Он «ничего»

И Володя стоит у двери, а в груди сверкает прежняя агония. Есть в нём чувство, которое разводит в нём пламя и сколько бы не пытался - потушить его невозможно. Сколько не поливай слезами, сколько не дуй как на рану успокаивающими мыслями - ты в замкнутом круге. И ты боишься этого чувства. Но оно продолжается разгораться и разгораться. Вой, не вой - легче не становится. Чем больше боишься, тем тяжелее становится дышать. Словно медленно и верно над нервной системой берут контроль. И сводят с ума тем, что водят по бесконечному кругу. Когда ты готов сейчас же подняться и побежать(хотя некуда!). Но через пару часов ты не находишь сил не на что, кроме как удавливаться чувством колоссальной нехватки(А чего, собственно?). И страшен тот адреналин, который выбрасывается в моменте. Володя уложил Юру спать. Он сторонний наблюдатель чужих мучений. Как ночами тот в полусонном бреду мечется. Как с утра проклинает каждый косяк. Как днём сидит и смотрит в пустой стакан. Как вечером кричит: "Оставь меня в покое, у меня всё нормально!". А Володя смотрит и нервничает. У него уже рефлекс. Достаточно взгляда на Юрины небритые щёки - и его руки судорожно ищут себе занятие. Словно тело наливают свинцом и он застынет в венах, если сейчас же не сделать хоть что-нибудь. Если невозможно сейчас же встать и пробежаться, то приходится стучать под столом коленом, ощупывать в руках первые попавшиеся вещи и срочно занимать руки бытом. Юра всегда думал, что после конфликта Володя убегает от него, чтобы просто не видеть и остыть. Но Володя убегал от себя. Бежал от чувства страха, дрожи в груди, сведённых словно судорогой лёгких, ощущения словно выворачивает мышцы, щекочущего чувства в желудке. Это и вправду выглядит как сумасшествие. И иногда это разгорается в таких масштабах, что взаправду думаешь: "Я сошёл с ума. Мне всё привиделось. Мира вокруг меня не существовало". Всё вокруг было лишь агонией, агонией, агонией. И бегом. Когда постоянно в этом чувстве, вариант заплакать почти уходит из плана. Да, первые пару вспышек можно провести со слезами на глазах. Но когда это снова. И снова. И снова. И снова. И СНОВА. СНОВА. СНОВА. СНОВА. СНОВА. И вся жизнь превращается в вечный бег от чего-то. Чего? Чего? Чего? Чего? Ты сам не знаешь. Лишь бы ушла тошнота и спазм. И даже если бы сейчас Юра внезапно почувствовал себя хорошо и обратился к Володе со всей поддержкой и заботой, вряд ли это бы помогло. Это словно можно ослабить, но ты обречён рано или поздно вернуться к затяжному ужасу. Рано или поздно тебя это застанет. Хорошо тебе или плохо. Сейчас это находится в тебе вместе с кислородом. Как доброкачественная опухоль, которая в любой момент может стать чем-то ужасным. Но она есть в тебе и, когда ты задумываешься, даёт о себе знать. И Юра никогда не был основной причиной его невротизма. В конце концов, пока он находился рядом, Володя был в относительном спокойствии. Иногда достаточно просто обернуться и почувствовать укол того, что всегда готово было выстрелить. И тебя сводит. Сводит. Сводит. Сводит. И тебе начинает казаться, что себе ты никогда не принадлежал. Ты не просто сторонний наблюдатель за чужими жизнями - ты даже на свою смотришь со стороны. Тебе страшно не только от происходящего вокруг, тебе страшно от себя. Себя. Себя. Себя. И Володя стоит у двери, оглаживая её ладонью. В Володе есть нежность. И даже сейчас, когда со всей силы хочется ударить коленом в дерево, чтобы скорее почувствовать боль и облегчение от выплеснутой энергии. И в такие моменты ты знаешь, что нежность то в тебе есть, но показать ты её не способен. В тебе течёт слишком много того, что заставит не оставить нежное прикосновение, а сжать, больно и по-собственнически. Тобой больше руководит "Пожалуйста, забери часть моего ужаса, прошу". А Володя держит себя в крепких руках, тихо ударяясь лбом об дверь. Есть доля приятного, когда тело словно медленно пропитывается чувством усталости и беспомощности. Это немного успокаивает. Если выбирать между вечным адреналиновым мучением