Возрождение из разрушения

      Я чувствую. Эти слова всегда были приговором для обмякшей в объятиях ступора перед совершенством девушки. Лэйн видела своими глазами свободный и сложно непредсказуемый мир, и отвергала его. Системы в ее голове, кучи шифров, не поддающихся интерпретациям, множество слогов, застревающих в трахее, — все это набатом стучало по ее разбитой голове, внутри что-то настойчиво гнило, капая в глубины сознания, застревало, не давая возможности ни поджечь, ни выкинуть. Словно устранение была единственная участь для женщины. Она никогда не смотрела на себя с точки зрения «хочу», она видела идеалы, красивые живописные портреты, идеализириующие и превозносящие себя, чтобы с грохотом плюхнуться о землю, изводить тревогами и отвращением несоответствия. Лэйн никогда не смогла бы стать идеальной, ее руки всегда дрожали перед тем как начать что-то новое, вечные сомнения поджидали на каждом шагу. Лэйн отчаянно хотела сдаться, и тут же морщилась от своей слабости.       Доверять своим мыслям, чувствам, переживаниям являлось за гранью. Перепроверять, судорожно бросать на ходу и обесценивать, и доводить до экстаза, до потери пульса каждую деталь вновь и вновь. Она явно помешалась.       Лэйн переворачивает следующую страницу книги, сконцентрированная только на преобладании над другими людьми, их знаниями и навыками, вырезающими на ней марку неполноценной, невыгодно существующей.       Дюжина фэнтезийных миров, уголков расцветающих цивилизаций, так просто утопающих в желании быть счастливыми любого создания, мириады истощенных, но стремящихся накопить силы атомов, взрывающихся и выдернутых из ее же тела в результате надежды стать лучше, заиметь смысл, обозначить свою жизнь не только пометкой в роддоме, извергнувшем ее из чрева как Дездемону, перепачканную в своей красоте. Отвратительно привлекательную. Пошло напуганную. В этом мире не осталось никакого милосердия и надежды обрести первый вздох, женщина перешивает свою кожу в маленьких привычных жестах растягивания процессов одержимости. Она напоминает механизм затвора, заклинившего на том, чтобы перестрелять всех в округе или сдержанно истребить главную ошибку. Слова становятся короче, сердце беспокойно колотится об углы, вырезанные линейками и отмеренными соединениями пальцем в попытке соизмерить части тела с нужными пропорциями. Лэйн ничем не больна, в ней даже нет страданий. Мир неспособен на ее поражение или оскорбление, осчастливить или бросить в грязь — не имеет значения.       Мир поблекший синяк, растворяющийся в груде тромбов. Лэйн отмечает, что хочет сбежать из своего тела, — закрытый гроб с грудой отказывающихся работать органов. Слабость дышать, неугомонность болезней, сбои иммунной системы атакуют ее по очереди, выказывая отстраненное стремление организма самоуничтожиться. В детстве она никогда не жаловалась, мать прикипала к любому лишнему движению, по рукам и ногам связанная с роботом, что мониторит отступление от заданного плана быть пустышкой. Забудь и никогда не имей привычку держать в голове, что суждена быть сбита с плеч. Система наказаний, вошедшая в идеальный мир, в котором Лэйн не существовало, а вот ее навыки могли натолкнуть кого-нибудь на попытку приколоть в нее хоть какое-нибудь чувство, стала единственным священным писанием. Рвота, обжорство, — словно стремление Гильгамеша поглотить весь мир, сначала припадая к любвеобильным ртам в сочленении половых органов или поцелуев на грани вылизывания хвори с ног, а после насилуя популяцию страхом, — и снова пропажа в бездонных коридорах, обрушенных друг на друга, хранящих тайну превосходства, недосягаемости, потерянной внутри собственного живота. Бесконечный цикл пропаж и объявлений о поиске... И это не только о физических свойствах выживания, это единственное существование, что удается.       Лэйн шарится руками по предплечьям, ощупывая новые кровоподтеки из-за нестабильности работы красного мозга, оставляя новые засечки ногтями. Легко ранить, оставить новую работу для предательско сдавшегося организма, и так нелегко заставить ее обратить внимание на разможенное сердце, липкой жижей застывшее по диафрагме, загрязненной и хрипло передающей попытки находиться в сознании. Боль противна, но слишком естественна, девушка сжилась с нею в кокон доверительных, близких, родственных отношений, защищающих, способных дать смысл для следующего раза оторваться от пробитой души, замурованной в живом трупе. Ей все равно, где она окажется завтра, с чем ее встретит следующий обожатель, которого она вновь притворно приворожила ролью королевы, что выше смыслом чем остальные, и в ее жилах еще течет небесное поручение жить не одним днем, помнить о чревоугодии душевном и физическом. Ей все равно, что почувствуют другие, сколько испытаний присуждено ближним, сколько ударов и объятий окружит ее всегда неизменно пропащую жизнь.       