Обнимать

Так пускай наступает холодным рассветом на нас новый день.

Всё останется в этой вселенной,

Всё вращается в этой вселенной.

Возвращается к нам, запуская круги на воде.

Ничего не проходит бесследно,

Ничего не проходит бесследно.

(СЛОТ)

             Он так и остаётся у запертой за ним с минуту назад двери, едва заметно переминаясь с ноги на ногу и двигая челюстью, слово не может решить, что сделать прежде: броситься к её ногам или выпалить единственное в его жизни не презирающее признание. В итоге ему удаётся ступить лишь шаг вперёд и выговорить только:       — Леди Мерцелла…       Лучше бы не было в его жизни ни единой страницы пособий по психолингвистике, ни единого часа репетиций проникновенных речей перед зеркалом, ни единой щепотки врождённой наблюдательности, сделавших его великолепным лжецом. Ведь сейчас из его привыкшего говорить сразу за троих рта самым естественным образом хотят лезть фразы на змеино-гибком языке дипломатии, и лишь закалённый слепяще-чёрными шахтами рассудок забивает их насмерть, едва они только порываются зашипеть.       Мерцелла, на удивление, не презирает его принципиальным сидением на полу, не изводит самыми уничтожающими словами, которые говорятся исключительно выражением глаз. Встав ему навстречу, она тоже делает один шаг. Не успев сделать второй, останавливается, вспомнив о предательстве. Кивает головой с призванной выказать превосходство вежливостью:       — Соррет-консье.       С обоих по шагу и по два слова. Это ли не равенство? Нет. Равенство в движении зрачков: у него — горьком от долга, у неё полном — надежды, но одинаково тревожном. Обшарив Мерцеллу взглядом с головы до пят, как будто за двадцать минут в полном воздуха помещении с ней что-то могло случиться, Дециан наконец проговаривает то, что обязан:       — Леди Мерцелла, Вам никто не причинит вреда. Я не стану унижать Ваш разум ложью: «Гидра», безусловно, преследует свои интересы. Но у движения нет ни одной причины мучить Вас. Вы не располагаете неизвестной нам информацией о делах дома Атрау, не имеете прямого отношения к политике Центра в отношении Цереры и Двадцать второго сектора в целом. Под стражей Вы остаётесь для Вашей же безопасности.       В своём воображении Мерцелла издевательски хохочет. На деле же лишь разочарованно усмехается:       — Как можно не поверить в такое искреннее великодушие?       Дециан больше всего на свете хочет вздохнуть, но не позволяет себе снисхождения. Не её вина, что ей не пришлось ещё научиться считывать по геометрии лица, что он играл. Сколько бы ни понимал, что ей сейчас может быть противна его близость, он резко убирает между ними расстояние и говорит ей одними лишь губами, тем вышколенным шёпотом, который почти не слышен, но в котором разбирается каждое слово:       — Они захотят Вас использовать для давления на родителей. Но я выведу Вас. Это моё убежище, я знаю все ходы. Я отправлю Вас домой прежде, чем они хватятся. Прошу, делайте вид, что поверили мне.       И, быть может, если бы в пустом отсеке, где решили запереть наследницу дома Истри, не было технических ламп и — под самым потолком — окна на ненавидящий живых снег, если бы им пришлось говорить в полной темноте, она бы, полагаясь только на его слова, не вняла им, оттолкнула или отступила сама. Но сдержанного света хватает, чтобы Мерцелла услышала самую искреннюю мольбу Соррета именно в его глазах. В них скопилось столько вины за то, что он не успел уберечь её от своей грязи. В них мерцает отчаянный ужас за неё.       Следующий удар сердца даётся пленной наследнице натужно, мозг сопротивляется дольше, напоминая, что нельзя быть легковерной, но подсознание уже всё за неё решило: Мерцелла медленно кивает.       