Часть 1
5 августа 2025 г., 22:34
Юнхён, затерянный на северо-западной окраине Сеула, был одним из тех районов, куда не забредают случайно. Не потому, что здесь небезопасно или неуютно, а потому, что сама атмосфера отталкивает всякое желание задержаться. Здесь, в стенах бывшего административного здания, ютился Реабилитационный центр, скромно именуемый Центром психосоциальной стабилизации молодёжи №12. Окна, заклеенные светоотражающей плёнкой, впускали внутрь лишь ровный, рассеивающийся полумрак, который не могла рассеять даже белая краска стен.
Пак Гю Джин сразу подметил, что никто из персонала не носит бейджей. Эту деталь он отметил еще в тот день, когда его вежливо, но твердо сопроводили от стеклянных дверей приемной до комнаты на втором этаже. Комната 204. Мягкая койка, стол без острых углов, две камеры в противоположных углах: одна с вечно мигающим индикатором, другая притворяющаяся выключенной. В шкафу лишь серый комплект униформы, в тумбочке чистый дневник, который он не собирался вести. Главное то, что здесь все живут поодиночке. Это был, пожалуй, единственный фактор, который не позволил ему сорваться на крик в первые сутки.
Он лежал на кровати, руки за головой, взгляд устремлён в потолок, который казался на пару миллиметров ниже, чем вчера. Он думал о матери. Как она там? После случившегося в школе было мучительно смотреть ей в глаза, но теперь, к счастью, пока не придется. Стены здесь будто дышали, медленно и вязко, и он уже перестал воспринимать это как метафору. Воздух был неестественно чист, без запаха, даже без больничного; казалось, что всё вокруг стерилизовано не дезинфекцией, а холодной работой монтажа.
В соседних комнатах жили другие. Он слышал обрывки чужих разговоров с самими собой, как однажды под вечер взвыла сирена и откуда-то с третьего этажа раздался вопль, от которого сжалось горло, хотя его быстро заглушили. Это не его дело, он не спрашивал.
Он думал о Кан Сон Джуне. Не то чтобы часто, просто периодически. Иногда в тени, скользящей по полу от закрытой двери, ему мерещились очертания его фигуры: прямая осанка, затаённая угроза в каждом движении, в каждом слове, в том, как он всегда смотрел на других сверху вниз. Он был важной фигурой в школе. Не лидером, а скорее давлением. Вечно напряженный, контролирующий, всегда поддерживающий «порядок», пока однажды, в тот самый день, не взмолился о пощаде.
Гю Джин помнил это отчётливо, словно застывший кадр. Как картинку, которую кто-то каждую ночь вставляет ему в мозг, заставляя переживать её снова и снова. Он направил на него оружие — настоящее, тяжёлое, не игрушечное. Он помнил, как дрожали пальцы, как сердце колотилось так громко, что заглушало всё вокруг. И он помнил, как изменилось лицо Кан Сон Джуна. Не гнев, не презрение, а неподдельный, животный страх. И именно тогда Сон Джун впервые смотрел снизу вверх, губы полуоткрыты, голос сорван, и он, чёрт возьми, просил. Никто никогда не видел его таким. И это выражение, застывшее между мольбой и унижением, врезалось в память Гю Джина глубже любого выстрела.
Он не знал наверняка, был ли Сон Джун здесь. Его имя ни разу не прозвучало, сам Гю Джин не выходил из комнаты лишний раз, и он понятия не имел, сколько знакомых лиц скрывается в этих стенах. Но он чувствовал это. Он чувствовал его присутствие, как запах сырой земли после дождя: неуловимо, но неоспоримо. Он где-то совсем рядом, возможно, даже за этой стеной. В этом же сером коридоре, с теми же камерами и теми же таблетками, которые кладут на язык под бдительным взглядом медсестры с улыбкой, которую она не снимает даже во сне.
Он не знал, что сделает, если снова увидит его. Убежит? Отведёт взгляд? Вспомнит, как было страшно, когда Сон Джун издевался над ним? Или, быть может, вспомнит, как сладко было ощущать силу в тот момент, когда он заставил Сон Джуна умолять?
Мысли кружились в голове, перемешивались, не давая покоя. Гю Джин потерял счёт времени; часы ведь давно сняли. Внутри центра время утрачивало всякий смысл. Только ритуалы: таблетки, сессия, столовая, комната. Всё с одинаковыми промежутками, но без часов эти промежутки сливались в бесконечность.
Внезапный стук в дверь заставил его вздрогнуть. Он сел, спина отозвалась ноющей болью, всё тело натянулось, как струна. Стук не повторился, и тишина снова наполнила комнату, но теперь она была другой — настороженной, вопрошающей.
Он подошёл к двери медленно, не из страха, а из привычки не делать резких движений в месте, где не знаешь, кто смотрит и зачем. Заглянул в глазок, никого не увидел и лишь тогда открыл дверь. Под ней, на полу, лежал аккуратно свёрнутый листок, вырванный из блокнота. Почерк резкий, с легким наклоном вправо.
«Чмо Джин, если стал таким смелым, приходи на третий этаж после ужина. Я буду один».
Подписи не было, но Гю Джин знал. Знал так же, как знал собственное имя. Кан Сон Джун был здесь. И он ждал его.
Гю Джин не знал, как тикают часы в этом здании, но его тело каким-то непостижимым образом чувствовало приближение ужина. Возможно, это был доносящийся из столовой резкий, неуловимый запах с металлическими нотками, как от подогрева в промышленных чанах. Возможно, это было одновременное движение дверей, открывающихся с тихим щелчком по всему коридору, шаги в одинаковой обуви, глухие, словно пол был покрыт чем-то, что гасит звук. А может быть, просто сам ритм этого места оставил в его теле внутреннюю метку.
Он смотрел в потолок до тех пор, пока этот ритм не стал невыносим. До тех пор, пока внутри не начало отсчитывать мгновения.
Ужин.
Он вышел из комнаты, как и все остальные. Не сразу, не в первых рядах; он всегда рассчитывал время так, чтобы оказаться в потоке, но не в центре внимания. Соседняя дверь приоткрылась одновременно с его, и оттуда вышел высокий парень с неровной осанкой, как будто привыкший носить рюкзак, слишком сильно давящий на одно плечо. У него было вытянутое лицо, обкусанные губы и волосы, подстриженные машинкой как-то бессистемно, с рваными краями, словно его брил не специалист, а кто-то из младшего медперсонала, равнодушный к симметрии.
Парень заметил его и, вместо того чтобы просто пройти мимо, подошёл ближе медленно, но уверенно. Гю Джин уже собирался отвернуться, но услышал тихий, чуть сиплый голос:
— Эй… Пак Гю Джин?
Он повернул голову, их взгляды встретились.
— Что?
— Не хотел мешать. Просто… — парень пожал плечами. — Редко вижу, чтобы ты выходил из комнаты не последним.
Гю Джин не ответил. Не знал, что сказать. Он вообще не привык, чтобы к нему подходили.
— Ты вообще кто? — спросил Гю Джин. На самом деле он помнил этого парня, но забыл его имя. С ним часто такое случалось.
— Я Хан Чжэ Мин, — напомнил парень. — Комната 207. Мы… в одной школе учились. Ну, типа. Не то чтобы близко знакомы, но… Я помню тебя.
— Ага. — выдавил Гю Джин и снова повернулся вперёд, собираясь идти. Но Чжэ Мин шагнул рядом.
— Я помню, как ты тогда… ну, когда всё началось. Ты стоял тогда перед тем парнем и не двигался. Пока он уже не… ну, ты понял, — он замялся, почесал ухо. — Извини, не хочу ворошить прошлое.
Гю Джин слегка вздрогнул, но не остановился. Чжэ Мин казался ему странным и глупым; даже сейчас было ощущение, что он говорит какую-то бессвязную чушь, но, возможно, он просто волновался.
— Зачем ты вообще со мной разговариваешь? — спросил Гю Джин. — Не боишься?
— Не знаю, — честно признался тот. — Наверное… потому что со мной особо никто тоже не разговаривает. Типа, я не очень «удобный» даже тут.
Гю Джин усмехнулся.
— Здесь нет «удобных». Иначе бы сюда не попали.
Они прошли часть коридора молча. За дверью столовой кто-то уже выкладывал подносы; слышно было, как лязгает металл. Запах еды ударил в лицо безвкусный, как от выжатых овощей, и липкий рис.
— Ты… — начал было Чжэ Мин, но потом запнулся. — Прости, если не хочешь говорить, скажи.
— Говори уже.
— Слушай, ты… правда думаешь пойти?
Гю Джин повернулся к нему.
— Куда?
— На третий, — голос Чжэ Мина едва слышался. — Ну… я просто… на самом деле этот парень попросил меня подложить тебе записку под дверь, прости. Я не хотел тебя обидеть, клянусь, но любопытство — штука страшная, поэтому я прочитал то, что он написал тебе.
Гю Джин не ответил сразу. Он смотрел в сторону столовой, потом снова на Чжэ Мина.
— Если читал, зачем спрашиваешь?
— Не знаю. Наверное, чтобы понять, стоит ли тебя останавливать… или идти с тобой.
— Не стоит. — его голос был твёрже, чем он ожидал.
— Почему?
— Потому что если он зовёт меня, то зовёт меня одного, не нас. А если что-то случится, и ты будешь рядом, ты тоже станешь участником.
Чжэ Мин кивнул, опустил взгляд.
— Думаешь, это ловушка?
— Не знаю, — честно сказал Гю Джин. — Это же Кан Сон Джун. Он способен на что угодно, даже здесь.
— Но ты всё равно пойдёшь?
Молчание. Потом Гю Джин заговорил, не глядя:
— Если не пойду, он подумает, что я боюсь, что он всё ещё меня контролирует, даже сейчас. После всего, что было. После того… — он запнулся. — Я не могу позволить ему думать, что он выиграл.
Чжэ Мин смотрел на него с каким-то странным уважением.
— Ты сильнее, чем кажешься.
— Нет. Просто устал бояться.
Они дошли до двери столовой. Свет бил в глаза резко и неприятно.
— Ладно, — сказал Чжэ Мин. — Если… если не вернёшься, я, наверное, тоже пойду через час. Не чтобы спасать, а просто чтобы знать.
— Не надо.
— Я не герой, — усмехнулся Чжэ Мин. — Я просто тоже хочу знать, что за хрень творится на третьем этаже. Ты же слышал, какие легенды ходят об этом месте?
Гю Джин едва заметно кивнул и, не говоря больше ни слова, взял поднос и пошёл к своему обычному месту в углу, у стены. Но внутри, где-то под диафрагмой, уже росло нечто тревожное, растекающееся, как тёплая жидкость под кожей. Потому что после ужина ему действительно придётся подняться. А значит, всё, чего он боялся, уже происходит.
После ужина все всегда расходятся молча. Никто не шутит, не задерживается, не говорит ничего лишнего. Сотрудники всегда в одном и том же: светлые рубашки, синие штаны, нейтральные лица — стоят на поворотах коридоров, следят, как пациенты поднимаются или спускаются на свои этажи. У них нет улыбок, но нет и злобы — только механическая усталость, словно они не помнят, зачем делают то, что делают.
Гю Джин шёл в потоке остальных, чуть позади, ни с кем не заговаривая, держа руки в карманах форменных брюк, плечи чуть сутулились от напряжения, хотя взгляд оставался прямым.
Он не был уверен, как проскользнет мимо бдительных глаз охраны, но просто свернуть в лестничный пролет означало неминуемое разоблачение. В его памяти возникла лазейка у выхода из столовой. Там за автоматом зиял вход в технический коридор, ведущий к черной лестнице, по которой медперсонал транспортировал белье и медикаменты.
Туда он и направился. Не сразу, не рывком — сначала неуклюже притворился, что ищет что-то оброненное под автоматом, словно выпрашивая у судьбы мгновение. Затем, не поднимаясь, скользнул вбок, и его силуэт растаял за углом. Там воздух был иным — с привкусом пыли и затхлости, как в склепе. Ни камер, ни ламп, лишь робкий луч света, пробивающийся сквозь решетку вентиляции, удерживал от столкновения со стеной.
