Глаз за глаз. Зуб за зуб

Весной кладбища пахнут, как распаханное поле. Именно весной оно выглядит странно живым и радостным — с разбухшими почками, пробивающимися ещё нежно-зелёными травами и еловыми иглами. Даже если не смотреть по сторонам, по запаху понятно: пришла оттепель. Игорь приходит днём. В резиновых сапогах, ещё хлюпая по скатавшейся в комки почве, когда нормальные люди ждут ещё пару недель, пока всё подсохнет. Но Игорь ездит так. И ездил до этого — в мороз, чистить никому не сдавшиеся дорожки от снега тут же. И ещё до этого — по осени, по лужам, когда тут всё плавало. Даже заночевал однажды. Тогда ещё день рождения было. Первое — с того лета. Игорь не носит траур. Может, хотя бы ради приличия надо было бы, но себя не обманешь. Он даже траурную ленту долго не проносил. Слишком веяло от этого чем-то показным. Дешёвым и пошлым, как георгиевская лента на водке. Оградку покосило за зиму. Нижняя балка проржавела ещё в прошлом году, но теперь отваливалась совсем. Краска слезла кусками, будто кожа. На одной перекладине она просто лопнула, окрасив трещину ржавчиной. Игорь подбирает вроде цвет максимально близкий к прежнему, но всё равно чуть не тот — это даже ему было видно. Ну, может, выровняется, и разницы никто и не заметит. Краска жидкая и плохо сохнет, а влажная жара делает её липкой, оставляя на поверхности волосы кисти и мелкий мусор. Ничего. У него много времени. Стоит подмести землю от старых, прошлогодних листьев и пожелтевших иголок. Грабли иногда приходится прочищать рукой, ведь на них всё это налипает. Вроде место тут немного, а уже второй мешок всякой трухи. Взгляд раз за разом всё невольно цепляется за надгробье. Гвоздики. Они почему-то в память как раз-таки врезались, и Игорь помнит, что они были от Елены. Цветы расползлись в кашу. Сердцевины развернулись в какую-то бесформенную мокрую массу. Игорь хотел выкинуть их ещё осенью, но не выкинул. И вот сейчас — снова не поднимается рука. Просто аккуратно сдвигает их чуть в сторону, на траву, где не видно так сразу. Кажется, ещё тогда, осенью, он чуть не подрался с местным смотрителем, который хотел их выкинуть. Его не видно уже, кстати. Может, уволился, и это было последней каплей. Или Игорь слишком много о себе думает. Но дорожки тут без листвы, и кусты подстрижены. Смотритель явно есть, просто его сейчас не видно. Игорь ставит гранёный стакан с куском хлеба. Так вроде не принято — уже поздно. Но никто здесь отчитываться не будет. А Игорю хотелось поставить. Сам не знает почему. Раскладной стул собирается с едва слышным, ржавым скрипом. — Я это… — рука бы залезла почесать затылок, да только она заляпана в краске, — на следующей неделе ещё приду, — бурчит тихо и чуть смущённо. Будто есть тут кто-то, кто может ворчать на него, что он редко заходит. Или то, что он разговаривает с могилой. Отходит на пару шагов — и тут взгляд цепляет второе надгробие. Почти рядом. В трёх метрах. Сергей Разумовский. И дата смерти только на день отличается. Да. Точно. Когда хоронили Прокопенко, он даже её не заметил. Да и не мог, наверное. Цветов было столько, что крест закрывало почти полностью. Да и всякого другого мусора и сейчас хватает. Открытки, вместе с конфетами, свечки, самолётики. Даже, вон, красно-белый киндер лежит. Странно так. Обычно на могилку тащат что поотечественнее. Взгляд задерживается дольше, чем нужно. На камне — немного мусора. Окурок. Чьи-то бумажки. «Суки» — хотя это злость, скорее, машинальная. Он не торопясь собирает их, с явной машинальностью. Отряхивает руки — и теперь действительно уходит. Специально, чтобы не задержаться у чужой могилы ещё дольше.