Чёрт знает что находит на Дециана. То ли слишком уж несправедливо, что заложнице приходится пахнуть духами, то ли слишком много в её требующих правды глазах прощения, но его обуревает чуть не религиозное благоговение и, повинуясь странному, нигде ранее не подсмотренному порыву, он прижимает самые кончики её пальцев к своим губам. И вот так благословляясь ею, он хочет стать ниже — неправильно возвышаться над светом.       Его поцелуи кричат: «Пощади себя!», и Мерцелла не находит в себе сил отнять руки. Вдруг, будто включился какой-то доступный только его зрению обратный отсчёт, Дециан перешагивает все правила и прижимает её к себе так крепко, будто она едва не оступилась на краю обрыва. Так было в первый раз, когда он, с малых лет отравленный кровью революционер из низов, баюкал эту плачущую у него на груди галактическую принцессу. Так было и во второй, когда, казалось, не побеги он за ней, выслушавшей всю выплюнутую им на снег ненависть, и не обхвати дрожащие под меховой накидкой плечи, их едва проросшую близость замело бы быстрее, чем её удаляющиеся следы. Почему ему всё время хочется её именно обнимать? Не пора ли признаться себе, что никогда прежде никто, кроме этой согрешившей своим высоким происхождением, но искупающей его своей чистотой девочки, не был ему дорог?       Дециану эгоистично хочется, чтобы она плакала, ведь тогда у его обнимающих рук будет оправдание. Но Мерцелла поднимает на него взгляд без слёз. Вместо них в её глазах подёрнутое осторожной нежностью осознание. Она невесомо проводит ладонью по его щеке, хочет убедиться, что не ошиблась. Его взор отвечает утвердительно: «Да, ради тебя всем рискну.»       Это случается в две секунды. Наследница Истри уверена, что первой подалась навстречу она, многоликий Соррет — что раньше притянул её к себе он, но они уже целуются так отчаянно, как бывает лишь у восходящих на эшафот. Прощаясь навек, не стараются распробовать: торопливо запоминают лицо от виска до губ.       В них обоих светает желание. Они угадывают его не столько в горячности оплетающих спины рук, сколько в срывающихся вздохами, непроизнесённых словах.       Тёплые плащи, необходимость на этой воющей холодом планете, до сих пор на них… Меха на пол, чтобы чувствовать друг друга ещё тоньше. Меха на пол, чтобы в них утопали её сословно нежные колени.       Мерцелла опускает глаза на ключицы Дециана. Так делают все, кого застало врасплох последнее сомнение. Получится ли? Ведь её тело умеет любить только Мейо, чьё лицо удивительным образом кривится в моменты наслаждения точно так же, как в моменты гнева. Ведь её руки сами лягут на ширину именно его плеч.       Соррет гладит её скулу, мягко заставляя снова посмотреть в его совсем не положенное политику, мальчишески веснушчатое лицо. Мерцелла видит столько нежности, такую полноту принятия, что больше не прячет взгляд. Пальцы шарят в поисках молний, и на этот раз — здесь уже Дециан спорить не станет — первой справляется именно она. И столько лет сожительствовавший со смертью революционер трепещет.       Познал ли он своих немногих женщин ради необходимого в дипломатии понимания эмоций, ради утоления проникающего до самых костей одиночества или просто в силу всё ещё не пропавшего у мужчин спустя столько тысячелетий инстинкта — он не разделся ни перед одной из них. А никогда не творившая зла Мерцелла, спуская с его плеч расстёгнутую куртку, будто скользит ладонями по его душе.       На миг забывшись, не приученный к любви Дециан обмирает. Но, почувствовав щекочущую отверженного нежность на своих рёбрах, отнимает её руку, прежде чем трепетные пальцы прочитали бы хоть один из нулей выжженного под его сердцем клейма. Нет, они ставили серийные номера не на предплечье: рук подопытных можно было по необходимости лишать. Девушка удивлённо застывает, взгляд инстинктивно ищет, что не так.       — Леди Мерцелла, не стоит. Это зрелище не для Ваших глаз.       