Он крался вперед, каждым нервом ощущая, как внутри всё сжимается в болезненный клубок. Не только страх, хотя и он был здесь незваным гостем, но и то жгучее напряжение, что возникает на грани непоправимого. Что он скажет? Как на него посмотрят? С вызовом? С ледяным равнодушием? С тенью сожаления? С кипящей ненавистью? Ведь он не знал наверняка, звал ли его Сон Джун на самом деле. А вдруг это подделка? Или чья-то извращенная шутка? А может, кто-то решил, что от его удобного, тихого и незаметного присутствия пора избавиться, пока все спят? Хотя, казалось бы, абсурд, но после трагедии в школе многие, и особенно Сон Джун, затаили на Гю Джина сильную ненависть. Что если он задумал убить его?
Он достиг лестничного пролета. Тишина здесь казалась напряжённой, неестественной. Свет тускло мерцал лишь этажом ниже, выше простиралась непроглядная тьма. Даже аварийные светильники не горели, словно третий этаж был проклятой зоной, отрезанной от мира живых. Там никогда не слышали шагов, туда никто не смел соваться. Ходили слухи, что по ночам оттуда доносятся жуткие звуки — скрежет, волочение чего-то тяжелого по полу, чавканье. Один парень, впавший в беспросветное молчание на третий день, перед этим бормотал, что видел лицо, прильнувшее к двери третьего этажа, когда шел на ужин и случайно свернул не туда.
Сейчас Гю Джин поднимался по ступеням, крадучись, стараясь не нарушить зловещую тишину. Первый этаж остался позади, затем второй — его этаж. Он проходил мимо всего, что давало хоть какое-то подобие опоры, каждый шаг вверх маленькое предательство привычного, уютного.
И вот она — дверь на третий этаж, распахнутая в зияющую темноту, как портал в бездну, откуда нет возврата.
Гю Джин замер, словно парализованный. Ладони покрылись липким потом, во рту пересохло. Он попытался вообразить, как входит туда с уверенным, дерзким взглядом, говорит что-то колкое, бросающее вызов. Но в голове лишь пустота, заполненная белым шумом.
Он шагнул внутрь, крадучись, наощупь. Кроссовки предательски скрипнули по полу. Он вытянул руки вперед, боясь налететь на стену. Ничего не видно, лишь ощущается, как воздух вокруг становится холодным, чужим. Тело напряглось инстинктивно, словно зверь, ступивший в логово хищника.
Он сделал еще один шаг, и в этот миг чья-то цепкая хватка впилась в его воротник, грубо и резко. Холодная рука сжала ткань формы, и спина болезненно ударилась о стену. Воздух выбило из легких, в глазах вспыхнула искра боли, и он едва не закричал от неожиданности.
— Тише ты, — прошептал кто-то в самое ухо, голос низкий и угрожающий. — Или они услышат, придурок. Мы же оба этого не хотим, так?
Сердце бешено колотилось в груди. Он хотел что-то выкрикнуть, но горло сдавил спазм.
— Это ты? — выдохнул он, словно не веря в это. — Сон Джун?
Пауза, а затем лицо приблизилось вплотную. Из кромешной тьмы вынырнули глаза блестящие, хищные. Он узнал их. Не по самодовольству, не по злобе, а по тому самому взгляду, который видел, когда тот лежал на полу под прицелом.
Воздух между ними был наэлектризован, как тонкая струна, натянутая до предела. Во тьме слышалось тяжелое дыхание одного из них, другой же словно затаил его, боясь сорваться. Рука Сон Джуна всё еще крепко сжимала его воротник, но уже не со злостью, а скорее с каким-то странным вызовом, будто проверяя: сломается ли, содрогнется ли, упадет ли на колени. Но Гю Джин стоял неподвижно.
— Зачем ты это делаешь? — хрипло выдавил он, глядя в упор, несмотря на то, что глаза еще не привыкли к темноте.
Сон Джун усмехнулся.
— Чмо Джин. Ты правда спрашиваешь? Ты думаешь, я мог просто забыть о том, что ты сделал?
— Перестань называть меня так.
Сон Джун замолчал на мгновение, словно пробуя эту фразу на вкус. Затем медленно отпустил его воротник, но не отступил, а, напротив, приблизился, нависая над ним.
— Почему? Мне казалось, это имя тебе очень даже подходит. Знаешь, иногда мне снится сон, где не ты, а я держу оружие, а ты умоляешь, как побитая собака. И знаешь, что самое отвратительное?
Он наклонился ближе, почти касаясь губами его уха, голос стал шепотом, словно он боялся, что их кто-то услышит:
— Я не могу выкинуть это из головы, даже если бы захотел. Это сидит во мне, поэтому я каждый день мечтаю воплотить это в реальность.
— Так вот зачем ты меня позвал, — Гю Джин не отводил взгляда. — Чтобы в очередной раз растоптать?
Недолгая пауза, затем легкое, почти ласковое движение — пальцы Сон Джуна зарылись в его волосы, сжав пряди у затылка.
— Не совсем. Знаешь… я тут подумал. Давай будем друзьями.
Гю Джин моргнул, потом рассмеялся коротко, нервно, словно ослышался.
— Что ты, блять, несешь?
— Друзья, — повторил тот, и пальцы чуть сильнее сжали волосы. — Мы же похожи. Оба никому не нужны. Оба сидим здесь, как в тюрьме, ждем, пока кто-то нас отпустит. Только вот… — он резко отпустил его, отступил на шаг. — Тебя, кажется, это устраивает. Ты, как щенок, сидишь в клетке и надеешься, что тебя выведут погулять. Очень в твоем стиле.
— Потому что нам обещали продержать здесь всего месяц.
— Ты идиот, — голос Сон Джуна стал твердым, презрительным. — Думаешь, они выпустят нас? Думаешь, после того, что случилось, нас отпустят обратно в общество? Ты вообще слышал, что говорят? Видел их глаза? Они дают им какие-то таблетки, держу пари, ты тоже их не пьешь, но что, если они найдут способ заставить? Через месяц от тебя останется только оболочка — вежливая, с поджатыми губами, повторяющая: "Да, я осознал свои ошибки". Только вот, Гю Джин… — он наклонился снова, глаза сверкнули. — Ты ведь ничего не осознал, правда?
— И что ты предлагаешь?
— Сбежать вдвоём.
Гю Джин отшатнулся, словно получив пощечину. Он хотел сказать "нет", хотел рассмеяться, хотел уйти, но продолжал стоять на месте. Стоял и чувствовал, как что-то внутри него сдвигается. Словно он слишком долго не слышал, чтобы кто-то говорил с ним по-настоящему.
— Почему именно я?
Сон Джун пожал плечами, потом посмотрел на него с такой странной смесью насмешки и усталости, что Гю Джин даже не сразу понял, что это, возможно, честность.
— Мы многое пережили вместе, не думаешь? Ты мог убить меня тогда, но не стал. Ты просто смотрел на меня. И этот взгляд… я не могу его забыть.
Молчание между ними стало тягучим, как ночь за окном. Потом он тихо добавил:
— А ещё потому, что я чувствую себя немного живым только тогда, когда ты рядом. Ну и знаешь, теперь у меня есть еще одна цель — исполнить то, что происходит в моих снах каждую ночь. Я обязательно заставлю тебя умолять, Чмо Джин.
Гю Джин сглотнул. Он не знал, что сказать, что чувствовать. В груди что-то скреблось, мешая дышать.
— Ты всё еще называешь меня Чмо Джин.
Сон Джун усмехнулся, шагнул ближе.
— Ну прости. Сила привычки. Больше не буду, если только сам не захочешь.
И снова молчание, их взгляды встретились, и Гю Джин поймал себя на мысли, что всё еще не может долго выдерживать зрительный контакт с этим человеком.
— И как ты собираешься сбежать?
Сон Джун улыбнулся, и впервые за всё это время это была настоящая улыбка. Грязная, искренняя, как у мальчишки, у которого в кармане рогатка и карта подземного тоннеля.
— Вот об этом, Чмо Джин… — он запнулся, потом добавил с мягкой насмешкой: — Ладно-ладно. Гю Джин. Об этом мы и поговорим завтра.
Всё вокруг застыло в полумраке — бесконечный коридор третьего этажа, пропахший пылью, окна, черные от ночи, и две фигуры, стоящие слишком близко. Сон Джун не отрывал взгляда от Гю Джина. В его глазах не было больше ни насмешки, ни ярости, ни той привычной ухмылки. Только напряжение, которое Гю Джин ощущал кожей, каждым нервом.
— Мы слишком долго здесь, — пробормотал Гю Джин, и голос его звучал глухо, словно он сам не верил в то, что говорит. — Нас могут искать, надо возвращаться, отпусти меня.
— Нас ищут всегда, — ответил Сон Джун. — Нас ищут, чтобы убедиться, что мы не сбежали, не превратились в нечто, что они не могут контролировать.
Он приблизился еще немного, почти незаметно, и расстояние между ними исчезло.
— Ты не боишься?
— Тебя?
— Нет, придурок, с чего бы тебе бояться меня? Разве я не предложил стать друзьями? Я про это место, ты не боишься?
— Нет, — отозвался Гю Джин. — Я не боюсь ни тебя, ни этого места. После того, что случилось, я, кажется, разучился бояться. Только иногда привыкаю к этому, как к шуму вентиляции.
— Тогда почему ты пришел?
Он не знал, что ответить. Хотел сказать: «Потому что ты позвал». Хотел сказать: «Потому что я хотел дать тебе понять, что ты больше не главный». Хотел сказать: «Потому что мне надоело быть трусом». Но вместо этого сказал:
— Потому что хотел увидеть, кем ты стал.
Сон Джун едва заметно усмехнулся. Взгляд не отрывал, словно пронзал насквозь. Медленно, будто испрашивая незримого дозволения, поднял руку и коснулся пальцами его шеи. Гю Джин замер, чувствуя, как под кожей рождается дрожь.
— Кем я стал для тебя, Гю Джин?
— Не знаю.
— Ну же.
Он сжал его волосы у основания черепа — не больно, но достаточно сильно, чтобы Гю Джин рефлекторно задержал дыхание. Их лица сблизились до невыносимости.
— Скажи.
— Ты… — голос сорвался. — Ты всё ещё… слишком живой для человека, который чуть не сдох от моей руки.
Рука Сон Джуна скользнула вверх по затылку, и он рассмеялся.
— А ты слишком мёртвый, — ответил он, обжигая дыханием губы Гю Джина. — Для того, кто ещё дышит.
Их дыхание смешивалось. Гю Джин знал, что нужно отступить, обронить колкость, вывернуться, сохранить хоть видимость самообладания. Но не двигался, лишь смотрел, словно завороженный.
— Нам пора, — напомнил Гю Джин, с трудом выталкивая слова. — Иначе поднимут тревогу.
— Хорошо, свободен.
Сон Джун отступил на шаг, отпуская его, но взгляд остался внимательным, изучающим. И пока они шли по тёмному коридору, вниз по лестнице, стараясь дышать тихо, почти не издавая звука, Гю Джин чувствовал, как эта ночь уже изменила что-то внутри. На что он вообще согласился?
На втором этаже, у поворота, где им предстояло разойтись по комнатам, Сон Джун остановился. Повернулся, вглядываясь в полумрак, и тихо, почти буднично спросил:
— Мы ведь встретимся завтра, да?
Гю Джин не сразу ответил. Смотрел на него, словно видел в последний раз, потом кивнул. Страх перечить этому человеку всё ещё сковывал его, и та смелость, которую он с таким трудом в себе взращивал, не всегда находила выход.
Сон Джун растворился в темноте коридора, а Гю Джин ещё долго стоял, глядя в пустое пространство, чувствуя на затылке фантомное тепло чужой руки.
Он пошел в душ, затем вернулся в комнату, слегка удивленный тем, что сегодня за ними следили не так пристально, как обычно. Это позволило ему уснуть довольно быстро, к тому же усталость давала о себе знать.
Однако он проснулся ночью, от ощущения, что что-то не так. Сон оборвался резким толчком, словно его дернули за плечо, хотя рядом никого не было, да и быть не могло: дверь заперта, окно тем более. Комната, обычно тихая, вдруг звучала иначе — тишина в ней больше не казалась пустой, она была наполнена чьим-то присутствием.