***

Ночью кладбище зловещее только зимами. Сейчас же кресты и ограды почти освещены луной и звёздами, которые здесь намного ярче, чем в городе. Олег приходит ночью. В том числе — ночью. Он приходит, когда всё уже замолкает: город, улицы, даже собаки ленятся проснуться и полаять из своих будок. Поздняя ночь, в которой нет ни души, кроме пары равнодушных птиц, исчезающих в темноте деревьев. Может, это не птицы, а летучие мыши — хлопанье крыльев похоже. Земля чуть влажная под подошвами — не грязь, нет, просто тяжёлая весенняя влага, впитавшаяся в глину. Здесь всегда немного пахнет железом, мёртвой листвой и старыми пластиковыми венками с выцветшими красками. Олег не спешит. И не потому, что не знает дороги — наоборот. Кажется, он идёт, даже не глядя под ноги, будто маршрут врос в память вместе с чем-то более болезненным. Как расцветёт — стоит опять взяться за грабли. Мокрая листва будет отчаянно дымить, сопротивляясь огню. Бумажные самолётики сгорают дольше. Когда-то их было много. Каждый раз — новые. Цветные. С пожеланиями. С рисунками. Теперь — всё реже. Пальцы — в карманах. На запястье и руках — полоска загара, которая, кажется, въелась в кожу навсегда после того солнца. Он не ругается. И не улыбается. — Ну, привет, дружище… — сам удивляется хрипотце в голосе. Ну да. А с кем тут ему говорить? Вот и молчит сутками. Просто присаживается на корточки, вытаскивает киндер из пакета, сдувает с него невидимую пыль. Слышал он вообще, что они испортились вконец и теперь игрушки совсем не такие. Но это ж мечта их, считай. Они все думали, что, когда вырастут, купят целый ящик. А сейчас мечту есть не обязательно. Олег ставит яйцо точно по центру гранитной плиты. Туда, где когда-то были живые цветы. Таскали долго — и цветы, и венки, и плакаты «Разумовский был прав» были. Фотографии, письма, конфеты и даже зажигалки с сигаретами. Но зима разогнала почти всех. Теперь — в основном сгнившие обмотки, пожелтевший целлофан, да пара бумажных самолётиков, чьи крылья медленно отмокают в прошлогодней листве. Олег задумчиво крутит в руках один из них. Хотя пальцы на левой руке после побега до сих пор плохо гнулись. Сворачивает в комок. Аккуратно, двумя пальцами. Как будто не хочет больно сделать. Щёлкает зажигалкой со странным упорством, желая поджечь второй. Пламя ненадолго освещает лицо. Глаза — не отражают света. Только следят, как тлеет бумага, будто изнутри читая то, что уже не прочитать. Почему-то в запахе бумаги, которая горит, всегда раздражал горький запах чернил. Потом Олег садится. Не на скамейку, нет — слишком далеко. Он садится прямо на землю, рядом. Так близко, что куртка касается камня. По старой привычке — левой стороной, хоть ухо давно и зажило. Зажило то, что от него осталось. Кладёт ладонь на плиту. Медленно. Как на грудь. Вдох — медленный, с хрипотцой. Выдох — будто спущенный воздух из шины. — Не спится что-то сегодня… — висок упирается в деревянное основание креста. Земля подсохнет можно будет камень поставить. — А мне казалось, я везде спать могу. Веришь, не? Мы один раз в пустыне ночевали под открытым небом. И нет нифига ещё. Только коврик и автомат под голову. А там в пустыне шакалы ещё. Их там только пустынными волками зову. Хочется представить себе цоканье чужого языка: «Ой да гонишь ты». Так всегда было, когда он байки начинал. Или ещё в детстве, когда втирал Серому всякую дичь с серьёзным лицом. Но на вздох Волкова отвечает только тишина. И опять летучая мышь крыльями захлопала. Иногда кажется, будто камень пульсирует. Очень тихо. Как сердце под ладонью. Или как будто дышит. Но это, конечно, не он. Это сам Олег. Наклоняется чуть ближе, лбом касаясь дерева. Крест от чего-то отдаёт холодом гранита. Запах — холодного камня. И ещё — пепла. Пепла и пороха. Но это тоже не от могилы. Порох прочно въелся в куртку. В волосы. В кожу. Весь он им пропах. Желание спать столь призрачно, что пропадёт сразу, как встанешь. Ему хочется лечь. Просто вытянуться рядом. Он даже пробует. Сгибает ноги, чтобы не касаться ограды, ложится на бок. Холод немедленно проникает сквозь джинсы, врезается в кости. Хорошо. Пусть так. Он закрывает глаза. И на какое-то мгновение — кажется, что слышит дыхание. Не своё. Ровное. Чуть придушенное его телом. Он почти спит. Проваливается и выныривает из густой, цветастой темноты. Где-то на границе сознания уже начинает звенеть — почти неслышно, но с той знакомой предательской нотой, которая всегда приходит первой. Пулемётная очередь. Щелчок затвора. Уши вот-вот зайдутся несуществующим писком и гамом, а тело, не раз переломанное, изойдётся мстительно ломотой. Но в черепной коробке перекатывается только тишина, перемежающаяся дыханием. Ровным. И отдающим теплом в ухо. Щекочет волосами, лезущими в нос. Обжигающим ветром. Баюкающим осторожными пальцами ску­лящее от усталости тело. Олег прикрывает глаза. Послушно проваливается в этот бред на грани сна. Лежит так, пока небо не начинает чуть светлеть. Пока первый автобус не начнёт гудеть где-то на краю города.