Стужа лета и теплоьа зимних вострых лучей, одинаково обрекающая на смертную усталость и измотанность. Слов больше не осталось, все Боги повержены, наука по-шарлатански опозорена и обесценена позором борьбы за обреченное, искусные мастера разорены и брошены на произвол. Цунами, влюбленное в грохот сотрясения. Лэйн шипяще захлопывает узлы мыслей, обнаруживая осколки впихнувшейся в ее низменных чертогах желудка еды горьким металлом разочарования. Откидывает взгляд на таблетки, заглушающие все раны, или открывающие их... чтобы она наконец-то смогла вспомнить, понять что же с ней не так. Что же ей не достает, чтобы зваться человеком.       Ян всегда боролся с влечением к еще одному удару, еще одному возможному подхалимскому случаю получить удовольствие на несколько минут быть выбитым из реальности. Внешние забавы не интересовали глубокое в забытье сердце, нужда притворяться человеком или же настолько остро являться живым, что зуд вычесывал из него отвращение к признакам любой жизнедеятельности, обрекли его на вечный успех остаться клещем, сковыривающим старые раны, чтобы вспомнить, какие же можно получить еще.       Мужчина вряд ли когда-нибудь думал о семье, будущей карьере, судьбоносности иметь свою собственную историю. Краткое наслаждение растворяться, обволакивать реальность было его единственным достижением. Каждый мог справиться, заиметь смысл и силу обретать смысл, но не они. Они ранили друг друга еще по младшей линии, по забаве наносили увечья, соревновались в распаде принятия аптечных назначений, забывались в нелюдимых местах, пробуя коктейль из обжираловок и грубых побегов на заброшенные земли. Ян ненавидел жизнь, но, в отличие от Лэйн, знал, что проиграл с улыбкой в сердце, сохранил живой пульс, держа его под прицелом. Лэйн не родилась человеком и вовсе. Его мерзко сладкая девочка, сплетенная из остатков разрушенной семейной саги, падения целого клана, анархии и войны на истощение.       — Неужто снова перекрываешь все свои гениальные задатки одним движением зациклившейся на недостаточных параметрах головы? — одергивает женщину Ян, проникая в ее комнату как чесночный газ, оставляющий струпья и вмятины на лице. Расширяющий пространство ее тела до громадных масштабов раздутой куклы. Парень в балаклаве и черном худи с разорванными звездами, моментами помотанное, запачканное в странной саже, следах копоти и крови, видимо, он использует одежду как универсальное средство, чтобы еще раз наплевать на свое состояние, облокотился о порог каморки. Комнатушка едва вмещала в себя лунный свет, отвергала любое живое движение, хранила обет усопших... и незаслуженно живых. Разве тот, кто жутко страдает, вырывает жизнь из чужих лап, обычные и жаждущие прожить обычную жизнь люди не достойны ее больше? Пусть Лэйн и пережила ад, но.. обычной-то она никогда не была. Она убийца всех ростков, взывающих к чему-либо, кроме увядания. Она обреченный идол. Все, кто отличаются и не учатся ценить жизнь, достойны умереть. Или только она? Впрочем, это давно погрязший в безразличии вопрос. Нет смысла ставить вопросы, думать и взвешивать. Ян назойливо трет зажигалку указательным пальцем, видимо, ищет хоть единственный предмет, что оставит его душу в этом мире не покаянным. Хоть что-то должно случиться..       Брюнет чувствует себя задыхающимся, каждую секунду выкраивая новую возможность прожить дальше. Это автоматизм, страх умереть просто так, опозоренно и униженно. В нем бушует страшное желание быть нужным, пригодным, иметь силу и власть... чтобы отдать все одной-единственной, способной наполнить его деяния настоящей наградой, настоящим счастьем. Он верит, что сможет быть полезен, но не видит в этом никакого применения. С наркотической зависимостью, аптечно импульсивно бегущий за возможностью опробовать новый тонус вызова — сможет ли продержаться или нет, сможет ли правильно подобрать угол, сможет ли выдержать последствия, сможет ли, стиснув зубы, сделать шаг в пропасть... Это новые вызовы, — Новый Завет. Быть прибитым в подворотнях или же задушенным Лэйн за распускание рук к ее душе — не столь важно, вопрос в возможности вернуться обратно. Доказать?       