Гю Джин приподнялся на локтях, прислушался. В голове пульсировало эхо сна — смутное, спутанное, в котором он почему-то шёл босиком по плитке, теплой от крови, а за спиной слышались шаги, точно повторяющие его, но чуть быстрее. Но это было лишь предвестие звука. Звук пришел издалека, с верхнего этажа, с того самого третьего, откуда, по слухам, никто не возвращался.
Сначала был щелчок. Тихий, словно кто-то медленно оттягивал пружину в замке, играя. Потом скрежет, тяжёлый, тянущийся, похожий на звук мебели, двигаемой по кафелю, только слишком равномерный и долгий, будто волокли не стол, а что-то непомерно тяжелое. Потом тишина. И в это. молчании он услышал удары, будто кулаком по двери: один, два, пауза и третий тише, словно уже изнутри его головы.
Гю Джин сел, чувствуя, как в груди сжимается ледяное предчувствие. Он посмотрел на дверь — она казалась слишком тонкой, как лист бумаги, не способной защитить. Ему захотелось закрыть глаза и просто отлежаться, переждать до утра, сделать вид, что ничего не слышал. Он всегда так поступал: не лезть, не интересоваться, не вмешиваться и оставался цел. Но сейчас в голове всплыл вечер. Вспомнился тёмный коридор третьего этажа, голос Сон Джуна, когда он говорил о желании сбежать.
И почти сразу после этого шум, которого до их встречи там не было.
Он встал. Ноги были ватными, но в движении ещё чувствовалась энергия. Он подошёл к двери, аккуратно проверил — снаружи тишина. Сотрудники обходили этаж каждые сорок минут, это он твёрдо запомнил, значит, у него было немного времени. Сдвинув замок тихо, словно совершая преступление, он вышел в коридор.
Никого. Только бесконечная прямая линия ламп дневного света, мерцающих с едва слышным писком. Он шел по ней, как по канату, зная, что стоит оступиться и всё рухнет. Подойдя к лестнице, ощутил, как ступени словно выросли, будто само здание сопротивлялось его намерению подняться. И всё же шагнул. Поднимался медленно, как в бреду, считая дыхание, чтобы не дать панике вспыхнуть раньше времени.
На втором пролёте почувствовал, как меняется воздух. Казалось, пахнет ржавчиной. Нет, кровью. Он узнал этот запах. Слишком рано узнал его для своего возраста. Горло сдавило, но он продолжал идти. И вот третий этаж. Заперт? Нет, снова открыт.
Щель зияла абсолютной темнотой. Ни одной лампы, ни единой искры света. Он вытянул руку вперед и сразу наткнулся на холодную стену. Сделал шаг, и в этот момент что-то упало в глубине этажа. Резкий, глухой звук, будто что-то тяжёлое с грохотом осело на пол. И сразу после быстрые шаги.
Гю Джин застыл. Вены на шее забились пульсом. Он не знал, куда смотреть — темнота была абсолютной, давящей, и от этого шум казался ближе, чем был на самом деле. Он хотел отступить, но тут услышал смех тихий, детский, бесстрастный. Словно кто-то смотрел на него сквозь стены и просто смеялся. Потом послышался голос:
— Ты вернулся один.
Гю Джин обернулся, но вокруг была пустота. Он хотел закричать, но из горла вырвался только шёпот:
— Кто ты?..
Ответа не было, только шаги уже ближе. И снова голос, теперь за спиной:
— А он тебе не сказал?
Гю Джин шарахнулся назад, ударился плечом о стену, тяжело дыша. Сердце билось, как барабан тревоги. Он не знал, был ли этот голос реальностью. Он не знал, слышал ли он его на самом деле. Может быть, он просто сходит с ума?
Тем не менее он побежал без оглядки, вслепую, через коридор, по которому всего минуту назад медленно шагал, замирая от каждого шороха. Теперь он несся, цепляясь плечами за стены, спотыкаясь в темноте, сердце колотилось в горле, в зубах, в ушах. Он не знал, куда именно бежит — только прочь, лишь бы уйти.
Но третий этаж менялся. Стены будто стали длиннее, коридор бесконечным. Он добежал до той самой двери, ведущей вниз, и замер.
Заперта.
Он схватился за ручку, дёрнул, но она не поддавалась, замок даже не скрипнул. Он забарабанил кулаками, потом обеими руками, стал бить ногами, сдавленно выкрикивая что-то бессмысленное: «Откройте… Слышит кто-нибудь… Пустите, пожалуйста…» Голос срывался, сжимался в крик, но не было ответа. Только сзади, далеко, шаги мерные, тяжёлые, нечеловеческие.
Он обернулся.
— Ты ведь не думал, что просто так уйдёшь, да? — голос был чужой, разный на каждом слове, будто говорили сразу многие. Женщина, мужчина, ребёнок, старик — они говорили вместе, сливаясь в один хриплый, страшный звук.
Гю Джин попятился, упираясь в дверь спиной, мокрый от пота, окаменевший, будто тело отказалось ему подчиняться.
Из темноты вышло оно.
Высокое, в человеческий рост, но голова была неестественно вытянута вверх, без глаз — только две полости, как обгоревшие раны, где должны были быть зрачки. Вместо кожи нечто тёмное, как плоть после ожога, местами покрытая чем-то липким. Из рта, больше похожего на разорванную прорезь, тянулись нитки чёрной слюны. Из-под рваной груди текла кровь — каплями, с глухим стуком она падала на пол и не растекалась, а будто впитывалась в саму плитку, заставляя её темнеть.
— Хочу есть, — сказало оно, наклоняя голову, словно животное. — Ты пахнешь… живым и страхом. Это так вкусно. Но я дам тебе выбор.
Оно шагнуло ближе, почти вплотную. Гю Джин задыхался, горло сводило, будто в нём застрял крик.
— Вот сделка, – продолжило оно, вытягивая руку, неестественно длинную, пальцы на которой были слишком тонкими, как щупальца. — Я дам тебе настоящее оружие, ты уже умеешь им пользоваться, я знаю это. Они все спят, как ягнята. Пройди по комнатам, убей каждого, тебе ведь не впервой. Я помогу скрыть тела, съем их, а потом ты выйдешь отсюда один, и я больше не прикоснусь к тебе.
Гю Джин тряс головой, сползая по двери, вжимаясь в неё всем телом, едва держась на ногах. Он не мог выдавить из себя ни слова.
— Это здание моё, — продолжило существо. — Они не просто так здесь. Никто не выйдет. Даже если ты доживешь до конца месяца, ты всё равно станешь моим. Только теперь у тебя есть выбор: есть сейчас, только один шанс. Или я съем тебя. Сначала язык, потом пальцы, потом глаза.
Оно шагнуло ближе. Гю Джин почувствовал запах тухлого мяса, железа и мокрой земли, будто оно только что вылезло из могилы. Он стиснул зубы, а потом зажмурился. Сердце кричало, и в этот момент послышался звук.
Дверь за его спиной распахнулась, и появился свет резкий, яркий, как вспышка. Он почти ослеп от контраста. Чей-то голос: хриплый, будто только что проснувшийся:
— Гю Джин…?
Он обернулся. Это был Кан Сон Джун.
В домашней одежде, каким Гю Джин видел его впервые, он стоял в проёме, цепляясь рукой за косяк. В его глазах не было злости или насмешки, только страх и растерянность — прямо как в тот день, когда Гю Джин направил на него оружие. Возможно, он увидел то, что было рядом с Гю Джином, и поэтому побледнел.
Гю Джин обернулся, но существо уже исчезло. Только капля крови оставалась на полу.
Сон Джун шагнул к нему, резко схватил за плечи:
— Эй, не молчи, как идиот. Отвечай, что ты видел? Что это было, чёрт возьми, Гю Джин, я с тобой разговариваю!
И он не знал, что ответить. Потому что всё, что он видел, было слишком реально, чтобы быть галлюцинацией, и слишком невозможным, чтобы быть правдой.
Гю Джин всё ещё дрожал, хотя старался не показать этого. Стоял в дверях, в свете, бившем в спину, как на допросе, и смотрел на Сон Джуна будто впервые. Они были слишком близко.
Гю Джин облизнул пересохшие губы, постарался выпрямиться, будто этим можно было унять дрожь, отряхнул кофту, словно это было важно. Потом взглянул на Сон Джуна.
— Что ты здесь делаешь?
Тот не сразу ответил. Всё ещё смотрел туда, где несколько секунд назад исчезло нечто. Потом перевёл взгляд на него. Его голос, когда он наконец заговорил, прозвучал глухо, почти раздражённо:
— Ты, сука, серьёзно спрашиваешь?
— Я выгляжу несерьёзно?
— Ты выглядишь так, будто вот-вот упадёшь в обморок от страха.
— Что ты здесь делаешь, Сон Джун?
— Какое тебе дело? Неужели не очевидно? Я услышал шум с третьего этажа. Ты кричал, звал меня… Решил, раз ты куда-то полез, то непременно влип в неприятности. Хотел полюбоваться, как ты тут коньки отбрасываешь, но, увы, ты живее всех живых.
— То есть… ты испугался за меня? — в голосе Гю Джина прозвучала почти издевка. Он уставился на собеседника в упор и, кажется, впервые за долгое время не отвел взгляда.
— Нет, — отрезал Сон Джун. — Я испугался, что ты натворишь херни и испортишь мой план.
— Ладно, — Гю Джин вздохнул, и плечи его обмякли, словно каждый сустав ныл от напряжения и позволил себе чуть расслабиться. — Значит, ты пришел за мной.
— Заткнись, Чмо Джин. — ответил Сон Джун почти беззлобно и вдруг шагнул ближе.
Гю Джин не отступил. Встретил его движение, выпрямившись, и только пальцы в карманах невольно сжались в кулаки. Воздух между ними снова накалился, но не от тепла, а от внезапно вспыхнувшей угрозы.
— Там… кое-что было, — наконец произнес Гю Джин, чувствуя, как у Сон Джуна вот-вот лопнет терпение, и, не отрываясь, смотрел ему в глаза. — Оно говорило. Не знаю, как это возможно, но я слышал и видел. Оно предложило мне оружие, велело убить всех, и тогда оно меня отпустит.
Сон Джун долго молчал. Потом двинулся вглубь коридора, туда, где всего минуту назад стояло существо, присел, провел пальцами по полу. Когда поднялся, в его руке осталась густая, почти черная капля.
— Это кровь? — глухо спросил он.
— Она появилась пару минут назад, — откликнулся Гю Джин. — Я видел, как она вытекала из него. Но пола она будто не коснулась. Впиталась.
Сон Джун ничего не ответил. Вернулся к нему, остановился вплотную и почти шепотом сказал:
— Теперь ты тоже это видел.
— Что ты имеешь в виду?
— Я слышал этот голос раньше тебя. Я пришел на третий этаж в первый же день вместе с другими отбросами, но многие из них сдохли в тот же день. — он резко выпрямился, будто отгоняя наваждение.
— Ты позвал меня сюда, зная, что я тоже могу умереть?
— Ну да, — на лице Сон Джуна расцвела привычная ухмылка. — Именно поэтому я предложил это именно тебе. Если ты сдохнешь, я даже не поморщусь. Мне нельзя доверять, почему ты, тупица, до сих пор этого не усвоил?
— Тебе вообще никого не жаль.
Сон Джун изучающе посмотрел на него, и в этот миг в его взгляде промелькнуло что-то чужое — слишком взрослое, уставшее для обычного школьника.
— В любом случае, после того, что ты видел, ради собственной безопасности не рыпайся и слушай меня. Иначе… кто-то не доживет до конца этой гребаной «реабилитации».
Он хотел сказать что-то еще — может, что-то важное, может, просто обругать, как обычно, но осекся, будто подавился словами. И вдруг протянул руку, коснулся волос Гю Джина, как в прошлый раз, сжал пальцы чуть грубее, чем следовало, — то ли проверяя, живой ли тот, то ли просто потому, что так хотелось.
— Хватит шастать по ночам, придурок, — сказал он. — В следующий раз зови.
— Ты же сказал, что тебе нельзя доверять.
— Я и не прошу доверять. Просто зови.
Тишина снова повисла между ними. И на этот раз она не пугала.
