырвалось иное. – Нет. – отрезала я, и мои губы захватили губы девушки в неуклюжем, глубоком с первых секунд поцелуе. Саяи застонала, но звук оказался поглочен моим языком, что вторгся в её рот жадным, бесцеремонным исследованием. Нет... Не исследованием – попытками насытиться её ощущением залпом, разом и вовсю; словно утолять жажду, захлёбываясь океаном. Она не сопротивлялась и не отвечала. Больше нет. Только придерживала мои волосы замком собственных рук и отползала дальше на кровати, пропуская мои колени, пока одно из них не расположилось между её бедер и надавило вперед. Я задыхалась; легкие горели, изнывали по кислороду, но поцелуй не прекращался – лишь натиск дитчал, терял синхронность и методичность. Мои губы сминали её в хаотичных столкновениях языка, зубов, оставляя синяки и медный привкус. Я залезла на матрас всем телом, и мои локти упёрлись по обе стороны от её торса. В конце концов, я отстранилась ровно настолько, чтобы заглотить воздух ртом и взглянуть через размыленный слезами объектив на фигуру девушки подо мной. Я не видела ее лица – лишь смутные пятна бело-серой акварели. Я не хотела его видеть. Мне было страшно. Мне было мерзко с себя. Разве это – единственное, что позволит девушке продлить срок пребывания реальной? Разве то – максимум моих полномочий? Я призвана служить опорой, щитом и мечом, так почему я чувствую себя настолько беспомощной? – Саяи... Господи... Я не могу... – Я выгнулась, и мои плечи сотрясли беззвучные рыдания. – Я не знаю, что я творю, Саяи... Только пожалуйста... Пожалуйста, не уходи... Прошу... Мягкое прикосновение к моей щеке заставило меня приподнять голову и лишь мельком, обрывком уловить очертания её улыбки, прежде чем зрение затуманил новый прилив слёз. Факт того, что Саяи улыбалась – не отталкивала, боялась; что принимала мое безумие без сдачи, накатил ком тошноты прямиком в недры моего существа. В её жестах узнавались материнское терпение и несметная мудрость, и от них внутри закручивался клубок жалости. Мерзопакостной жалости к себе. – Ну же. Сделай это. Я не слушала. Я почти заткнула уши, но рывок моих запястий перехватили зажимом большого и указательного пальцев. Кожа Саяи похолодела. Остыло внутреннее пламя. Я развернула голову и упала камнем в море на живот, обессиленная, распластавшись хнычущим, дрожащим нечто из свалявшихся нервов и раскалённой плоти поверх Саяи. Напрягши чувства мною не ощутилось вздымания её груди. Я обвила рукой её талию и вжалась носом в лунку её яремной впадины, а Саяи откинулась назад, чтобы позволить моему затылку прижаться к её нижней челюсти. Её рука прошлась по моей голове. Раз. Два. Третий. Я не умолкала, плач подрывал тишину комнаты громогласным эхом – слишком громкий, слишком эмоциональный, слишком звучный – человечный. Четвёртый перестал стимулировать – ослаб, почти фантомный. Мои волосы не натягивались давлением её ладони. Торс начал неспешно проваливаться вниз – туда, где минутой ранее лежала Саяи. Зазвенело в ушах. Я зажмурилась, пока перед глазами не замелькали мушки и калейдоскоп разноцветных фосфен. Хотелось умереть. Прямо сейчас. Стереть себя с лица земли, испариться в небытие – лишь бы сбежать со свидетельства Её распада. Не замутнённый шумом; чётче, чем то смог бы передать человеческий слух, Её голос разразил мой разум. – А ты по-прежнему пахнешь солнышком. Даже когда плачешь. Помнишь, на том лугу? Ох, твои волосы были все в траве... Шум усиливался, я вжала ладони к ушным раковинам в заведомо тщетных попытках от него сбежать – рефлекс древний, как сама земля. Голова гудела пчелиным ульем, мозг пульсировал в черепной коробке. Казалось, вся я каждой молекулой издавала крошечные вибрации, что друг на друге образовывали оглушительный гул. И среди этого хаоса заиграл Её смех – мелодичный и спокойный, вездесущий и неуловимый одновременно. – Чувствительная, как подросток... Ты совсем не меняешься. Что с поступления на военное дело, что... С того момента. Твоё сердце не знает покоя. Я перестала чувствовать её руку, за рукой – вообще что-либо. Шум да голос. Пустота. – Прошло много времени. Уже давно миновал комендантский час. Ложись спать, Сарфоно. Мы ещё встретимся.

***

Последующие утра начинались с одной и той же мысли: "Я умерла?" И по конец дня вопрос реверберирует эхом, незакрытый. Странно озвучивать неиронично диаметрально противоположные симптомы, совмещённые непостижимым мне образом в моём теле. Наверное, потому я сторонюсь докторов и отвечаю на всякие допросы уклончиво. Что я могу сказать? Нельзя научно изъяснить ощущение собственной души, левитирующей на грани тела, примыкая к коже и бросая эктоплазменные языки извне. Нет сомнений в том, что оглушающее сердцебиение в висках – явственный и красноречивый признак жизни. Я могу, я готова заставлять себя двигаться, имитировать работу, в очередной раз божиться и утверждать себе, что свет в конце тоннеля – это всего-навсего больничный потолок, который я наблюдаю первым делом, размыкая веки. Ведь вопрос в другом. Ничего из этого не внушает мне чувство жизни, какой я её вкушала и смаковала чувственным нектаром бытия. Ощущений. Радости, ненависти, горечи. Эмоций, кои наполняют наши сердца, подстрекая биться и пытать. Я же потеряла чувствительность к любым эмоциональным стимулам. Перестала существовать внутри – только внешне, на автопилоте, роботизированно. Я встаю по расписанию. Работаю по расписанию. Ем по расписанию, без аппетита, без вкуса. Ложусь спать и вижу черноту – давящую и бездонную. А потом снова потолок. Мысль. И так замыкается круг. Ранее были вспышки. Ярости, несправедливости, слёз – к войне, к людям, ко всему сущему; к миру за то, что не смог предотвратить её кончину, что лишил её дыхания, оставив лежать мёртвым мешком истекающей крови с плотью – молодой и прекрасной. Саяи почила героем, защищая свой народ, но была ли достойна ЭТОГО война? Она избегала убийств, всегда, придерживалась дипломатии и стремилась уберечь всех от её воздействий. Её кровь была несоразмерной платой. Самой несправедливой среди всех возможных. Саяи имела армию, имела меня – я клялась отдать свою жизнь, если её падет под угрозу! – так зачем она, глупая, полезла в самый тыл врага?!

***

Новость о том, что Сарфоно, госпожу Мьенори-Син, обнаружили полубессознательной, в лихорадке, на кровати случайного номера гостиничного крыла за отворённой дверью, прогремела по новостным газетам и навела мгновенную всеобщую встряску. Тело предало меня до того, как я успела среагировать, поддавшись под накопленной усталостью. Спустя полтора часа после начала комендантского часа.