или спокойным душевным терзанием - побеждает второе. Ты не ощущаешь себя оголённым нервом, который то бежит, то смеётся, то стремиться к боли или нежности. Ты не болючая единица - ты то, что существует в большом мире. Чувствуешь как воздух тяжело входит в лёгкие, насладиться мигом ощущения твёрдой земли. И Володя льнёт к двери. Сейчас - легче. Он немного задумывается как там Юра. Спит ли или снова делает вид? Надеется, что спит и может насладиться минутой отдыха. Володе больно, когда Юра долго не отдыхает. Он не по наслышке знает, что такое несколько дней не спать. Никогда бы не хотел, чтобы это ощутил... — Юрочка. Мой Юрочка. Он произносит это в тишину закрытой двери. Это почти шёпот. Словно сошёл с ума и влюблённо касается губами дерева. На самом деле ему просто нужно подтверждение реальности. После непрерывного бега хочется остановится в моменте. Подумать о том, что за дверью любовь всей его жизни и Володя готов бесконечно бороться за неё. Так жизнь легче. Так правильнее. Даже если тяжело, даже если обидно и тоскливо - это его любовь. Благо в моменты когда не надо бежать, он вспоминает об этом и становится легче. Наконец-то он отворяет дверь и медленно входит в спальню. Ощущает удовольствие, когда чувствует полы под ногами. Шаги тверды, а значит он может себе сейчас позволить задуматься о чём-то вне его морального мира. Садиться на край кровати и тяжело вдыхает, несколько раз сбиваясь. Он смотрит на согнутую Юрину спину и как становится шире его грудная клетка, когда дышит. Не спит. Володя достаточно любит и достаточно его видел, чтобы знать, как дышит Юра когда спит, а когда - нет. Это бред, но по дыханию Давыдов способен разгадать его настроение и как пройдёт день! Володя тихонько касается его кудрявых волос. Ему не отвратительно от маслянистого блеска и спутанных прядей. Это его грязная макушка с бесконечным количеством проблем. Просто приятно ощутить свои волосы в пальцах. Володя видит, как Юра поджимает губы, но не шевелиться и не протестует. Явно о чём-то думает. Музыкант как-то описал ему этот момент: «Знаешь, как будто хочешь сказать. И мысли вроде об этом, но что-то заставляет тебя молчать. Ты борешься с этим, и борешься. А потом уже нет сил бороться. И так и не сказал» И Володя гладит свою проблему. Сейчас он может ощущать Юру. Анализировать его выражение лица, думать о том, что ему надо сказать и заставить сделать. Внезапно он устало опускается губами на Юрино плечо. Бесконечно нежно, бесконечно спокойно. Шепчет в одежду, зная, что если Юре нужно тот услышит. — Будешь чай? Пойдём на кухню, я включу подсветку над столешницей и будем сидеть почти в темноте. Володя намеренно избегал слова "хочешь". Иногда Юре становилось не по себе от этого слово. Он не знал чего хочет. И путался в этом и много пугался своего бесстрастия. Поэтому вопросы перед ним ставились куда более простые: "Будешь?", "Предпочитаешь это... Или...?", "Сделаем так...?" И Юра поднялся на кровати, взлохмачивая рукой волосы. Он выглядел чересчур помятым. Следы складок тканей на щеке, грязные волосы, футболка заляпанная чем-то. Под глаза легли синие тени усталости, по одной из которых Володя проводит пальцем, давая Юре ощутить прохладу на горящей усталостью коже. В обычное время он бы поластился, но сил сейчас не было никаких. И всё же предложение выпить чаю на тихой, тёмной кухне выглядело очень заманчивым. Володя знал, как побудить в нём жажду к примитивным движениям. — С малиной или может лимоном? — С малиной и мёдом. Юра ещё что-то неразборчиво промычал и плюхнулся лбом в Володино плечо. Последний не удержался и снова провёл сверху-вниз. От макушки и по позвоночнику. — Перестань меня трогать. Я грязный. Аж самого тошнит. Было слышно, как Юра начинает раздражаться и Володя остановил движения руки, просто похлопывая его по одному месту. — Может пока я завариваю чай ты сходишь в душ, м? Будешь сидеть свежий и пить чай. Я открою для тебя окно, покуришь... — Покурить - это хорошо... Юра резко выдохнул и всё-таки встал. Володя внутренне