— Пошли вниз, — наконец сказал Сон Джун. — Могут начать искать.
И Гю Джин пошел за ним.
Ночной воздух в центре был спертым, тяжелым. Они спускались по лестнице молча, шаг за шагом, стараясь дышать как можно тише, не скрипеть подошвами, не споткнуться о кривые плитки. С третьего этажа было страшно уходить, но оставаться еще страшнее.
Гю Джин обернулся, бросил быстрый взгляд вверх: черная пасть лестничного пролета застыла неподвижно, но он все еще чувствовал, как воздух позади двигался сам по себе, будто кто-то или что-то смотрело им вслед.
Сон Джун слегка повернул голову, заметив взгляд Гю Джина, усмехнулся и почти беззвучно прошептал:
— Не бойся, если эта хрень и пришла за тобой, она нападет, когда ты будешь один, неудачник.
Они спустились на второй этаж, и уже на полпути к комнатам Гю Джин резко замер. В конце коридора стояли трое сотрудников в темно-синей форме, неподвижные, как марионетки. Их лица едва освещались тусклой лампой, но даже на расстоянии было видно, что они насторожены. Один держал в руках планшет, второй смотрел прямо, а третий просто стоял, склонив голову набок, словно прислушивался.
Гю Джин тихо выдохнул, шагнул назад и прижался спиной к стене.
— Сука… — пробормотал он. — Они прямо у моей комнаты — он вгляделся: да, точно. Окно его блока за спинами сотрудников закрыто, штора чуть колышется. — Черт, они меня там ждут?
— Или кого-то другого, — лениво заметил Сон Джун, скрестив руки на груди и прислонившись плечом к стене. — Или вообще просто так стоят. В этом ебаном месте хрен поймешь, чего ждать.
— Мне нужно попасть в комнату, — раздраженно сказал Гю Джин, бросив на него взгляд. — Я не собираюсь шляться по центру в поисках неприятностей.
— Тогда иди, — с ухмылкой кивнул Сон Джун в сторону коридора. — Может, они тебе даже похлопают. Ну, или вколят что-нибудь. Знаешь, как они делают эти инъекции? Улыбаются. Так мило.
Гю Джин стиснул зубы, на секунду прикусил внутреннюю сторону щеки, кровь выступила на языке — знакомый вкус железа.
— Слушай, мне не до твоих приколов. Мне просто нужно… — он запнулся, чувствуя, как снова пульсирует висок. — Просто надо дотянуть до конца месяца.
Сон Джун рассмеялся.
— Ты все еще веришь, что это продлится всего месяц? Чмо Джин, ты и правда самородок среди идиотов.
Гю Джин резко повернулся к нему:
— Я же, блядь, просил не называть меня так.
Сон Джун замер на полуслове. На мгновение показалось, что он сейчас снова пошутит, поддразнит или даже ударит, но вместо этого он просто смотрел, чуть нахмурившись. Потом, медленно, оттолкнулся от стены, шагнул ближе, почти вплотную, так что Гю Джин почувствовал его дыхание на своей щеке.
— Хорошо, не буду. Сегодня ты в ударе. Смело отвечаешь мне, даже взгляд не отводишь, прямо как тогда, помнишь? Только теперь у тебя нет пистолета.
Гю Джин ничего не ответил, и Сон Джун вдруг добавил:
— Хочешь переночевать у меня?
Гю Джин вскинул брови.
— Что?
— Ну, раз уж ты такой несчастный. Моя комната на другом этаже, пока этот этаж не охраняют. Уютно, чисто, есть книжка по арт-терапии. Если очень захочешь, даже кровать на двоих. Хотя ты предпочтешь пол, но я не против, я щедрый.
— Это какой-то очередной твой трюк? — Гю Джин посмотрел ему в глаза долго, испытующе. — Ты не боишься, что я сделаю с тобой то, чего не успел в школе?
— Я бы сдох от любопытства, — пробормотал Сон Джун и вдруг легко, почти ласково провел пальцами по вороту его кофты, цепляя ткань. — Ну же, пошли ко мне. Или ты снова меня боишься?
Они обменялись долгим взглядом, в котором было все: и прошлое, и будущее, и странное настоящее, в котором вместо школьных коридоров стены, впитавшие крики, вместо учителей сотрудники без эмоций, а вместо привычной ненависти нечто иное. Им оставалось проучиться всего пару месяцев, и в жизни Гю Джина сложилось бы хоть что-то нормальное, если бы не этот реабилитационный центр, в котором их заперли, как заключенных.
Гю Джин оторвался от стены и ответил:
— Веди. Только не думай, что я буду тебя слушать.
Сон Джун кивнул.
— Что ты, теперь мы друзья.
Они двинулись на другой этаж. Коридор там был погружен в нереальную тишину, которую не нарушали даже шаги. Гю Джин шел позади, чувствуя, как с каждой ступенью вверх напряжение в груди становилось ощутимее. Как только они свернули в другой коридор, он сразу заметил: там стояли трое старшеклассников из его класса. Все трое опирались на стены, словно это была их территория. Им чудом удалось выжить после стрельбы, и Гю Джин очень сожалел о том, что эти ублюдки остались живы. У одного был костыль, у второго зашитая бровь, третий казался цел, смотрел холодно, будто все уже про тебя знает.
Сон Джун только усмехнулся, подходя, и один из парней — высокий, со шрамом на щеке, в спортивной куртке — кивнул ему и взглянул на Гю Джина с долгой и ленивой издёвкой:
— Гляньте-ка, кого я вижу. Чмо Джин собственной персоной. Думал, ты давно где-то сдох. Серьезно.
Гю Джин сжал челюсти, остановился, не опуская взгляда, но и не делая шагов вперед. Он помнил этого парня прекрасно. Ёнха был из тех, кто обладает избытком самоуверенности и недостатком сердца.
— Что это, новый план? — хмыкнул второй, с зашитой бровью, Сын У. — Решил взять с собой крысу, чтобы она делала за тебя грязную работу? Серьезно, сонбэ, не думал, что ты так низко падешь. Или у него есть какой-то скрытый талант? Может, он умеет ползать под дверями? Или ботинки облизывать?
Сон Джун не сразу ответил. Остановился, оглянулся на Гю Джина, потом перевел взгляд на Ёнху, который уже протягивал руку, как будто собирался хлопнуть Гю Джина по плечу — не то чтобы дружелюбно, скорее как псину, которую можно тронуть, потому что она не укусит. Но он не успел. Сон Джун метнул руку вперёд, перехватил его ладонь, и тишину разорвал звук ломающихся костей.
— А-а-а! Блядь, Сон Джун, ты что творишь?! — взвыл Ёнха, отшатнувшись, но хватка Сон Джуна не ослабевала, его пальцы, побелев от напряжения, впились в суставы.
— Я же предупреждал. — процедил Сон Джун, глядя на Ёнху с ледяной сосредоточенностью, словно перед ним была не живая плоть, а кнопка, которую нужно нажать во что бы то ни стало.
— Ты, сраный псих! Ты мне палец сломал! — провизжал Ёнха, отскочив, когда его наконец отпустили. Прижимая руку к груди, он смотрел сквозь слёзы, его голос дрожал на грани истерики.
— И это всего лишь один палец, — спокойно парировал Сон Джун. — У тебя осталось ещё четыре. Подумай, какой из них станет следующим, если хоть кто-то из вас осмелится ослушаться.
Сын У поморщился, но отступил на шаг. Третий, Мин Хо, хранил молчание, в его взгляде читалась настороженная внимательность. Казалось, он пересобирает картину мира, где Сон Джун уже не тот парень, что ржал над Чмо Джином вместе с ними.
Гю Джин, не в силах осознать произошедшее, застыл в нерешительности, но всё же пробормотал:
— Ты… что ты творишь, Сон Джун?
Тот повернулся к нему и, пожав плечами, бесстрастно ответил:
— Я же говорил, теперь мы друзья. Эй, вам всем следует это запомнить. Гю Джин наш новый друг, усвоили? Гю Джин-а, извини этих идиотов.
Он развернулся к двери своей комнаты, открыл её и приглашающим жестом указал внутрь. Гю Джин помедлил, чувствуя на себе прожигающие взгляды, но затем, собравшись с духом, шагнул в полумрак. За спиной, почти шёпотом, Сон Джун добавил:
— Я делаю это, пока ты слушаешь меня. Можешь не благодарить.
Комната Сон Джуна оказалась на удивление просторной и пугающе опрятной. Серые стены, ровно выкрашенные, но словно лишённые души, казались ещё более унылыми в тусклом свете настольной лампы. Одинокая кровать, застеленная тёмным одеялом, пара книг — после конфискации телефонов на целый месяц чтение было почти единственным развлечением, но Гю Джин не ожидал от Сон Джуна такой тяги к знаниям, и ни единого намёка на присутствие человека, обуреваемого яростью. В воздухе стоял могильный холод, а за окном, защищённым металлической решёткой, простиралась беспросветная тьма — глубокая ночь, около часа.
Гю Джин застыл в дверях, словно не решаясь войти, а Сон Джун, уже развалившийся на кровати, лениво указал на стул:
— Расслабься, здесь никто не кусается.
Гю Джин промолчал, его мысли лихорадочно крутились вокруг одного:
— Слушай… эта "грязная работа". Что они имели в виду?
Сон Джун откинулся назад, прикрыв глаза:
— Не твоё дело.
— Правда? Кажется, это касается меня напрямую, – Гю Джин старался говорить спокойно, но голос предательски дрожал. – Ты сам меня сюда притащил.
— Да, притащил, потому что ты мне нужен. Но не для этого дерьма, — он замолчал, а затем неожиданно спросил, не открывая глаз: — Ты говорил, у твоей матери были проблемы.
— Что?
— Тогда, в школе. Ты упомянул что-то вроде "маме тяжело". Я запомнил, — он открыл глаза и посмотрел на него. — Что с ней?
Гю Джин усмехнулся:
— Ты серьёзно спрашиваешь? Конечно, у неё проблемы из-за вас. Потому что вы, мрази, решили, что я удобная мишень. Потому что мне приходилось лгать, скрывать, брать её деньги, отдавать их вам и молчать, когда вы унижали меня каждый день. А потом она осталась без работы и без гроша в кармане. И всё это, потому что вам показалось, что это весело и удобно.
Сон Джун смотрел на него молча. Без насмешки, просто внимательно, словно впервые по-настоящему слышал каждое слово.
— Я не знал. — пробормотал он наконец.
— Конечно, не знал. Тебе было плевать.
Сон Джун отвернулся, бросив в пустоту:
— Я не оправдываюсь.
Гю Джин, стоя у двери, окинул комнату оценивающим взглядом, словно пытаясь убедиться, что это не ловушка.
— Ну, чего встал? — лениво протянул Сон Джун. — Можешь прилечь рядом, если хочешь.
Гю Джин резко обернулся, нахмурившись:
— И не подумаю ложиться с тобой.
— Расслабься, это была шутка. Думаешь, я горю желанием спать рядом с таким как ты? Ну, тогда что ты предлагаешь? Устроишься на полу, как побитая собака?
— Я подожду здесь. Потом посмотрю, ушли ли сотрудники с моего этажа, — коротко ответил Гю Джин, стараясь скрыть напряжение в голосе. — Вернусь в свою комнату.
— Это отстойная идея, — возразил Сон Джун. — После того, что случилось, они наверняка будут там дежурить до утра. Я знаю.
— После чего случившегося? — резко спросил Гю Джин, впиваясь в него взглядом.
Ответа не последовало. Лишь тишина, густая от напряжения. Сон Джун явно избегал его взгляда, скользил глазами по потолку.
— Ты снова начинаешь молчать, — голос Гю Джина окреп. — Как всегда. Ты всегда был таким. Подлым, самодовольным, уверенным, что все тебе обязаны.
Сон Джун медленно повернул голову. Его лицо оставалось невозмутимым, но что-то в его взгляде похолодело.
— Смешно слышать это от тебя, Чмо Джин.
— Я, блядь, просил не называть меня так, — отрезал Гю Джин, делая шаг вперёд. — Ты и твои дружки… вы же всё сломали. Мою мать… ты знаешь, почему у неё проблемы? Потому что вы делали всё, чтобы я почувствовал себя последним дерьмом в этой школе. Она осталась без работы, без поддержки, потому что я превратился в изгоя.
