Нормальный

Вообще-то Фран был нормальным. Ну, не в контексте «общечеловеческой сущности» — так говорил учитель и кто знает, что имел в виду, Фран считал, это про глупость — а в более прикладном смысле. Это значит, учитель считал, его можно приложить. Как мазь, может, или как оммаж... Французский учитель любил. А вот Франа совсем нет. Вся его проблема вообще-то и заключалась в нормальности. — Так и будешь плестись? — учитель все время вынужденно замедлял шаг и ждал, и хвост шевелился. Ну, от ветра. Или не от ветра, а потому что все, что может стать змеей, иногда ей становится. — А вы совсем ничего не хотите? — ныть Франу вообще-то не хотелось, но вот наверняка же, если бы он мог из той вот детской рыбалки выловить на удочку, например, голову врага или стрельчатое окно в ад, учитель бы удивился. Учитель бы усомнился в его нормальности. Учитель бы обрадовался, ему стало бы интересно. Вот только не бежать же теперь назад, игра в рыбалку осталась далеко позади. — Ну почему же, Фран. Хочу. Чтобы ты шел быстрее, — и он стоял такой, далекий, чужой, как парусник, и Фран шел. Только грустно шел, потому что если бы учителю было до него дело, он бы, наверное, он бы, наверное... он бы, наверное, что? Что? — Вообще-то вы сказали, что мы будем гулять, — унылая волна набежала на берег. На Франа тоже набежала унылая волна. — Я начинаю задумываться об убийстве, — улыбка стала шире, весь учитель теперь улыбался, а еще луна подрагивала над головой. Ну, то есть голова подрагивала, значит, учитель смеялся, просто бесшумно, а луна случайно выросла за его головой. Фран хотел, чтобы выросла, а иллюзионистам вредно сдерживать фантазию, иначе не знаешь, кого встретишь на дорогах сна. Потом же он станет стучаться в дверь и называть твое имя, а потом просочится под порогом, а потом придется звонить учителю, а он не любит, когда звонят, не любит, когда просачиваются, не любит, когда зовут. Не любит. — Тогда можно, пожалуйста, убить вон того лавочника, тогда мне не придется покупать вам торроне и не придется слышать, что вы его не хотите, — лавочник и правда был какой-то мерзкий, волосатый какой-то, очень напоминал Леви, вообще-то Фран не стал бы есть его торроне. — Нельзя. Никаких убийств, — отрезал учитель, и парус рубашки оторвался от мачты и хлестнул Франа по плечу. — Ай! Но вы же только что сказали... И почему вам всегда можно, а мне... — Ты испытываешь мое терпение, — а вот это прозвучало спокойно и холодно. И Фран замолчал, потому что если только у учителя начнется мигрень, все веселье кончится, а она все время почему-то начиналась после этой фразы. — И играю на ваших нервах, — закончил Фран. — Вообще-то очень обидно такое слышать, я вообще-то хотел... — на лице учителя отразилось страдание, а может, это на лице Франа отразилось, у него в принципе такое лицо, страдальческое, они оба вообще-то страдальческие, просто учитель элегически, а он — меланхолически, это почти одно и то же. Если бы они были грибами, могли бы даже сплестись мицелием. От Франа к учителю потянулись тонкие ниточки грибного мицелия, но не доползли, свернулись незрелым папоротником, а потом рассыпались в пыль под скептическим взглядом, красно-синим. — Что тебе нужно, Фран? — почему-то только для Хром у него был особый голос, как трава у бабушкиного дома, а для Франа только этот. — Ну, вообще подросткам нужны забота, кумир и социализация, а вы все портите, я, знаете ли, могу и уйти, если вам не нравится, — учитель молчал, огни ближайшей лавки с сувенирами бешено переливались на его волосах, и теперь было глупо так стоять, Франу пришлось отвернуться и сделать вид, что он вот-вот уйдет. Чтобы окликнули, чтобы удержали. Он оглянулся через мгновение — учителя не было. Прямо совсем не было, Фран даже проверил в передвижном баре, ведь он должен был там стоять, помешивая дрянной кофе в одноразовом стаканчике и глядя в черноту, где небо смешалось с морем. И тогда Фран все понял. Ну, не то чтобы понял и не то чтобы все, но знаете что, учитель! Набережная вздыбилась, словно горбатый венецианский мост, и люди посыпались с нее, как пластиковые фигурки. А потом Фран вспомнил про море, и оттуда тоже пришла волна. Гигантская, яростная, страдальческая, как лицо учителя, и разноцветные лавочные огни сначала взорвались искрами, а затем померкли, и дурацкий волосатый лавочник захлебнулся, и рыбы из детской рыбалки напитались морской пеной и раздулись дирижаблями. Больше не было ни лунгомаре, ни морской черноты, ни круглой сырной луны, только месиво из обиды, грусти и разбитой иллюзии. — Ты что, ненормальный? — учитель стоял на вывороченном валуне, а волна билась вокруг, лизала ноги и бурлила, не смея подняться выше. — Вы правда так думаете? — ведь если он и правда ненормальный, то, может, все не так безнадежно? Он все же заслуживает внимания, не такой уж и бесполезный, а то вообще-то такие мысли влияют на самооценку, а тогда можно пойти по кривой дорожке, а это антисоциально и для дураков. — Я думаю, Фран, что сейчас посчитаю до трех, и ты уберешь все это, возьмешь свой торроне и больше не скажешь ни слова, пока мы не дойдем до места. Из руки учителя лунным ножом торчал торроне, из той самой волосатой лавки, самый длинный и мягкий, от воды он даже немного размок и начал крениться к мостовой. Снова сухой и сверкающей огнями, как раньше. А потом еще была дорога на маяк, ведь учитель не любит находиться в шумной толпе, и сырная лунная дорожка на воде, то и дело наливающаяся красным — от маяка или от взгляда учителя — и прохладный ветер, раздувающий их парус, и крылья чаек, дырявящих ночное небо, и торроне, от которого учитель не стал отказываться. И Фран снова все понял. Ну, не то чтобы все и не то чтобы понял... В контексте общечеловеческой сущности он все-таки был ненормальным.