Лэйн неудовлетворена, ее настроение опущено к вечному прокручиванию поглощенной еды, заваленной сильными анестетиками, а глаза лезут наружу от раскалывающейся доктрины незаинтересованности в том, что произойдет в следующую секунду. Но ее обеспокоенность единственным источником света в ее жизни пробивается ударами в груди, исходящими не от нее. Ян насильно заставляет ее чувствовать, пробуждаться от забытья. Выкидывает новую возможность, верит в то, что им еще следует вести войну, обороняться... Он разрезает мир будучи тем, кто он есть. Свободный от рождения, слишком светлый, оттого столкнутый с обрыва, обучившийся взбираться по пикам и рапирам. Заколотый заживо...       Ян проверяет глазами наличие физраствора и капельниц, ведь Лэйн всегда делает это просто чтобы выполнить еще одну задачу в своей голове. Это обязанность, проистекающая из привычки притворяться нормальной. Он садится к ее ногам, зарываясь в немного припухшие плечи от лимфоидного дисбаланса, и ожидает... когда снова почувствует слабость дыхания. Лэйн пресекает попытки, взволнованная залегшими дырами отчаяния в нем. Девушка проверяет пульс на шее среди выпирающих от вечного напряжения сердечной системы вен, зажимает и перекрывает дыхание на несколько секунд, небрежно относясь к самому фактору жизни, но не в силах предать чужую незыблемость и важность в ее глазах, единственно окрашенную во что-то, кроме серого мусора.       Ян стекает по ее немому телу, парит по холодным участкам кожи, кровь из носа, вырвавшаяся только гадким ошметком из-за малокровия, оказывается слизанной блондинкой. Девушка нежно обмазывает свои губы, вырисовывая улыбку, отказавшую уже давно. Пачкает волосы, марает любимые украшения, уже заржавевшие от некачественно подделанного серебра. Она хочет утонуть во всем, от чего других тошнит, она хочет принять в себя всю тошнотворность и отвращенность Яна, хочет кричать, что он больше не один, хочет пообещать преданность, но разве она хоть что-то умеет? Слепо надеется, что ей удастся хотя бы этот маленький секрет, связавший их безумные души.       Ян прикасается к ее груди руками, открывая лонгслив с уродливо инфантилизирующими ее бантиками. Хотя это мило... Мужчина взамен открывает свою собственную. Прикасается своими сосками к ее оголенным, демонстрируя беспамятность различия между ними. Лэйн недвижима, она покорна перед чужой силой жизни. Перед чужой силой чувствовать. Ее губы дрожат, и она желает умереть, чтобы почувствовать. Ян беспрекословно не приближается ни на шаг, его тело результат резких и болезненных чувств. Он вдыхает ее смерть.       — Когда ты прикасаешься ко мне, я чувствую словно меня обливают теплой водой, но она слишком проточная, полезная, облагораживающая... ты истощаешь все свои возможности на другую жизнь, чтобы быть со мной. Ты забываешь кто ты.       — До тебя я и не существовал. Мое тело ипподром испытаний и проверок, я неудачный эксперимент, оставшийся живым, потому что ты дала этому безумию название, охарактеризовала и.. смогла возыметь контроль, — более грубо срывается Ян, видимо, его терзает склизкое чувство отхода Лэйн в себя.       Блондинка кивает головой, немного проводя длинными ногтями по не до конца зажившей корке свежих порезов Яна. Содрать, оперировать, чтобы проникнуть внутрь или же дать зажить, благословить на менее сильные терзания... Она выбирает оба, зная, что Ян никогда не будет доволен ни одним из этих вариантов. Вцепляясь зубами в местечко подле раны, вылизывая появившиеся капли от треснувшей корки, девушка насыщенно поглаживает длинные и спазматически потряхивающиеся пальцы. Ведет рукой по его соскам к шее, задерживая руку на кадыке и вдавливая кость в свои пальцы.       Ян гладит ее по волосам, всепрощающе, всепринимюще, бесконечно целуя в уши и затылок. Совсем маленькая девочка и совсем маленький мальчик, заигравшиеся в прятки, нашедшие столько подвалов и грузов контрабандистского наследия человечества, преуспевшего в искусствах и возвышенных концертах только для убежденности в возможности нажраться, забрать только себе. Брюнету хочется хныкать от ее звериной жестокости, звериной милости. Девушка насыщенно улыбается. Сминая кончики губ в кусающих движениях.       — Когда ты думаешь о себе, все мои мысли принадлежат тебе. А когда ты чувствуешь, все твои эмоции продлевают каждый мой день. Ян, заставь меня чувствовать. Дай мне смысл. Дай мне жизнь, и взамен я отдам тебе все чудеса света и тьмы в этом мире. Даже такого жалкого, до ничтожности обреченного.       Срывается колыбелью усопшего с ее прорванного, облезшего и всегда зудящего языка, проклинающего и обычно заточенного. Первый вздох.