возликовал, когда тот подошёл к шкафу и достал оттуда полотенце. Про вещи забыл. Но Володе было нетрудно занести ему их потом прямо в ванную. А сейчас он не хотел отвлекать его от задачи. И Юра ушёл. Володя заботливо достал комплект одежды, который быстро положил на место на стиральной машине. Он стоял и заваривал чай на кухне, неспешно предаваясь своим мыслям. Это было странно, но он гордился Юрой. Да, он взрослый мужчина, который обязан заниматься собственной гигиеной. Но Давыдов прекрасно понимал, каких сил ему стоит это делать и поэтому не мог нарадоваться. Он был готов захвалить Юру всего, потому что он этого заслуживал. Юра вообще всегда заслуживал похвалы. Пианист тихонько прошёл за спиной Володи, присаживаясь на стул. Он был тих, хотя Давыдов спиной чувствовал что тот хочет о чём-то сказать, но снова не может. Перед Юрой появилась кружка ароматного чая и первое что он начал делать - это вдыхать вкусный пар. Оказалось, под симфонию влажного запаха легче всего думать. Володя заботливо кладёт перед ним на стол сигарету и зажигалку. Юра понимал, что тот терпеть не может запах и вкус сигарет, но отказаться не смог всё равно. Пианист зажал трубочку между губами, поджигая и впервые словно почувствовал спокойствие. Никотин медленно погружал его во мглу приятного ощущения горечи и расслабленности. И наконец-то он смог выдавить из себя глухое: — Спасибо. А Володя просто смотрел на него. Юра, пускай и курящий, был его собственным воплощением искусства. Он просто был красивый сам по себе. Даже с влажной головой, усталым лицом, где там и тут были покраснения от применения таблеток и синяками. Юра был его. Таким какой он есть. — Как тебе не противно на меня смотреть? Не понимаю. И Юра снова затянулся, чувствуя как холодком по коже пробегает ветер из окна. Стало ему как то одновременно и хорошо, и неловко от взгляда Володи на него. Он был спокоен, но при этом едва можно было заметить как подняты уголки его губ. И тут Володя прыснул со слов Юры, обнажая улыбку чуть сильнее. Обычно это значило, что пианист сморозил что-то несусветно глупое. — Ну что ты смеёшься? Я постоянно плачу, что хочу бухать, курю, воняю потом, весь в прыщах, ещё и потолстел! — Юра, Юра... — Что "Юра"? Не поняв его, воскликнул пианист. Володя уже явно улыбался, глядя в лицо Юры. Глаза его сверкнули чем-то домашним и близким. — А то, Юра. Глупые вопросы такие задаёшь. — Это ты ведёшь себя глупо. Возразил Юра, чувствуя как лёгкие наполняет тёплый дым. В голову немного отдаёт приятной тяжестью и запах успокаивает нервы. Если бы ему не дали в руку сигарету, то скорее всего сейчас бы он сорвался на Володю, потому что казалось его влюблённые спокойные речи выводили из себя. — Ты таскаешься со мной как с ребёнком. Самому не надоедает? — Возможно я тебя удивлю, но нет. Не надоедает. — Гх, какой ты сложный! Похоже Юра прокусил сигарету, потому что во рту тут же стало невкусно. Он сплюнул клочки бумаги и фильтра в чайную ложку и потушил сигарету об ручку кружки. И было тяжело, но он всё же поднял взгляд на Володю. Как такой как он, мог связаться с ним? Володя всегда был воплощением идеала - Юра никогда к нему не стремился. Он был далёк от идеала, потому что лень нередко побеждала его тягу к работе, желание покурить и выпить было намного интереснее пробежки, ответственности ему не хватало, потому и животного у него не было никогда. А у Володи было всё. И потому он казался сложным. Наверное, кто другой долго бы добивался такого парня, а как итог он сам прибежал к Юре и каждый день сидел под его дверью в спальню, как брошенный щенок. Благо, когда к Коневу пришла депрессия, она подчистую сожрала чувство вины. Потому от Володиного поведения было только иногда раздражение. Казалось бы, иди и бери в жёны любого или люблю - ресурса и физического, и морального предостаточно. А он всё равно сидит с Юрой и ни влево, ни вправо. — Ты тоже не легче, Юр. Выдохнул Володя. Юра взглянул на его грустное выражение лица и сам воскликнул: — Ну всё! Харе мне нервы трепать! Подай что-ли