Сон Джун вздохнул, но без раздражения. Скорее с какой-то усталой покорностью. Он сел, свесив ноги с кровати, и одарил его долгим, пронизывающим взглядом.
— Ты изменился, — заметил он. — Раньше ты дрожал, когда я просто смотрел на тебя. А теперь огрызаешься. Забавно. Может, даже приятно.
— Заткнись, — Гю Джин сделал ещё шаг. — Ты думаешь, если ты сломал мне жизнь, теперь мы можем просто сидеть здесь и болтать, как ни в чём не бывало? Ты жив лишь потому, что я так решил.
И тогда, совершенно неожиданно, Сон Джун поднялся. Движение было резким, молниеносным. Он оказался слишком близко. Рука взметнулась вверх, и пальцы впились в волосы Гю Джина, от чего тот невольно откинул голову назад. Инстинктивно напрягшись, Гю Джин не отстранился.
— Ты даже не представляешь, сколько раз я вспоминал тот день, когда ты чуть не убил меня, — прошептал Сон Джун, опаляя его лицо горячим дыханием. — И ещё меньше представляешь, что я здесь делаю. Ты действительно хочешь узнать, что это за "грязная работа"? Пораскинь мозгами.
Гю Джин застыл, чувствуя, как внутри всё сжимается от страха, злости и какого-то странного, необъяснимого чувства, смесь ненависти и вынужденного сотрудничества. Их взгляды встретились, и на мгновение мир замер.
Затем Сон Джун резко отпустил его и вернулся на кровать:
— Спи, где хочешь. Но не вздумай туда соваться, если хочешь жить.
Гю Джин стоял, не двигаясь. Он не знал, что делать, но в груди клокотала тревога. Что бы ни происходило, он оказался вовлечён слишком глубоко. Пути назад не было.
Гю Джин не спал. Лечь на пол, как предложил Сон Джун, оказалось не просто унизительно, но и физически невозможно: холодный, жёсткий бетон не располагал ко сну. Ни одеяла, ни подушки. Он попытался устроиться у стены, но в спине тут же закололо, а руки онемели. Сидеть было терпимо, но сон упорно отказывался приходить. Он чувствовал, как усталость ломает тело, веки тяжелеют, голова опускается всё ниже, но в этом положении ни о каком отдыхе не могло быть и речи.
Сон Джун, напротив, устроился на кровати безо всяких разговоров и почти мгновенно уснул. Ровное дыхание, спокойное лицо, в полумраке казалось почти безмятежным.
Гю Джин снова подумал о словах: «Не вздумай туда соваться». Почему? Что случилось на втором этаже? Почему он не хотел говорить об этом? Тревожные мысли роились в голове, отгоняя остатки сна. Он всё ещё хотел уйти. Вернуться в свою комнату, упасть на кровать и провалиться в тишину, пусть и ненадолго. Казалось, всё тело протестовало против бессонницы, но душа оставалась начеку.
Вдруг раздался стук в дверь. Гю Джин вздрогнул и замер. В ту же секунду Сон Джун распахнул глаза, словно и не спал вовсе, и резко сел на кровати. Его взгляд тут же упал на Гю Джина, и, не произнеся ни слова, он подошёл, схватил его за запястье и с неожиданной силой потянул к себе.
— Эй, ты чего творишь, ублюдок? — вырвалось у Гю Джина, но он толком не сопротивлялся, скорее от неожиданности.
Сон Джун, словно не слыша, толкнул его на кровать, наклонился, и их лица почти соприкоснулись.
— Не ходи за мной. — тихо посоветовал он.
И, не дожидаясь ответа, выпрямился, направился к двери и вышел, оставив Гю Джина наедине со своими мыслями.
Раздражение клокотало внутри. «Что он себе позволяет?» – подумал Гю Джин, глядя на дверь, за которой исчез Сон Джун. – «Кто он такой, чтобы мне указывать? Решать, где мне спать, с кем разговаривать, куда идти? С какого перепугу я должен его слушаться?» Гю Джин стиснул зубы.
Он поднялся и огляделся. Ничего особенного. Комната как комната — чисто, пусто, тихо. Пара тетрадей на столе, закрытый шкаф, книги. Ничего подозрительного. Но всё равно что-то не так. Он начал искать сам не зная что. Острые предметы? Для защиты? Зачем? От кого? От того существа на третьем этаже? Или от Сон Джуна? Да, от него. Если бы не этот ублюдок, жизнь Гю Джина сложилась бы совсем иначе.
Он окинул взглядом углы, на полу ничего. Поднял одеяло, заглянул под кровать — только пыль и мелкий мусор. Уже собирался сесть обратно, как вдруг его взгляд снова упал на матрас. Он медленно подошёл, приподнял угол и замер.
Холодное, тяжёлое, завёрнутое в чёрную тряпку. Он узнал этот вес. Развернув ткань, он обнаружил оружие — старый пистолет, явно не новый, с поцарапанным корпусом, но смазанный и ухоженный, словно кто-то регулярно следил за его состоянием. Указательный палец сам собой лёг на спусковой крючок, почти машинально. Гю Джин не мог отвести взгляд. Сердце бешено колотилось. На его лице появилась улыбка безумная, неестественно широкая, неконтролируемая. Он не знал, откуда она взялась. Она просто появилась, будто кто-то другой внутри него открыл глаза. Мун Бэк учил его когда-то, как держать пистолет, как вжимать приклад в плечо, как дышать ровно. Мун Бэк — тот, кто выковал его заново, дав то, чего он желал больше всего: силу, месть. Он был архитектором этого пути, вымостившим дорогу к цели. С того чёрного дня, когда жизнь Гю Джина рухнула в бездну, а из пепла начало прорастать нечто иное, изменилось всё.
Он сжал оружие до побелевших костяшек и, отринув колебания, рванул к двери. Ни плана, ни объяснений — лишь неудержимое стремление вырваться.
В застывшей тишине центра Гю Джин слышал лишь собственное дыхание. Тело двигалось словно по чужой воле, будто неведомые нити привязали его к ногам и тянули все выше, туда, где обитал самый страшный мрак этого здания — на третий этаж.
В ладони по-прежнему ощущался холод металла, пальцы судорожно сжимались вокруг рукояти. Если бы кто-то осмелился спросить, что влечет его туда, он не смог бы найти ответ. Страх не исчез, он лишь затаился в самых темных закоулках души. После всего увиденного возвращение туда граничило с безумием, было равносильно самоубийству. Но мысль, что Сон Джун может быть там, затмевала собой все доводы рассудка. Она била набатом в голове: Он там… Он там… Он там…
Гю Джин начал подниматься по лестнице. Шаг за шагом. Знакомая тишина третьего этажа обволакивала, сгущалась. Дверь вновь распахнута, никаких замков — лишь чернильная бездна мрака. Он шагнул внутрь и почти сразу же услышал голоса.
— Черт, у меня руки отвалятся. Он что, всю жизнь только жрал?
— Пф, надо было больше людей брать. Из-за этой жирной туши я сейчас концы отдам.
— Сын У, не ной.
— Ой, да ладно тебе. Имею я право хоть немного пострадать после всего, что мы тут пережили.
Голос Сон Джуна звучал громче остальных, на удивление спокойный, почти веселый. И от этого Гю Джина пробрала дрожь. Что-то внутри него болезненно дернулось, как натянутая до предела струна. Он сжал оружие, словно эта жалкая железяка могла защитить его от надвигающейся правды. Шел вперед медленно, мучительно, до последнего надеясь, что это какая-то чудовищная ошибка, кошмарный бред, порожденный стрессом и давней травмой.
Он вышел из тени и увидел их.
Сон Джун стоял спиной к нему, и свет от аварийной лампы вытягивал его тень, делая ее чудовищно длинной. Двое других — те самые отморозки с его этажа — волокли мертвое тело. Лицо трупа белое, как воск. Искаженное гримасой ужаса, но узнаваемое. Хан Чжэ Мин, комната 207. Единственный человек, который когда-то проявил к нему хоть немного участия, не смеялся над ним, протянул руку помощи. Теперь эта рука безвольно волочилась по грязному полу, и Гю Джину почудилось, что пальцы едва заметно дрогнули. Он замер в оцепенении.
Один из парней заметил его первым.
— Эй, а у нас гости… — протянул он с ухмылкой.
Сон Джун медленно обернулся. Их взгляды встретились. И тогда он увидел оружие. Его взгляд скользнул вниз, и на лице Сон Джуна расцвела медленная, почти завораживающая, безумная улыбка.
— О. Так ты всё-таки нашёл. — произнес он.
— Ну и что теперь, Чмо Джин? — добавил Сын У, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. — Ты нас всех перестреляешь, да? Герой хренов?
Гю Джин молчал. Несмотря на присутствие этих двоих, несмотря на мертвое тело, на грязный гомон, он чувствовал, что здесь в этой комнате существовали только они с Сон Джуном. Будто весь остальной мир перестал существовать. Ни Сын У, вытирающий пот, ни второй парень, волокущий тело Чжэ Мина, не имели значения. Только они двое.
Он поднял пистолет.
— Почему? — голос дрожал, но оружие в руке держал твердо. — Почему именно он? Почему вы убили Чжэ Мина?
Сон Джун смотрел на него с тем самым выражением, которое Гю Джин ненавидел больше всего: уверенным, саркастичным.
Он сделал шаг вперед, затем еще один. Гю Джин поднял пистолет выше, прицеливаясь прямо в лоб.
— Стоять. Я серьезно.
— Я знаю. — тихо ответил Сон Джун. И не остановился.
Он подошел почти вплотную. Дуло пистолета уперлось ему в грудь. Он даже не моргнул, лишь уголки его губ дернулись в усмешке.
— У тебя руки трясутся. Опять.
Гю Джин молчал. Сон Джун провел пальцами по его волосам. Медленно, лениво, почти нежно.
— Не думал, что ты еще помнишь, как держать оружие, — прошептал он. — Тот день в школе… Когда ты держал меня под прицелом…
Его голос едва слышен.
— Сейчас ты дрожишь сильнее. — добавил он.
Гю Джин вздрогнул. Сердце бешено колотилось, как тогда, в школе, когда он стоял, переполненный яростью, с оружием в руках, а Сон Джун лежал на полу, испуганный, бледный, настоящий. А сейчас он стоял, улыбался и не боялся. Почему?
– Ты тогда боялся. Почему сейчас не боишься?
Сон Джун наклонился ближе. Их лица разделяли считанные сантиметры.
— Потому что… — усмехнулся он. — …ты ведь не выстрелишь, да, Чмо Джин?
Гю Джин сжал зубы. Пальцы сильнее сомкнулись на спусковом крючке. И все же он колебался.
Однако в конечном итоге все равно нажал на курок.
Последовал щелчок механизма. Осечка. Словно всё, что он держал, было лишь обманом, иллюзией.
В повисшей тишине раздался взрыв смеха.
— О боже, ты видел его лицо?
— Он реально думал, что это настоящий!
— Да ты сам чуть в штаны не наложил!
Но Сон Джун не смеялся, не говорил ни слова. Он смотрел на Гю Джина внимательно, пристально, словно что-то взвешивал.
Гю Джин шагнул назад, словно от огня. Пистолет по-прежнему сжимал его руку, превратившись в кусок бессмысленного пластика.
— Ты знал, что он не стреляет. Ты… специально?
Сон Джун пожал плечами.
— Мне просто было интересно, как далеко ты готов зайти.
Он шагнул к нему, и его голос стал тише.
— Знаешь, почему ты мне интересен, Гю Джин?
— Да ни хрена я не хочу знать.
— Я знаю. Ты не хочешь быть собой. Ты хочешь быть кем-то, кто может причинить боль. Как я.
Он остановился вплотную.
— Только вот разница в том, что я никогда не притворяюсь.
Гю Джин злобно вскинул голову, готовый ударить, сделать что угодно. Но, прежде чем он успел пошевелиться, Сон Джун отступил. Его лицо вновь стало холодным.
— Забирай свою игрушку и проваливай. Тут для тебя пока что нет места. Пока ты не определишься, кто ты: кусок испуганной плоти или такой, как я.