Она вспоминает, что он рассказывал накануне об опытах. Он вот этого стесняется? Какая мелочь. Неужели он забыл: на коже Мерцеллы ведь тоже есть отметины, так и не сделавшие её Айеновой. Извинит ли в глазах Дециана та пахнувшая жжёным мясом боль её беззаботное взросление хоть на одну сотую? Мечтал ли он увидеть эти предназначенные не его безродным глазам мракобесные руны, запёкшиеся на тонких лодыжках, под богатой тяжестью волос и в самом средоточии поясницы, после того как наречённая среднего наследника прошла обряд? Или, быть может, он, советник с тысячью масок, вообразил их себе сразу же, как только поведал изнеженной леди о жутких нравах Цереры? Так или иначе, у Дециана всегда было несравнимо меньше возможностей выбирать. И Мерцелле важно показать ему, что она это понимает:       — Вы не оттолкнёте меня своим прошлым.       Безупречная наследница, никогда до Цереры не жившая среди некрасивого, открыто смотрит на навек обугливший кожу номер, за которым истощённый мальчик с Сильваны мог бы забыть своё имя. Она проводит по отметившим всю глубину детского отчаяния цифрам, но не целует их. Потому что первое доказывает искренность, но второе оскорбило бы жалостью.       Дециан едва заставляет себя дышать, изнемогая от доброго совершенства леди Мерцеллы, которую должен бы презирать за рождение наверху. Но не преклонения желает она сейчас, а потому, прежде чем он посчитает её святой, пленница разворачивается к нему спиной, чтобы, не видящий её лица, он забыл о человеческом, раздел её и вжал грудью в стену.       В отличие от Мерцеллы, Дециан знает, что обнаружит. В отличие от Мерцеллы, он ищет их целенаправленно. Убрав длинные волосы ей на плечо, он видит мучившие наречённую Айена руны на её затылке и крестце. И то, что она сочла жалостью, он назовёт обожанием: он целует оба клейма, воспевая её смелость. Осталось ещё два, на щиколотках. И к ним Дециан припадает губами с совершенно невыносимым упоением, ведь пора признаться: он так хотел пасть перед ней на колени.       Развернув её вновь к себе, притянув ближе, так чтобы пальцы её босых ног утонули в брошенном на пол мехе, Дециан Соррет, революционер и политик, покрывает, коленопреклонённый, поцелуями живот наследницы дома Истри и, кажется, готов это делать вечно. Но Мерцелле недостаточно ненасытного взгляда, обращённого на неё снизу-вверх. Ей хочется смотреть ему в глаза на равных.       Она тоже опускается в мех на колени. Голая кожа соприкасается, нежнейшее томление делает всё за них. Они соединяются именно так: переплетясь бёдрами в поклонении друг другу.       Дециан безумен от счастья — не деля Мерцеллу с кроватью, он тесно обвивает её трепетную спину руками и не отпускает теперь ни целуя, ни выдыхая пережаренный воздух, ни качая собою её лёгкое тело на неутомимых волнах. Почему, ну почему же ему всё время хочется её именно обнимать?       Новое чувство, о котором только бы кричать, бесится в нём. Но он, поклявшийся вызволить её, не может её мучить: не может признаться в нём той, которую должен отпустить, чтобы спасти. И, не выдерживая этого режущего отчаяния, не размыкая их оголённую всеми нервами близость, Дециан начинает рыдать. И рыдает не останавливаясь, добровольно перечёркивая свою мужественность, лишь бы только не сорваться, лишь бы только слова, что он любит её, ни в коем случае не сумели пробиться через плач.       В другой жизни они бы уснули рядом, держась за руки, прямо на его отороченном мехом плаще, прежде чем их голые тела успели бы замёрзнуть, и в таком виде их бы застал, но не разбудил серый от снега рассвет.       В другой жизни они бы рассылали приглашения на свадьбу, подписанные изысканным и пошлым двойным автографом, в котором их имена бы пересекались в золотой «Ц» с завитками.       Но в этой, единственно возможной, Тринадцатый из «Гидры» даст сбежать ещё дрожащей от его ласк наследнице инвесторского дома Истри, и, прежде чем день станет равномерно белым, будет казнён революционером в такой же маске, как носил он сам. Ничего не проходит бесследно.