шоколадку к чаю! Сидит он тут и не шолохнётся. И Володя по-доброму улыбнулся, вставая из за стола и доставая из холодильника плитку. Она тут же оказалась перед Юрой, который вполне с себе обоснованной страстью стянул с неё обёртку. — Ты же завтра с утра снова будешь ругаться. — Ну, буду. Не хочешь слушать - закрой уши. Может на подкорке сознания Володя и вправду не хотел. Но всё же принимал этот фактор. Ему было грустно от того, что Юра говорит о себе неприятные вещи. Ведь Володя видел его сплошным воплощением красоты. Ему было плевать на то, покраснело ли лицо и появился ли живот. Юра был миром. Бесконечно глубоким и прекрасным. В нём было больше красивых вещей, чем тот мог бы заметить. Давыдов не торопясь поднялся со стула и, зайдя Юре за спину, опустил ладони ему на плечи. — Ты красивый, Юрочка. — Ага. Особенно размазанный из-за антидепрессантов. Красота неописуемая! — Ну, что же ты так. Даже так ты очень красив. Ты видел себя? — Да лучше бы не видел! Я скоро выброшу это ебучее зеркало в ванной или перестану туда заходить. — Юра... Володя тяжело вздохнул. Когда в жизни Юры наступали тяжёлые периоды и самому Володе надо было учиться с ними справляться. Каждый день будто бы молотком по голове стучали! И приходилось терпеть. И грубости, и колкости, и самобичевание. Он слишком любил Юру, чтобы сорваться на него за это. Поэтому приходилось быть настойчивым, пока тот не примет правду Володи. — Ты прекрасен. У тебя плавные черты лица, глубокие карие глаза, прелестные кудрявые волосы. Ты... Грациозный и харизматичный. Разве это не прекрасно? Знаешь, такое произведение искусства как ты, тяжело не ревновать. Ты замечал как на тебя смотрят? — Нет. Зачем мне на них смотреть? Юра не начал отрицать, и это не могло не радовать. Пианист отхлебнул ещё чая из кружки и слегка облокотил голову о Володину руку. — А я видел. Я же тоже так на тебя смотрю. Володя так приятно стал гладить лицо, мочки и волосы, что Юре захотелось заснуть и под чарующий голос, и пальцы. Стало правда хорошо. Жаль, что в полной мере он это не ощущал. Жаль, что в полной мере сейчас не любил Володю. Сейчас он вообще ничего и никого не любил. Хотелось бросить всё, закончить со всем, но... Володя не даёт. Даже в тот момент, когда Юра целый день не встаёт с кровати, он находит как его безболезненно поднять. Как сделать ему хорошо хотя бы на мгновение, хотя из за депрессии Юра даже этого не вспомнит и не отреагирует. — Я хочу спать, Володь. Пойдём мы ляжем спать. Закончил Юра, но почему-то не встал со стула, как и Володя не прекратил его гладить. Словно он это сказал не им двоим, а всем вещам вокруг, чтобы они что-то с этим сделали. И они сидели, сидели... В кухне не осталось запаха чая и сигарет, только Юркин шампунь. Хорошо, что сегодня он вспомнил о его существовании. И Володя резко обошёл его и взял на руки, удерживая под бёдрами. Конев взбесился: «Что он себе позволяет?! Вот так и без предупреждений!». Юра вскрикнул пару тихих ругательств, что-то между немецкими и русскими,а Володя совершенно невозмутимо возразил: — Вот смотри, и вовсе ты не толстый. Вполне подъёмный. «Это ты просто сильный больно» - подумал Юра, но вслух говорить не захотел. Да и также счёл, что, возможно, но замечание правдивое. Если поднять могут, значит всё не так плохо. К тому моменту, как они пересели порог спальни Юра успокоился и даже обхватил шею мужчины руками. — Держись крепче. И Володя освободил одну руку, открывая ей одеяло. «Ладно, может и не толстый. Полноватый» - заключил музыкант, пока пару секунд Володя поддерживал его лишь одной рукой. Юра лёг на кровать, ощущая, что тут уже другое постельное. Поменял, пока он был в душе? Чистое. Немного, но Юра почувствовал себя снова человеком. С чистой головой, постельным, выкурившим сигарету и любимым мужчиной, жадно прижавшимся к нему. Юра захотел обнять в ответ и. Всё-таки обнял. Можно сказать прижа лся к нему также отчаянно, получая за это множество очень чувственных и мягких поцелуев в макушку. И всё же он иногда человек. Он не «ничего».