Сзади снова раздались смешки. Кровь шумела в ушах Гю Джина. Он сжал бесполезное оружие до такой степени, что, казалось, готов раздавить его. Сделал глубокий вдох, пытаясь унять дрожь. Его лицо снова стало непроницаемым. Он отвернулся и ушел, но внутри все трещало, как лед, по которому шли слишком долго.
***
Гю Джин проснулся с ощущением, будто его всю ночь избивали. Тело ныло, веки слиплись, язык прилип к небу, а в голове пульсировала невыносимая боль. Он лежал на спине, устремив взгляд в потолок, не пытаясь даже пошевелиться. За окном уже забрезжил рассвет.
Он не помнил, как добрался до своей комнаты. Кажется, крался по коридору, затаив дыхание. Ему казалось, что сотрудники либо не видели его, либо делали вид.
Проспать удалось от силы пару часов, но сна как будто и вовсе не было, лишь тревожные вспышки, искаженные лица, чужие шаги, полные отчаяния крики. И в каждом из них Чжэ Мин.
Но никто сегодня не говорил о Чжэ Мине.
На завтраке его место пустовало, но никто не задался вопросом "где он?", никто не упомянул его имени. Словно его никогда и не существовало. Как будто здесь практиковали какую-то особую форму амнезии, специально тренировались, чтобы не замечать исчезающих.
Гю Джин ел молча, глядя в тарелку с кашей, а в голове всплывали лица, имена. Он не был уверен, сколько человек исчезло за последнее время.
Он вернулся в комнату сразу после завтрака. Захлопнул дверь, сел на кровать, стиснул кулаки. Раздражало абсолютно всё.
Эти одинаковые, серые, стерильные стены, пропитанные сыростью и запахом чего-то несмываемого. Сотрудники с их идентичными лицами, манерами, голосами. Всё происходящее казалось дурным сном, будто он застрял в чужой жестокой игре, где его роль всего лишь пешка, предмет насмешек.
В углу, на тумбочке, лежал фальшивый пистолет. Он не понимал, зачем до сих пор хранит его. Но когда взгляд вновь упал на кусок пластика, ему вдруг пришла в голову мысль: а что, если сделать настоящий? У него есть время. И план.
Он сбежит отсюда во что бы то ни стало. Он вырвется на свободу, даже если для этого придется переступить через чью-то глотку.
Гю Джин подошел к тумбочке, взял пистолет, взвесил его в руке. Он все еще помнил, как обращаться с оружием, даже если это всего лишь жалкая игрушка.
Мун Бэк учил его, что оружие это не просто способ убивать, а способ заявить о себе, остановить, наказать, выжить.
Он повернулся спиной к двери, и в этот момент раздался стук.
Всё внутри напряглось, сердце сжалось до размера кулака. Он резко обернулся, затаив дыхание. Стук был осторожным и тихим, совсем не таким, как у сотрудников — их удары всегда были резкими, требовательными. Но и не робким. Скорее, выжидающим.
Он подошел к двери, прислушался. Тихо. Затем послышался голос:
— Открой. Это я.
Гю Джин сжал пистолет, рывком распахнул дверь, стараясь не производить лишнего шума. Сон Джун стоял слишком близко. Не дожидаясь приглашения, он вошел внутрь, словно это была его комната, а не чужая.
Он шагал медленно, почти бесшумно, будто все было отрепетировано заранее. Дверь захлопнулась с глухим щелчком. Гю Джин замер, вцепившись пальцами в дверную ручку.
— Ты с ума сошел? — начал он, обернувшись. — Сегодня обход, проверка. Что ты творишь?
— Плевать, — Сон Джун опустился на кровать. Голос был тихим, но в нём слышался тот самый стальной, ледяной оттенок, от которого Гю Джину когда-то хотелось исчезнуть. — Мне вообще все равно, что будет со мной.
Гю Джин подошел ближе, словно хотел столкнуть его обратно в коридор, но не решился.
— Ты рискуешь не только собой, — с раздражением напомнил он. — У меня будут проблемы, если тебя здесь увидят.
Сон Джун усмехнулся, и его глаза стали чуть темнее.
— Значит, давай я сделаю наше время стоящим.
— Чего? — Гю Джин нахмурился, чувствуя, как растет раздражение.
Сон Джун подался немного вперед и уставился на него, будто собирался открыть тайну, которую давно носил в себе.
— Хочешь знать, почему мы убили Чжэ Мина? — сказал он. — И зачем вообще все это началось?
Гю Джин замер, насторожился. Сон Джун наклонил голову и заговорил почти ленивым тоном:
— Существо на третьем этаже здесь с незапамятных времен. И все, чего оно хочет это жрать. Понимаешь?
Гю Джин промолчал, но дыхание участилось, как будто внутри разгорался пожар.
— Мы не знаем, что это. Оно… — Сон Джун запнулся, подбирая слова. — Неважно. Его внешность не имеет значения. Важно, что оно постоянно голодно. И если ты рядом, оно чувствует тебя, слышит каждое твое движение. Помнишь, когда ты забрел туда в ту ночь? Ты сам видел.
Гю Джин стиснул зубы, словно пытаясь подавить собственную ярость.
— Вы его кормите, — сказал он. — Ты, вы все — убиваете и кормите эту тварь.
— А ты предпочел бы, чтобы оно заявилось к тебе ночью и вырвало сердце? — спокойно парировал Сон Джун. — Честно. Без геройства. Скажи: ты хочешь жить?
Тишина повисла в воздухе, тяжелая и давящая. Сон Джун подался вперед:
— Сегодня ночью ты спал в моей комнате. Почему? Потому что боялся. Разум кричал, что одному небезопасно. И ты был прав. Если бы ты остался один, ты бы не проснулся.
— И ты ждешь благодарности за то, что вы убили Чжэ Мина?! — голос Гю Джина дрогнул, сорвался. — Серьезно?! Ты хочешь, чтобы я считал тебя спасителем?
— Да, — просто ответил Сон Джун. — Потому что, если бы не мы, ты бы уже гнил в земле.
Он поднялся и приблизился к Гю Джину, нависая над ним.
— Мы делаем это не ради удовольствия. Мы не садисты.
— Ты улыбаешься, когда делаешь это, — выпалил Гю Джин. — Я видел, ты смеялся.
Сон Джун медленно выдохнул, отвел взгляд, словно стыдясь чего-то.
— Иногда нужно притворяться, чтобы не сойти с ума. Ты все равно умрешь, если останешься один. А если будешь со мной… я не позволю тебе исчезнуть.
— Снова хочешь сделать меня своей игрушкой? Снова Чмо Джин, всегда готовый услужить?
— Нет, — резко перебил его Сон Джун. — Теперь ты знаешь слишком много. Ты либо с нами, либо ты следующий. Ты ведь не хочешь умереть, верно?
Гю Джин застыл, словно врос в пол. Рядом стоял человек, которого он ненавидел, боялся, хотел ударить и не мог отвести взгляд. Словно меж ними протянулась незримая, мрачная, темная нить, с каждым днем становясь толще, крепче, сплетая их судьбы в один прочный узел.
— Я тебе не верю.
— И правильно делаешь, но выбора у тебя все равно нет.
Сон Джун шагнул к двери, медленно открыл её и, перед тем как исчезнуть в коридоре, тихо добавил:
— Пока ты думаешь, оно уже просыпается. Так что решайся быстрее.
И растворился в полумраке коридора.
Гю Джин остался один в комнате, напряжение висело в воздухе, словно натянутая струна. Сон Джун ушел, не удосужившись ни объясниться, ни извиниться за вторжение в его жизнь. Гул в голове стал невыносимо громким. Гю Джин еще раз бросил взгляд на фальшивое оружие, лежащее в ящике стола. Ему почти начинало казаться, что весь этот кошмар, выдумка, сон, иллюзия, порожденная скукой и стрессом.
Через пару минут в дверь вновь постучали. Гю Джин открыл, уверенный, что это кто-то из персонала. Так и оказалось — молодая женщина в темной форме без опознавательных знаков. Она была из тех, кто редко показывался на глаза, обычно за ее спиной лишь слышался звук закрывающейся двери, а в руках она всегда держала папку или планшет. Сегодня она казалась встревоженной.
— Пройдемте, Гю Джин. Вас просят.
— Кто? — спросил он.
— Это не обсуждается. Идем. — голос был спокойным, холодным.
Гю Джин вышел. В коридоре стояла странная тишина, будто в здании больше никого не осталось. Шаги отдавались гулким эхом в бетонных стенах. Они свернули налево, затем вниз, к административному блоку, куда обычно никого не пускали.
Однако, не дойдя до двери с желтой табличкой, женщина внезапно остановилась. В кармане ее жилета завибрировал телефон. Она достала его, отвернулась, прислушалась, затем нервно кивнула, то ли в трубку, то ли сама себе.
— Срочно? Сейчас?.. Хорошо, — она обернулась к Гю Джину. — Вернитесь в свою комнату, не стойте здесь.
— Почему?
— Я сказала, идите в комнату. — она резко толкнула дверь в боковой кабинет и исчезла, оставив Гю Джина одного в коридоре.
Он замер. Несколько секунд он действительно колебался. Но потом губы его дрогнули в почти насмешливой ухмылке. "Что за идиотка," – пронеслось в голове. "Думала, я просто пойду и запрусь в четырех стенах, зная, что за этой дверью ответы?"
Он медленно подошел ближе. Дверь в кабинет осталась приоткрытой, щель была достаточной, чтобы слышать. Гю Джин прильнул к ней, задержав дыхание.
Внутри звучали голоса. Женский — тот самый, и мужской — низкий, хриплый, усталый. Возможно, это был кто-то из руководства, кого Гю Джин раньше не видел. И, судя по тону, разговор был не для чужих ушей.
— …если он начнет задавать слишком много вопросов, мы его изолируем.
— А как насчет объекта? Третий этаж не должен был быть открыт. Это уже вторая аномалия за неделю.
— Оно просыпается чаще, чем раньше, голод не утихает. Мы увеличили подношения, но даже этого, похоже, недостаточно.
— Это нестабильность среды. Слишком много страха, паники, отчаяния. Оно чувствует, питается не только плотью, но и эмоциями, в конечном итоге ему и этого становится мало. В этом и суть.
— И все это ради сохранения одного объекта? Мы рискуем людьми.
— Не только ради сохранения. Ради изучения и управления. Оно древнее, мы до конца не знаем, что это. Возможно, оно пришло извне, возможно, было вызвано… Научного объяснения мы пока что не видим, но оно здесь. И оно ключ к контролю над остальным.
— Остальные центры сообщают о сходных сигналах. Но только у нас существо проявляет осознанную волю.
— Потому что мы первыми начали цикл, мы кормили его раньше других. Оно помнит нас, и мы единственные, кто жив так долго здесь.
— А если оно выберется?
— Оно не выберется до тех пор, пока мы даём ему то, чего оно хочет.
— Дети начинают догадываться. Один из них — Гю Джин — уже был на третьем этаже. Его нельзя убивать, он пока нестабилен, его эмоциями может питаться существо. Но если станет опасен…
— Пусть Сон Джун присмотрит за ним. У него есть с ним особая связь.
Гю Джин отпрянул от двери, сердце бешено колотилось. Его имя… Его обсуждали. Они все знали. Сон Джун…
«Сон Джун присмотрит за ним…»
Холод пробежал по позвоночнику. Он не знал, сколько простоял у этой двери. И не заметил, как в коридоре за его спиной появилась тень.
— Гю Джин-а? — знакомый голос. — Ты чего там?
Он обернулся. В коридоре стоял Сон Джун.
— Ты, блядь, совсем тупой? — прошептал Сон Джун. — Или тебе просто нравится искать себе проблемы?
***
Это случилось не так давно, не в какой-то далекой эпохе. Все это произошло в этом году, в той самой реальности, где еще хранились следы нормальности, работали школы, открывались магазины, на рассвете на балконах курили, глядя на город, а по вечерам ждали автобуса у освещенных остановок, веря, что завтрашний день будет таким же, как вчерашний.
Но мир не умирает с грохотом, он гниет, рассыпается трещинами, тихо и медленно, сначала в самых скрытых местах, а затем повсюду.
