О леди, джентльменах и нестандартных способах приготовления оленины

Je ressens de violentes pulsions, J’ai l’impression de glisser vers le fond, Si j’ignore d’où vient ce fléau, J’adore l’avoir dans la peau.       © Mozart L'opera Rock       — О-о, моя радость, моя драгоценная! Ну же, Леди, красавица, поздоровайся с хозяйкой! Леди, — поджарая, длинноногая, чёрная, как уголь в плавильне, — шумит на весь дом: адские гончие не умеют выражать приязнь нежнее, — и вертится у ног Рози, показывая радость всем своим видом от подрезанного хвоста до стоячих, как на фресках, ушей. Обладатель не менее великолепного имени Детёныш каркает, расправляет крылья, не без сожаления покидает шляпу, и без того тяжёлую под нагромождением украшений, и перелетает на оленьи рога, вывешенные на манер трофея.       — Ты чудесная, — наставительно говорит Рози, подхватывая сборчатое кружево юбки и склоняясь так, чтобы посмотреть в глаза гончей, — и ты мамино любимое сокровище. Надеюсь, ты помнишь об этом?       — Ур-р, — соглашается Леди, лизнув её в щеку.       — Фу, Леди, луна моя! Ты испортишь мамочке макияж, прекрати. Леди! Рози хихикает над нежностью любимицы, ерошит загривок и, цыкнув, хватает за ошейник, когда та норовит снова лизнуть хозяйку, — на этот раз в губы. Всё-таки стоит чаще брать её на выезды: когда Леди живёт в доме на попечении прислуги, она становится слишком балованной, ленивой и игривой. Охотничью собаку не следует баловать.       — Ну-ну, оближи её ещё пятьдесят раз.       — О-о, не тебе решать, кого и сколько раз ей лизать, Аластор! Леди рычит в сторону растопленного камина, вздыбив хребет и сбросив с себя всё дружелюбие; Рози, по-прежнему придерживая сборчатый подол, смотрит в том же направлении и, разглядев возмутителя спокойствия, щурится свысока из-под шляпы, отягчённой фунтами перьев и жемчуга.       — Ну, здравствуй, мой дорогой принц-консорт. Аластор по-звериному жадно наблюдает за ними обеими из тени, не моргая и не отводя взгляда, — видны лишь глаз за стеклом монокля, возложенная поперёк колена нога и сложенный вдвое газетный лист, и по гостевой комнате плывёт треск джаза. Что ж, дело обычное: Аластор скорее себя заживо съест, чем сообщит заранее, что заявится в гости.       — Прелестное платье, мэм. Пепельная роза?       — Oui tout à fait. Давно там сидишь? Джентльмену не к лицу устраивать засаду на леди в её собственном доме!       — Ой, не притворяйся, не верю, что ты не видела мои пальто и трость. И что Офелия не доложила тебе о гостях, — оголяет Аластор по-звериному острые зубы в насмешке, не глядя швырнув газету в огонь: он без пиджака, в винно-красном полосатом жилете с корсетом, и на его голове вновь прорастают мелкие, ещё не отвердевшие рога. Весь в красном. Безвкусица.       — Ах, благодарю, но что-то я не вижу тут, в гостиной, никакой Офелии.       — Пф-ф-х. Пять часов. Я выучил вашу периодику наизусть, пока ждал тебя.       — Скажи спасибо, что не десять.       — И, Иисуса Христа ради, уведи куда-нибудь свою псину! Она не даёт мне выпить.       — Может, это всё потому, — Рози треплет Леди по холке, свистит и кивком указывает на дверь: стереги, драгоценная, — что ты слушаешь джаз, который моя псина терпеть не может?       — Неблагодарная дрянь! Я принёс ей потроха.       — Ах, вот оно что! А я-то думаю: почему твои штаны до сих пор не порваны? «Неблагодарная дрянь», ещё раз обнюхав обувь Рози, устраивается на пороге гостиной, положив лапу поперёк лапы и по привычке разворачивая ухо на любой шорох.       — Знаешь, я всё обдумал и теперь согласен. Леди и правда сокровище, — рассуждает Аластор вслух, подперев ладонью подбородок и потерев пальцем усы.       — О-о, я знаю, сладкий.       — Может, со временем перестану думать о том, как бы содрать с этого сокровища шкуру.       — Перестанешь, — самым нежным на свете голосом отвечает Рози, доставая с каминной полки две резных черепных чаши и бутылку грибного бурбона.       — Хм-м, откуда такая уверенность?       — Потому что это мой дом, дорогой мой супруг, и если ты сделаешь хоть что-то, что мне не понравится — я сдеру шкуру уже с тебя. Последнюю фразу Рози произносит почти что доверительно-интимно, склонившись к проколотому под кольцо монокля уху и пощекотав щеку гостя перьями. Аластор, не менее нежно улыбнувшись в ответ, берёт грибной бурбон, будто ненароком соприкоснувшись своими пальцами с её: глазницы черепа заложены мозаикой отшлифованных жемчужно-молочных зубов.       — Я люблю тебя, Рози.       — О-о, я знаю.       — Обещаю, что не буду вести себя плохо.       — И не ссорься с Леди, хорошо?       — Вот этого не могу обещать. Увы, собаки меня не слишком-то любят, — сокрушённо вздыхает Аластор с видом кающегося грешника, махом выпив до середины. — Нет-нет, нет уж. Рози садится в кресло напротив, — по-дамски подчёркнуто-чинно, придержав подол с обеих сторон, чтобы не помять платье, — и столь же подчёркнуто-чинно пьёт, не глядя на гостя: оба молчат, и сгустившееся затишье в гостиной можно разрезать ножом и подать к столу в виде закуски.       — Ты сбежал.       — М-м?       — Ты явился на собрание владык, которые… я напомню, которые ты не посещал уже почти десятилетие, — по-прежнему ровным, неизменно учтивым тоном объясняет Рози, качнув шляпой, — и сбежал через час, сказав, что вернёшься. И даже не вышел в эфир.       — Тебя это расстроило, что ли? Прости.       — Меня расстроило, что ты солгал, — продолжает Рози, укоризненно вздыхает и обводит пальцем глазницу чаши. — Ты скверно лжёшь. Можешь говорить мне не обо всём, но, пожалуйста, больше не лги. Хорошо? Аластор кривит усатый рот, переложив на колено другую ногу и покачав ботинком: ноги у Аластора длинные, будто сам бог пожелал сотворить из него танцора-жиголо, и нынешние брюки, — на два пальца выше щиколотки, — ему определённо идут.       — Чхал я на титулы. Мне просто повезло, вот и всё.       — Тебе оч-чень повезло. Тебя поцеловал огонь, — напоминает Рози, облизывая спиленный край черепа. Отличный алкоголь: надо купить ещё.       — Хочешь, чтобы я остепенился?       — Хочу, чтобы ты относился к своему положению… м-м… слегка серьёзнее. Я же не прошу, чтобы ты всегда ходил на собрания и помогал мне в делах. К чёрту их! Маммонов цыган тоже ходил туда раз в декаду. Делай что хочешь, но, — Рози чуть повышает тон, и её упрёк перебивает вибрации джаза, — но, пожалуйста! — хотя бы иногда делай вид, что тебе не плевать.       — Серьёзно?       — У тебя ведь хорошо получается, пирожочек, ты монокль носишь. Ты просто…       — Усерднее изображай порядочного джентльмена, да. Рози широко улыбается, довольная тем, что попала в цель, но тут же хмурится, завидев, что Аластор пьёт ещё больше, чем прежде.       — Не думаю, что им вообще есть дело до порядочности, детка.       — «Детка»? Аккуратнее с языком, молодой человек! Я старше, я тебе в бабушки гожусь. Рози, неприкрыто зевнув и полуулёгшись в кресле вопреки манерам знатной дамы, стаскивает с головы шляпу и, обмахнувшись перьями, протягивает ему руку с опустевшим черепом: налей, живо. Аластор, медля выполнить её приказ, красноречиво вскидывает бровь.       — А, ты об этом… Нет-нет, можешь играться с этими дураками и их горестями как угодно, только не забывай, что ты на виду.       — С каких это пор?       — С тех самых, когда ты заявил своё право на титул. Теперь от тебя не отстанут.       — Сама же говоришь: мне повезло, — отрезает Аластор, по-хозяйски щедро подлив ей бурбон.       — Дорогуша, пирожочек, пупсик, грешникам достаточно того, что ты владыка: от местного мяса у смертных мозги из ушей текут. А сплетни всем нравятся. — Рози ухмыляется одними лишь губами, припав к чаше. — Как думаешь, грешники трепали бы моё имя, кабы знали, что моя мать — крестьянка Коттон из Йорка? Аластор отвечает такой же ухмылкой: на этот раз он отпивает, приложившись прямо к бутылке, поудобнее устроив ногу на колене и свесив руку поперёк подлокотника. Аластор легко пьянеет, — после выпивки он становится чуть-чуть разговорчивее, совершенно не лишаясь прежней галантности.       — О, безусловно. Вообразили бы, что это тебя с ними роднит. Отягчённая рогами тень, отделившись от его ног, вылезает из-под каблука, поднимает голову, обнюхивает клыки вываренного, выбеленного временем черепа, по-прежнему занимающего своё почётное место посередине каминной полки, и гуляет среди светильников и картин. Тень Рози, — чёрная, зубастая, ещё зубастее обладательницы, — крадётся за ней вслед.       — Знаешь, на собраниях на меня до сих пор пялятся.       — М-м, даже не знаю, почему. Может, из-за той отрубленной головы?       — Да ну тебя, всего-то один раз принёс похвастаться. — Аластор пьёт снова, скрестив ноги в лодыжках. — Нет, не подумай, я люблю, когда на меня смотрят! Очень, очень люблю! Но порой это утомляет.       — Шило на мыло. Я вот, например, на тебя тоже смотрю, прямо сейчас, — протестует Рози, навалившись локтями и грудью на подлокотник, — и очень много. Мне нравится на тебя смотреть!       — Да ну?       — Ну, да. Но зубы у тебя всё равно кривые, и изо рта пахнет. И усы щекочутся.       — Спасибо за комплимент, дорогая.       — Спасибо, дорогой, я стараюсь. Рози немигающе наблюдает за гостем, уткнувшись подбородком в сплетённые пальцы, обтянутые кружевом перчаток, — гостиная заполнена джазом, и музыка пробирается мурашками под корсет, щиплется, щекочет живот с рёбрами.       — Ради моего общества, говоришь?       — Ты чрезвычайно хороша. Этого достаточно. Нет уж, негодует Рози, — она слишком хороша собой, чтобы дамский угодник, пусть и столь учтивый, вальсировал с ней в этих играх! — встаёт и демонстративно прохаживается перед Аластором, пошуршав платьем, а затем обходит со спины и скользяще-невинным жестом трогает его горло, сжав повыше кадыка, — с намёком, дразняще, до знакомой дрожи к низу хребта. Шея Аластора, — чувствительная, словно обнажённое нутро, — ничем не защищена, кроме связанного замысловатым узлом галстука.       — У-у, да у тебя свод черепа свело, как у висельника.       — Эй, что за внезапный приступ заботы?       — Так и съела бы тебя, сладкий. За то, что так скверно врёшь, — игриво шепчет Рози прямо ему в ухо, понизив тон до хрипотцы.       — Глаз за глаз. Я кусал твои грудь и шею, — хмыкает Аластор, дёрнув тем же ухом, — значит, ты тоже имеешь право меня грызть. Рози, обнажив дёсны, нарочито медленно ослабляет галстук: честно говоря, ей больше нравится, когда Аластор завязывает шейный платок, — отстёгивает несвежий воротник вместе с пуговицей и безо всяких церемоний щекочет ему кадык. Аластор, чуть не поперхнувшись в приступе хихиканья, корчится под её руками:       — Гх! О таком уговора не было!       — Итак, о чём ты хочешь поговорить? — мягко интересуется Рози без прежней игривости. — Ты много пьёшь. Что-то случилось? Расскажи супруге.       — Ничего не случилось.       — У нас уговор, дорогуша, — ещё мягче напоминает Рози, намотав галстук на запястье, неумолимо-цепко хватает Аластора за подбородок и разворачивает лицом к себе, — ты не должен мне лгать. А ты солгал. Аластор щурится, инстинктивно облизывает губы и молчит, спрятавшись за щитом монокля. Рози ещё несколько секунд смотрит ему в глаза, отпускает подбородок и, взяв кочергу, демонстративно-буднично ворошит пепел с углями. Ах, вот бы укутаться шалью, забраться с ногами в кресло перед камином, греться, пока не заснёшь… и желательно бы под боком у Аластора: нет-нет, да и возникнет чувство, будто рыжина его волос обожжёт ей пальцы.       — Рози. Рука с кочергой всё-таки вздрагивает, и пепел сыплется через кованую решётку; Рози цыкает, посмотрев вниз, и отметает пепел, шаркнув подошвой сапога.       — М-м?       — Я был на похоронах, — говорит Аластор ровно, негромко, без какой-либо насмешки: он смотрит на угли, сжав щеку ладонью с пальцами, ёжится и снова кладёт шиколотку на колено.       — Впервые, что ли? Здесь всегда кто-то умирает.       — Я видел, как на болотах хоронят грешника. Ему отрезали голову, потому что он не захотел гнить заживо, а тело сбросили к крокодилам.       — Столько мяса пропало зря, — ворчит Рози, с грохотом засовывая кочергу обратно в каминную стойку. — Мог бы к нам прийти! Мы бы сделали из него чудное, очень вкусное жаркое.       — Тц-с! Хозяюшка. Аластор насмешливо щёлкает языком, снова оголяя зубы в ухмылке, и по-джентльменски подаёт Рози руку, приглашая сесть рядом: глаза у него, впрочем, пьяные, и без галстука с пиджаком он кажется каким-то чересчур уязвимым.       — Что ты сделаешь, если я когда-нибудь умру? Пообещай, что не отдашь мои потроха и мозги крокодилам.       — Ну, я точно не буду тебя оплакивать, — буднично рассуждает Рози, присаживается и обнимает Аластора уже безо всякой щекотки. — Слёзы только всё портят. Мертвец не должен мокнуть.       — Съешь? — Тот прижимается к её груди, и объятие получается крепче, чем ожидалось. — Интересно, каков я на вкус. Вот бы печень попробовать.       — Съем.       — Целиком?       — Целико-о-ом, с потрохами и мозгами, — утешает Рози тише прежнего, почти нараспев, чешет его за ухом и гладит натянутую, как струна, жилистую спину между лопаток, — ты же знаешь, здесь нет ни кладбищ, ни склепов. Если ты умрёшь, я вырежу из твоих рогов мундштук и серьги.       — Поэтично, — размышляет вслух Аластор.       — Приготовлю чудное оленье жаркое с приправами и ягодами.       — Что, без приправ я недостаточно хорош?       — Отвратителен. Уж я-то знаю, я тебя почти везде пробовала, — фыркает Рози, кусает за ушной хрящ и ахает, когда Аластор сгребает её под бёдра, сажает на себя, смяв складки платья, и норовит укусить, жарко обцеловав-облизав ниже серьги. — Аластор! Их грызня не остаётся незамеченной, — при первом же выкрике хозяйки Леди рычит, показывая клыки: Аластор замирает в манере застигнутого посреди тропы оленя, всё ещё не разжав хватку под бёдрами, — привычка, — но Рози свистом даёт любимице знать, что всё в порядке.       — Благодарствую, дорогая. Полагаю, твой Цербер тоже не прочь разложить меня на столе, — выдыхает прямо в ухо Аластор, совсем не по-джентльменски крепко шлёпнув её ниже спины, и сразу же получает не менее крепкую пощёчину. — Ох! За что?       — Ну-ка, не лапай. Сам же говоришь: сегодня моя очередь тебя кусать.       — Ох, твоя ненасытность просто очаровательна. Может, всё-таки ублажишь меня ртом, м-м? Соскучилась? Рози мило улыбается вместо ответа, — настолько мило, насколько это вообще возможно при её-то частоколе зубов и чёрной помаде, — и, толкнув Аластора в кресло, стягивает узлом галстука его запястья поверх манжетов. Нет уж, сладкий, нечего тебе нынче распускать руки.       — Кстати, насколько ты голодна?       — Оч-чень голодна, чёртов мужлан.       — Мэм, я приготовил вам сердце, печень и язы… м-м… ну, вы помните, тот негодяй, Джудо… он не выплачивает зем-м-гх… земельную ренту… Рози бесцеремонно лижет его щеку, — целиком, от тонких усов до предательски воспрявшего уха.