Никто не верил, что все рухнет так стремительно, а общество, едва пошатнувшись, провалится в зловонную пасть хаоса, где закон перестанет быть даже понятием. В январе еще шли уроки, в феврале уже пылали площади, в марте в новостях мелькали кадры с автоматами, а к апрелю у каждого был ствол. И не потому, что их раздали из страха или для самообороны. Просто в какой-то момент оружие стало таким же обыденным, как телефон в кармане.
Причина была проста и одновременно чудовищна — Мун Бэк.
Он не был героем экрана или политиком, не числился в списках опасных преступников. Его имя редко звучало вслух, потому что он предпочитал действовать тихо, словно ртуть, разлитая по щелям. Он не просто продавал оружие, он снабжал будущих убийц: маргиналов, подростков, брошенных, униженных, обозленных. Он вселял уверенность в тех, кто жаждал силы, но не знал, где ее найти. И когда-то, среди таких, был Гю Джин, мальчишка, стоящий перед ним с дрожащими руками, в которых впервые лежал пистолет.
Сначала это были чаты, затем форумы, потом тихие сделки в общественных туалетах, в переулках, под лестницами. Оружие собиралось, передавалось, крутилось в руках, становясь продолжением тела, превращая людей в убийц, в богов с курком под пальцем.
И страна захлебнулась в крови.
Первый взрыв никто даже не понял, что это было. Потом школьные расстрелы, охота на чиновников, стихийные казни. Хаос захлестнул улицы. Никто не контролировал ситуацию, потому что власти исчезли, растворились, словно никогда и не существовали. Одни сбежали, другие сдались, третьи сгорели вместе с городами. Телевизор показывал пустые студии, интернет трещал от криков, и каждый стал сам за себя. Люди прятались или убивали.
А кто-то начал строить заново.
Так возникли новые структуры, выросшие на обломках прежнего мира, среди которых особое место занял Национальный Институт Контроля — организация без лица, без эмблемы, но с неоспоримой властью. Они действовали быстро, холодно, точно. Под их эгидой начали появляться закрытые зоны, якобы «реабилитационные центры» для трудных подростков, под видом гуманитарной миссии: «адаптировать», «воспитывать», «возвращать к социуму».
Центр №12 стал одним из первых. Изолированный, укрытый, построенный на останках старого военного комплекса, где, по неподтвержденным данным, что-то было найдено еще до катастрофы. Нечто, что нельзя объяснить. Не существо, не вирус, не дух. Но тьма, расползающаяся даже сквозь бетон. Внизу, на третьем этаже, под сотнями тонн камня было Оно.
Сперва пытались усыпить его, запереть, обмануть, но очень скоро поняли, что это бессмысленно, а убивать такой ценный экземпляр — глупо. Ему нужно мясо. Свежая плоть, страх, крики, смерть. И легче всего приносить тех, кто и так никому не нужен. Кто уже отмечен штампом «трудный», кто, если исчезнет, никто и не заметит.
Поэтому были выбраны «приносящие». Среди них — Сон Джун и его друзья. Старшеклассники с гнильцой, но с волей к жизни. Те, кто умеет подчиняться, если пообещать выживание. Им дали силу и контроль, позволили остаться в живых ценой чужих тел.
А остальные, вроде Гю Джина, думали, что все это просто перевоспитание и временная изоляция. Они и не догадывались, что попали в скотобойню, расписанную под центр.
Теперь, спустя столько времени, он наконец понял: все началось с того дня, когда Мун Бэк протянул ему пистолет. Именно в этот момент началось разрушение. Именно тогда он впервые перешел черту.
Но если бы он знал, насколько далеко эта черта заведёт его, он бы всё равно нажал на курок.
***
Напряжение, словно стальной обруч, сковывало плечи Гю Джина, застывшего у двери. Знакомый голос, низкий и хриплый, словно лезвие, полоснул прямо за спиной.
— Ты совсем рехнулся? — Сон Джун с силой вцепился в его запястье. — За мной, живо, пока никто не заметил твоего шпионажа.
Гю Джин подчинился инстинктивно, разум словно отделился от тела. Он двигался, ведомый не решимостью, а тупой инерцией, словно единственным желанием было дойти до конца коридора и выдохнуть. Он брёл за Сон Джуном, и мысль сверлила череп: это не просто воспитательный лагерь, не строгая изоляция, не случайность.
Всё это тщательно спланированная постановка.
Он шёл, словно в густом киселе, а в голове обрывки слов, как всплывающие пузыри: "национальный институт", "структура", "питание", "существа", "подопытные". Лица сотрудников сливались в один безликий, равнодушный образ — мёртвые глаза, наблюдающие из тени. Он не заметил поворота, не понял, где оказался, пока Сон Джун не втолкнул его в знакомую комнату и не захлопнул дверь, отрезая от остального мира.
Комната Сон Джуна встретила их тишиной зловещей, выжидающей. За запертой дверью клубились мрак, одиночество и острая, леденящая тревога.
— Хватит, — голос Гю Джина дрогнул, как натянутая струна. Он обернулся, взгляд метнулся в сторону, но зацепился за лицо Сон Джуна. — Зачем я тебе? Почему ты меня тащишь за собой? Какая роль мне уготована в этом всём?
Сон Джун, не оборачиваясь, небрежно бросил куртку на стул и медленно провёл рукой по волосам, словно отыскивая слова, чтобы не выдать лишнего. Но, как всегда, выбрал привычный путь — грубый, отстранённый:
— Ты мне не нужен, — он повернулся, губы скривились в подобии улыбки. — Просто ты меньшее из зол. Либо ты, либо кто-то вроде Ён Су или Сын У. А возиться с тупицами у меня нет желания.
— Не ври. Я знаю, ты не из тех, кто просто так кого-то "тащит". Ты себе на уме, значит, я тебе зачем-то нужен. Ты собираешься меня использовать? Или я следующий в списке для твоей твари с третьего этажа?
Сон Джун стремительно сократил расстояние, вперился взглядом в его глаза, зрачки сузились до опасных точек, голос опустился до ледяного шёпота:
— Если бы ты был "следующий", ты бы давно уже был там.
Он провёл пальцами по вороту Гю Джина, словно проверяя, жив ли ещё тот. Гю Джин отпрянул, сердце заколотилось быстрее. В этом прикосновении было что-то омерзительно-завораживающее — не угроза, но контроль, не ласка, но намёк на заботу.
— Тогда объясни, почему я? — продолжил он. — Это нелогично. Ты никогда не действуешь без причины. Почему именно я?
Сон Джун вздохнул, как человек, вынужденный объяснять очевидные вещи.
— Кое-что изменилось в тот момент, когда ты чуть не прикончил меня, — начал Сон Джун. — Ты держал оружие, знал, как пахнет смерть. Моя жизнь висела на волоске, зависела от того, спустишь ли ты курок. Я много думал об этом. Слишком много. Полагаю, это можно назвать одержимостью? И вот ты здесь. Разве я мог пройти мимо? Ты подходящий.
— Подходящий для чего? — Гю Джин стиснул челюсти.
Сон Джун помолчал несколько секунд.
— Подходящий, чтобы выжить здесь, с этой тварью внизу, чтобы выбраться отсюда живыми. И, возможно, сжечь это место к чертям.
— Тогда зачем ты обзываешь меня "чмом"? — не унимался Гю Джин. — Хочешь, чтобы я был тебе благодарен?
Сон Джун тихо рассмеялся, словно этот вопрос был самым нелепым, что он слышал за последнее время. Он снова приблизился, вторгся в личное пространство.
— Потому что ты взрываешься, когда это слышишь. В тебе ещё теплится жизнь, Гю Джин. Пока ты ненавидишь — ты не тонешь.
Он хотел добавить что-то ещё, но осекся. Сон Джун бросил взгляд на часы, потом на дверь.
— Скоро обход. Ты должен уйти, — он отступил, открыл дверь и добавил, не глядя: — В следующий раз задавай меньше вопросов, если хочешь выжить. Или не задавай их вовсе.
Гю Джин вышел, не оглядываясь.
***
Утро началось с гнетущей тишины — той самой, что возникает, когда исчезает что-то важное, но никто не решается признать это первым. Гю Джин сидел у окна, отодвинув завтрак — вчерашний хлеб и мрачного вида кашу, которую сложно было бы есть даже при лучших обстоятельствах — и лениво ловил обрывки чужих разговоров.
Те, кто остались, сбились в кучки, притихшие, держались ближе, чем обычно, словно инстинктивно пытались сплотиться, как стая, почуявшая хищника поблизости. Из-за дальнего стола донеслось тихое, хриплое:
— …если пересчитать по списку, нас меньше… на шестерых. Шестерых… За одну ночь.
— Я знаю, я пересчитал. Думаешь, кто-то играет с нами? Думаешь, мы просто… спим, а они исчезают?
— Это не побег. Никто не слышал скрипа двери, не видел, чтобы кто-то уходил.
И ещё один голос тонкий, ломкий, словно выдавленный из человека, у которого почти не осталось сил:
— Мне снилось, как кто-то ползает по потолку без лица. Оно смотрело на меня.
Гю Джин сидел неподвижно, сжав руки на коленях до побелевших костяшек, и взгляд его всё глубже погружался в пустоту тарелки, в которой отражался мертвенно-белый потолок. Неужели это существо стало голоднее? Чувствует ли оно приближение развязки, крах, бунт, и торопится насытиться напоследок, как зверь, предчувствующий смерть?
И вдруг раздался крик. Не обычный истеричный вскрик — нет, это был звериный, раздирающий, отчаянный вой, словно человек больше не мог выносить того, что чувствует внутри, и рвался наружу, чтобы разорвать самого себя.
— Оно уже сидит во мне, прошу вас, отпустите меня! — голос сорвался, и все головы резко повернулись к источнику.
Юн Дэ Хо, крепкий, высокий, обычно молчаливый и равнодушный ко всему, стоял на столе с растрёпанными волосами, слёзы лились из его глаз, словно водопад, он больше не контролировал ни тело, ни разум. Его руки дрожали, рот судорожно открывался и закрывался, губы были искусаны до крови.
— Оно забрало моего брата! Вы все молчите! А оно здесь! Прямо здесь! — и, не договорив, он соскочил со стола и бросился на женщину-сотрудника в белой форме с нашивкой, которую Гю Джин раньше не видел. Он обрушил кулак ей в грудь с такой силой, что та рухнула на пол, ударившись затылком о край столешницы. Толпа закричала.
Сотрудники взвились, словно только и ждали повода. Один из них, высокий, с пустыми глазами и шрамом через половину лица, тут же подскочил, схватил Юн Дэ Хо за шею и с силой прижал к полу. Тот продолжал кричать, задыхаясь:
— Оно внутри этой стены! Внутри стены, я слышал, как оно поёт!
— Усыпить. Немедленно. — холодно бросил кто-то, очевидно, старший из персонала, и другой сотрудник — невысокий мужчина с аптечным кейсом — уже открыл шприц и ввёл что-то прямо в шею парня.
Голос стихал, хрипел, превращался в кашель, а потом в тишину. Его унесли, как мешок, даже не спросив имени, не извинившись перед присутствующими. Остальные сидели, словно пригвождённые.
В Гю Джине снова закипала не страх, а злость. Против этих людей. Против системы. Против существа, пожирающего их по одному, словно виноградины. Против самого себя — за то, что всё ещё здесь.
В этот момент к нему наклонился знакомый силуэт. Сон Джун. Он тихо произнёс, почти шепотом:
— Видел? Теперь понимаешь, как всё близко? Ещё немного и мы либо сдохнем, либо сделаем ход первыми. Сегодня ночью будь готов.
Гю Джин кивнул. Но в груди уже что-то разгоралось, как пламя — предчувствие.
***
Ночь снова пала на центр.
Гю Джин стоял у двери комнаты Сон Джуна. Сердце билось сдержанно, но отчётливо, словно отбивало обратный отсчёт перед тем, как мир качнётся и полетит под откос. Он постучал дважды коротко, быстро, по условленному сигналу, и почти сразу дверь приоткрылась, впуская его внутрь.
Сон Джун, как всегда, был спокоен и собран. Он бросил взгляд на Гю Джина и усмехнулся, словно всё это было для него игрой, в которой он заранее знает победителя.