***

      — Да чтоб ты последним куском за такие штаны подавился. Специально пришёл без подтяжек, да? — негодует Рози, усевшись меж его раздвинутых колен и возясь с пряжкой тугого ремня. — Что это за пояс верности? Фу! Леди зевает на пороге, разевая чёрную пасть. Аластор целую минуту старательно-расслабленно делает вид, будто его интересует лишь пляска отрастивших рога и зубы теней, — он связан, уязвим, обманчиво покорен и пьян, но его тень, беснуясь, сцепляется с тенью Рози, столь же пьяной, и лезет руками под рёбра.       — Мэм, позволите?       — Разберусь, не маленькая.       — А кто из нас носит штаны, м-м? Не лезу же я к тебе с советами, как носить корсет.       — Не лезешь. Но ты, — Рози тычет его в грудь под жилетом, прямо посреди солнечного сплетения, — ты ведь затягиваешь шнурки моего корсета, когда я прошу, разве нет?       — Потому что ты показала, как это делается. Ну, дай-ка и я покажу.       — Нет-нет, это другое!       — Ах, какая жалость! Здравый смысл заткнул мои уши, мэм.       — Значит, заткнись и сиди.       — Моя ты хорошая, — выдыхает Аластор с явным франко-креольским акцентом, сложив пальцы в жесте христианского раскаяния, и прыскает смешком в ладони, когда ремень наконец-то поддаётся. — Мадам Розетта, леди из вас так себе.       — Хм-м, может, потому что я дочь мясника и крестьянки? Ты, знаешь ли, тоже не очень-то похож на принца. Рози в отместку щиплет его сквозь штаны, сдёргивает их вместе с бельём ниже худого, заросшего бледной шерстью живота, обнажив от горла до паха, — впрочем, лишь настолько, насколько требуется, — бесцеремонно оглядывает и щурится.       — Не думаешь когда-нибудь воспользоваться своим амбассадором по назначению?       — Пф-ф-х, надейся.       — Мог бы просто сказать «нет», сладкий, — притворно-грустно вздыхает Рози и, прижав локтем, привычным движением большого пальца очерчивает его кадык, подбородок и усатый рот. Перчатки с кружевом до сих пор на ней: Рози очень нравится эта куртуазная игра, в которой оба по-прежнему одеты. — Знаешь, как-то даже жаль, если тебе совсем-совсем плевать. Он ведь вполне под стать твоим плечам. Аластор хрустит плечами, хребтом и затёкшей оголённой шеей.       — Забавно.       — Ты о чём, пупсик?       — Никогда бы не подумал, что губернаторша квартала каннибалов когда-нибудь встанет на колени, расстегнёт мне штаны и…       — Заткнись, замолчи, прекрати сейчас же! Шкуру спущу! Вот обязательно тебе каждый раз всё портить надо? — обиженно дует Рози губы, ущипнув за ус их обладателя-нахала. — Лучше наслаждайся, пока вокруг тебя танцуют.       — Ну, знаешь ли, ты умеешь танцевать и получше. Ни разу члены не откусывала, что ли? Рози издаёт самый красноречивый и вместе с тем самый неопределённый звук, на который способна: незачем Аластору знать, что одна её половина хочет сожрать его с потрохами, ободрав до хрящей и высосав костный мозг, — ибо Ева-мать создана из костей, плоти и крови, без спроса взятых у Адама-отца, — а другая — прижать к груди, утешить, уберечь и баюкать, словно ребёнка.       «Ребёнка», — Рози, покраснев, отбрасывает эту мысль прочь: нет уж, она не собирается рожать детей! Её народ — вот они, её дети. Сначала надо нанять другую служанку, — нынешняя слишком уж строптива, — вдоволь повеселиться на карнавалах, где нет отбоя от кавалеров, и занять место в сенате среди дворян. Впрочем… может быть, взять чью-нибудь девчонку на воспитание? Пусть в доме растёт красавица-помощница.       — Ещё одно слово… слышишь? — одно лишь слово, и я откушу заодно и твой не менее замечательный, но чрезвычайно трепливый язык. Аластор откровенно высовывает язык, — так, что Рози может сосчитать все его коренные зубы.       — Méchant. Ты же знаешь, что я тебя очень, очень люблю?       — Знаю, мэм. Нахал, недовольно думает Рози, ёрзая на коленях и расправляя складки на юбках, — не слишком-то хотелось бы помять платье, честно говоря! — и, ничуть не брезгуя, собственнически лижет и кусает ниже живота, вгрызшись до самого корня.       — У тебя такой горячий ро… гх!… да-а… Аластор кусает себя за пальцы, засунув их вглубь дёсен до слюнных пазух, уязвимо стонет, согнувшись в пояснице, и прядь его обжигающе-рыжих волос щекочет Рози висок. Впрочем, этого достаточно, чтобы Рози оживилась: уже через несколько секунд она, вцепившись в поясной корсет, с влажным хрустом рвёт, терзает, пожирает заживо, — словно Ева-мать, возжелавшая Адама-отца целиком, от члена до последней пары рёбер. Аластор кричит под её зубами, выгнувшись и запрокинув голову, — по-оленьи гортанно, надсадно-страстно, до хрипа, — и их тени изображают подобие танго: зубастая хватает и кружит рогатую, со всей страстью согнув венцом до земли. Рози по-животному урчит от сытости, не без удовольствия прожевав выеденное, сплёвывает под ноги, вытирает тыльным запястьем рот, глотает, морщится: нет, всё-таки рёбра вкуснее, — и настораживается, увидев, что Аластор грызёт вместе с перчаткой собственные фаланги. На всякий случай Рози тычет его в грудь: рубашка совсем промокла от слюны.       — Ты там живой вообще?       — Я глотку сорвал, пока ты меня грызла, — сипло предъявляет Аластор, тоже вытерев рот, — как думаешь, насколько я в порядке?       — Пф-ф-ф, тоже мне, велика беда, — беспечно отвечает Рози, сдёрнув перчатку и обсосав пальцы по очереди, — отрастёт. Ты им всё равно не пользуешься.       — Мгм-м-м.       — Хочешь, ещё разок вылижу? Быстрее заживёт. Аластор раздражённо смотрит на неё сквозь монокль, сощурив глаз, снова закусывает запястье меж большим и указательным пальцем, дрожит, как при ознобе, снова кричит, — не по-человечески страшно, — и его тень разрастается рогами до потолка. Дура, дура, опьяневшая после пары глотков, не потрудилась ведь подпоить супруга покрепче, так, чтобы сам дьявол схватил и вознёс до небес! — корит себя Рози, развязывает Аластору руки, утешает его какими-то глупыми словами, зализывает укусы со слюной, снимает с себя нижнюю юбку, рвёт по шву, скручивает, зажимает, — там, где плоть ещё не схватилась свежими рубцами. Будь на месте Аластора кто-то трезвый, не столь же привычный к её рту, языку и зубам, — он бы уже выл, ползал в луже крови и молил о пощаде.       — Ти-ихо, всё сейчас отрастёт. Вот так, мой хороший.       — Merde. Налей мне чего-нибудь, — хрипит Аластор, скрючившись вдвое в спазме и зажав истерзанный низ живота.       — Чш-ш, потерпи, мой хороший, — почти по-матерински уговаривает Рози, снова опустившись перед ним на колени и взяв лицо в ладони, — сначала пусть кровь остановится. Смотри на меня, дыши глубже. Раз, два, три, раз-два-три. Думай про вальс. Помнишь, как танцевать вальс? Аластор утробно рычит сквозь зубы, заглушая скулёж, и ёрзает, как животное в капкане: Рози, выжидая, гладит пальцем усы, пока их обладатель вжимает каблук ботинка в подол её пепельно-розового платья.       — Хр-р…       — Да, вот так. Pas de deux. Ты же мой умница.       — Какая ты заботливая.       — Спасибо, я стараюсь. На розжиге в камине пузырится смола; лишь после того, как вся смола выкипает до конца, Аластор выдыхает, обмякает полулёжа, словно ему подрезали разом все сухожилия, поправляет монокль и тянется убрать Рози прядь за ухо. Рози позволяет себе ненадолго лечь на него, уткнуться носом в шерсть на животе, зажмуриться, заскулить от удовольствия, пока Аластор играет с её волосами, зарывшись в них пальцами в обрезанных перчатках: ох, всё-таки он умеет быть галантным и нежным.       — Рози, детка.       — М-м-м?…       — Вот это чувствуют леди, когда рожают? Я ж теперь не разогнусь.       — Без понятия, пупсик, я не рожала.       — А при женских днях? Ну, когда кровь течёт?       — Вот-вот, теперь точно угадал! Приблизительно, — насмешливо поддевает Рози, вставая и оправляя помявшееся платье, — только учти, у леди всё болит куда дольше. Аластор, сморщив переносицу, красноречиво прижимает дрогнувшие уши:       — Кошмар-р. Хорошо быть мужчиной.       — …поэтому, раз уж ты джентльмен, — продолжает Рози наставительным тоном, подав ему череп с водой, — нас надо кормить, любить, уважать и время от времени носить на руках.       — Имей совесть, на руки я тебя не подниму.       — Давай-давай, пошути ещё про мою толстую задницу. Только попробуй! Аластор не по-светски подмигивает ей, сощурив левый глаз, и пьёт, отсалютовав черепом. Рози расхаживает перед камином туда-сюда, шуршит подолом платья, чтобы отвлечься, — шаг, другой, ещё полшага, — и заново красит губы, глядясь в зеркальце. Обычно Аластор, позволяя ей садиться верхом, кусает, терзает и грубо царапается, словно зверь во время гона, и Рози сходит с ума от удовольствия, — но сегодня им стоило бы опьянеть ещё сильнее: видит бог, Рози голодна, но она ведь не собиралась жрать его по-настоящему. Так… может, только чуть-чуть. Аластор, выпив до дна, изучающе рассматривает Рози с ног до головы, — точь-в-точь так же, как рассматривал её полчаса назад, придирчиво и по-хорошему жадно:       — Хм-м. Хм! Да, платье определённо прелестное. Рози посылает ему не менее прелестно-томную улыбку через зеркальце, покрутившись и подхватив юбки, захлестнувшие оборками лодыжки: раз Аластор пожирает взглядом её туго обтянутые платьем бёдра — значит, всё в порядке.       — У-у, что это за выражение лица? Даже не жди, что я извинюсь.       — Ещё чего. Королевы не извиняются, — фыркает тот, привычным жестом убрав всей пятернёй волосы со лба. — Только скажи «извини», и я укушу тебя, разорву лиф твоего прелестного платья и отгрызу тебе обе груди. Рози притворно-возмущённо ахает «свинья», прикрыв ладонью горло, и хихикает, довольная его дерзостью. О, Аластор не единожды видел её голой, — но Рози прекрасно знает: Аластору больше по нраву, когда женщина затянута в корсет, неприступна, горда и надменна.       — О-о, давай-давай, рискни. Может, снова тебя связать?       — Любой ваш каприз, мэм.       — Надеюсь, не в обиде из-за сожранного заживо амбассадора? Аластор, хмыкнув ещё громче, передаёт Рози череп: взгляд у него всё ещё мокрый, но теперь совершенно трезвый, — и его когтистые пальцы вновь соприкасаются с её, без спроса обводя фаланги от кончиков до костяшек.       — Может, я даже не прочь повторить.       — Ты мужчина, дорогой, — фыркает теперь уже Рози.       — На что это ты намекаешь, дорогая моя?       — На то, что ни одному мужчине не понравится, когда ему отгрызут член, — тоном опытного эксперта замечает Рози. — Знаешь, от такого обычно через несколько минут помирают. Поверь мне, уж я-то знаю. Аластор по-свойски приобнимает её чуть выше бёдер: так обнимают после нескольких десятилетий супружества, без лишних слов приглашая на вальс-бостон, а после вальса, сманив в какую-нибудь трофейную с гобеленами, — задирают юбки с бельём, чтобы сразу же впиться когтями в плоть.       — Напомнить, насколько я неординарный мужчина?       — О-о, напомни это моей бедной, несчастной, забывчивой голове! — упрашивает Рози, снова усевшись рядом, — бедром к бедру, лодыжкой к лодыжке, с его рукой на своей талии. Прощай, кружево: теперь оно насквозь пропитано кровью, слюной и телесными жидкостями. — Юбку в камине сожжёшь, хорошо?       — Ты эту юбку к прошлой Жатве сшила, разве нет?       — Вот именно, к прошлой Жатве! Не хочу её больше носить, надоела. Аластор насмешливо оскаливается, обнажив тёмные дёсны, когда Рози щекочет его внизу живота, — там, где расстёгнуты штаны с пряжкой ремня: отоспится, поест, и всё станет таким же, как и прежде. Даже рубцов не останется.       — Могла бы и не сплёвывать. Обидно как-то. Я настолько невкусный, да?       — Немытый и вонючий, — не сдаётся Рози.       — И руку из штанов не уберёшь?       — Только если ты меня попросишь как положено.       — Госпожа губернатор, мэ-э-эм, — Аластор словно бы невзначай играет пальцами то поверх шнуровки корсета, то чуть ниже, — наследный луизианский принц желает подписать письменный договор с запретом на щекотку. Рози, состроив капризное выражение, берёт его лицо ладонями и, притянув, целует в щеку, ещё раз, ещё, — так делает мать, когда детёныш чем-нибудь её порадовал, — а затем мокро вылизывает там, где осталась печать поцелуя. Рози ждёт, что Аластор по обыкновению своему выплюнет «фу, опять эти твои женские нежности», — но Аластор расслабленно-покорно обмирает в её руках, нежится и закрывает глаза, прижавшись щекой к плечу. Рогатая тень подталкивает зубастую мордой; зубастая тень, обняв шею рогатой, ерошит ей шерсть вдоль хребта.       — Ты вообще нынче с дороги собираешься мыться? — Рози вздыхает не без толики зависти: почему у него такие по-девичьи пушистые ресницы? Несправедливо.       — Не-е-ет. Вылижи, если тебя это смущает. Жёсткое оленье ухо дёргается, щекоча шею сквозь воротник, застёгнутый до самого горла.       — М-м-м. Знаешь, ты такая мягкая. И пахнешь так… славно. Самкой.       — Учту, — говорит Рози, вдыхая его запах всеми ноздрями. Железо, пот, горечь, мускус, алкоголь, что-то неуловимо-лесное, — всё смешивается воедино, липнет к коже, оседает во рту: даже если Рози съест Аластора целиком, с потрохами и мозгами, он останется с ней, — на языке, дёснах и нёбе, пробравшись до самого нутра, на бёдрах и горле, на корсаже платья и пышных перьях шляпы, отягчённой жемчугом, шпильками и птичьими костями.       — М-м?       — Учту, что к обрезанию ты пока не готов. Аластор прячет гортанный смешок в её шее, щекотно — из-за усов — целуя в жилку яремной вены:       — По-твоему, жиды подразумевают под обрезанием поедание сырой оленины? Сдаётся, ваш обычай… гм-м, не слишком-то сходится с жидовским. Рози заключает его в крепкие объятия, шурша юбками платья: господь, какая же у Аластора всё-таки костлявая задница. Надо его как следует накормить, а то разве ж это годится? Губернаторша квартала каннибалов должна воплощать собой образец настоящего подземного гостеприимства.       — Смотри у меня, mon carnivore. Будешь себя плохо вести — кастрирую, голову с рогами отрежу и на самом видном месте вывешу. Сразу хорошим манерам научишься.       — Я тоже тебя люблю, — без обиняков отвечает Аластор, разлёгшись на её бёдрах и взвалив ногу поперёк подлокотника. — Очень-очень сильно.       — Я зна… — снисходительно начинает Рози, оправляя ему волосы за отростками рогов, но тут же осекается и смущается, ощутив, что эти слова лишены лёгкости светского флирта, — ты что?… Аластор улыбается с чрезвычайно довольным видом, качнув ногой и выписав носком ботинка восьмёрку, и веско, но всё же мягко прижимает палец к её губам.       — Чш-ш-ш.