— Что, передумал, неудачник? — спросил он тихо, но с откровенным вызовом, от которого у Гю Джина вспыхнуло что-то под рёбрами — раздражение, ярость, или, быть может, то самое странное, неоформленное чувство, которое он старался не называть.
— Струхнул? — продолжал Сон Джун. — Или всё ещё надеешься отсидеться в своей коморке, надеясь, что тебя не сожрут?
— Хочешь, я всажу тебе пулю прямо в лоб, чтобы ты не задавал глупых вопросов? — холодно парировал Гю Джин. — Или ты забыл, что бывает, когда я теряю терпение?
— Вот и славно, — усмехнулся Сон Джун, наклоняясь ближе. — Ты наконец говоришь, как должен. Дерзко и смело. Мне это нравится. Пошли, пока нас никто не засёк.
Они вышли из комнаты стремительно, как те, кто точно знает, куда идут и зачем, будто уже мысленно пережил всё самое страшное. Центр спал, но Гю Джин знал, что в стенах где-то шевелится нечто, что никогда не спит.
Они спустились по лестнице на административный уровень — тот самый, что строго охранялся днём, где сотрудники хранили папки и что-то записывали в бесконечные журналы.
Массивная дверь в главный кабинет, ощетинившаяся замком и сканером, не смогла остановить Сон Джуна. Не говоря ни слова, он извлек из внутреннего кармана миниатюрное, поблескивающее устройство и ловко подсоединил его к панели.
— Да кто ты, мать твою, такой? — спросил Гю Джин, зачарованно наблюдая за тем, как замок бесшумно отщелкивается.
— Тот, кто увидел слишком много, — бросил Сон Джун, не оборачиваясь. — Не спрашивай, Гю Джин. Не сейчас. Мы в пасти у ада, и наша единственная задача выжить. Вопросы потом, если выживем.
Внутри кабинет встретил их ледяной темнотой. Тяжелый, спертый запах гнили, смешанной с запахом лекарств и металла, обрушился на них, словно удар хлыста. Комната была забита шкафами, картотеками, пыльными ящиками. На столе сиротливо стояла настольная лампа, которую Сон Джун тут же включил, приглушив свет до еле заметного мерцания.
Начались поиски. Папки, списки, фотографии, досье. На детей, на сотрудников, на здание. Большинство документов было тщательно вымарано, заклеено, изуродовано штампами. Но одна папка лежала особняком, словно ее касались совсем недавно.
Сон Джун вытянул ее, раскрыл, и оба застыли, не сводя глаз с первого фото.
— …Это… — прошептал Гю Джин. — Это Мун Бэк.
На фотографии запечатлен человек с улыбкой, глаза которого выдавали привычку к власти. Он держал в руках ящик с оружием. На другом снимке случайный кадр: Мун Бэк, не глядя в объектив, стоял перед зданием центра, его силуэт почти сливался с фоном. Затем еще одна фотография, размытая, черно-белая. Искалеченное тело, плесень на стенах, следы когтей. Подпись: Объект 03. Предположительное поглощение. Причина: отказ от сотрудничества.
— Он был здесь, — Гю Джин едва дышал. — И его… сожрали?
Сон Джун медленно кивнул, продолжая перелистывать. Дальше шли отчеты, страницы, исписанные формулировками, больше похожими на религиозный манифест, чем на научный текст. "Существо требует жертвы". "Первые – отступники". "Отрицающий его волю становится пищей".
— Он был важной фигурой, — сказал Сон Джун. — Продавал оружие, открыл врата хаосу, стал соучастником катастрофы. Но здесь он оказался всего лишь кормом.
Гю Джин рухнул на стул. Мир, который он и так едва удерживал в руках, теперь рассыпался пеплом. Он думал, что Мун Бэк был началом всего, что его участие все изменило. Но правда оказалась гораздо страшнее: Мун Бэк был всего лишь первой каплей в океане.
— Пошли, — тихо сказал Сон Джун, закрывая папку. — Нам нельзя здесь задерживаться. Есть кое-что еще, что я хочу тебе показать. Это может объяснить, почему я выбрал именно тебя.
Гю Джин поднял взгляд.
— Ты снова говоришь загадками.
— Потому что к правде ты пока не готов. Но скоро всё поймёшь.
Они покинули кабинет, погружаясь в темноту, которая казалась теперь живой, дышащей, внимательной. Позади остались файлы, имена, лица.
Комната Сон Джуна вновь встретила их тяжелой тишиной. Дверь закрылась за ними с мягким щелчком, и Гю Джин невольно вздрогнул —;то ли от холода, то ли от предчувствия, которое не давало ему покоя с самого утра.
Он опустился на край кровати и уставился на Сон Джуна, который стоял, как обычно, слишком близко. В его позе сквозила привычная лень, притворная расслабленность, но глаза были другими. В них читалась настороженность, тревожная концентрация, будто он, наконец, решился сбросить маску.
— Ты обещал, — тихо сказал Гю Джин, не сводя с него взгляда. — Объяснить, почему выбрал меня.
Сон Джун кивнул.
— Ты был первым, — начал он. — Первым, с кем оно заговорило.
Гю Джин сначала не понял, о чём речь, но затем вспомнил. Темноту, тишину, третью дверь на третьем этаже и нечто, что он не мог описать словами. Существо говорило одновременно несколькими голосами.
— Оно… говорило со мной, — произнес он медленно. — Да, я помню это.
— Конечно, помнишь, — кивнул Сон Джун. — А с остальными оно никогда не говорило. Ни с кем. Ни с теми, кто пытался бежать, ни с теми, кто молился. Ни с теми, кто предлагал себя. Только с тобой.
Он выпрямился, прошелся по комнате и продолжил, уже быстрее, словно торопясь высказать всё, что накопилось.
— Я наблюдал, выуживал информацию у персонала. Знаю, что это существо никому не предлагает помощь просто так. Оно дало тебе сделку, Гю Джин: убийство всех в обмен на свободу. Возможно, оно хочет вырваться отсюда, покинуть здание. И оно выбрало тебя своей дверью.
Гю Джин почувствовал, как внутри все сжимается. Он вспомнил ту ночь и ощущение, будто чья-то чужая мысль прошептала в его голове: "Ты можешь, просто поднимись на третий этаж прямо сейчас".
— Оно просило меня убить всех, — сказал он. — В том числе тебя.
Воцарилось молчание. Сон Джун усмехнулся, почти добродушно. Он подошел так близко, что Гю Джин чувствовал тепло его тела, слышал его дыхание.
— Я знаю, — сказал он. — Но если бы ты захотел, ты бы уже это сделал.
— А ты не боишься, что в конечном итоге я так и поступлю? Я чуть не убил тебя дважды.
— Боюсь, — Сон Джун повернулся к нему. — Но у меня есть план. Если ты его дверь, то мне нужно оказаться по ту сторону вместе с тобой. Я все это время искал выход. Один я не выберусь, но с тобой смогу.
— Что ты предлагаешь?
— Прими сделку, но мы немного изменим правила. Мы сами решим, кто умрет, а кто выйдет. И выйдем только вдвоем.
— А если оно обманет?
— Тогда мы оба умрем. Но если останемся и ничего не сделаем, тоже умрем. Так хоть есть шанс.
И снова тишина. Только звуки дыхания и тяжелое, глухое молчание, сгустившееся между ними, словно перед бурей.
Сон Джун вдруг потянулся ближе, теперь сидел рядом, почти вплотную, их взгляды встретились:
— Эй, ты совсем идиот? Я не просто выбрал тебя, потому что ты «дверь». Я предложил тебе сбежать еще до того, как ты заговорил с этим существом, помнишь?
Гю Джин не ответил, но не отвел глаз. Он долго молчал, будто его застали врасплох не словами, а их смыслом. Он внезапно почувствовал, что с каждой минутой становится не союзником, не частью плана, а частью сделки, частью чего-то куда более страшного, чем любой человек, даже Сон Джун.
— Я не могу, — произнес он, отстранившись, словно расстояние могло что-то спасти. — Не могу убить всех.
Сон Джун не сразу ответил. Его глаза сверкнули каким-то опасным, почти животным светом, будто в нем зашевелилось то, что он давно гнал под кожу.
— Страшно? — процедил он. — Гю Джин, ты, блять, боишься сейчас? Боишься запачкать руки? Серьезно?
— Да, боюсь! — взорвался тот, поднимаясь с места. — Я не такой, как ты! Я не хочу быть убийцей!
И тогда он услышал смех.
— Не хочешь быть убийцей? — тихо переспросил Сон Джун, подходя ближе к нему. — А кто ты такой, Гю Джин? Кто ты, если не тот, кто устроил стрельбу в собственной школе? Кто нажимал на курок тогда — ты или кто-то другой?
Тишина в комнате стала осязаемой. Гю Джин медленно опустил взгляд. Казалось, его грудь сдавило что-то изнутри, какой-то стыд, вина, которую он выжигал из себя все это время, но так и не смог.
— Это было другое, — голос его стал тише. — Тогда я… я просто…
— Просто был тем, кто ты есть. Ты был зол, чувствовал себя сломленным, униженным, одиноким. Ты хотел наказать, чтобы боль почувствовали другие. Я это знаю, потому что сам чувствовал то же самое когда-то.
Гю Джин не отступил. Он смотрел в глаза Сон Джуну, в которых плескалась опасность, но и странное узнавание, почти жалость.
— Это не значит, что я хочу повторить это. Я не хочу, чтобы моё имя снова стало синонимом смерти. Я…
— А если выбора нет? — перебил Сон Джун. — Если всё — либо мы, либо они? Ты и правда веришь, что кто-то из них невиновен? После всего? После того, как они в тишине смотрели, как исчезают другие, как прячутся за чужие спины?
Он говорил все громче, все ближе, и когда Гю Джин попытался отвернуться, Сон Джун схватил его за запястье.
— Посмотри на меня, — сказал он. — Не притворяйся, будто не понимаешь, что это место не оставит нас в живых, если мы не начнем действовать. Или ты хочешь остаться и стать следующей жертвой?
Гю Джин резко выдернул руку. Но это движение стало импульсом, и в следующую секунду они схватились друг за друга, не зная, то ли чтобы оттолкнуть, то ли чтобы удержать. Их дыхание стало резким, изломанным, будто они боролись с чем-то большим, чем страх или злость.
— Ты всегда всё решаешь за других! — выкрикнул Гю Джин. — Думаешь, если ведешь себя так и прячешь всё под своей игрой, то никто не замечает, как ты на самом деле трясёшься изнутри!
— А ты думаешь, что, если будешь притворяться “хорошим”, твои руки станут чище? — ответил Сон Джун. — Нет, никогда.
— Ты правда думаешь, что я смогу просто взять и убить их всех? — голос Гю Джина дрожал, но не от страха, а от той невыносимой тяжести, что он сдерживал в себе всё это время. Он сделал шаг назад, едва не задев плечом дверь, но Сон Джун уже снова приблизился, не оставляя ему пространства даже для вдоха. — Я не псих. Я не…
Сон Джун молчал какое-то время, будто давая ему возможность услышать собственное дыхание, наклонился чуть ближе, мягко, почти насмешливо.
— Я спрошу второй раз, сука: кто, по-твоему, тогда в школе это сделал? Не я, Гю Джин, а ты. Ты уже сделал выбор однажды. Что теперь? Не устал играть в доброго мальчика?
Гю Джин сжал кулаки.
— Заткнись.
— Ты хочешь быть хорошим? — Сон Джун усмехнулся, снова подходя ближе, и Гю Джин почувствовал, как напряглось всё внутри. — А я думал, ты хочешь жить. Или… ты хочешь умереть, как герой?
— Я сказал – заткнись. — почти выкрикнул Гю Джин и резко толкнул его в грудь. Но Сон Джун даже не шелохнулся. Он поймал его руку, притянул ближе, взгляд его стал другим: не жестким, а пронзительным.
— Я выбрал тебя не потому что мне что-то от тебя нужно, Гю Джин, у нас взаимная выгода, — сказал он глухо. — Я же сказал тебе, почему ты никогда не слушаешь? — его пальцы дрожали, сжимая запястье Гю Джина, будто он боялся, что тот исчезнет прямо сейчас.
— Тогда почему ты… — Гю Джин не закончил.
Потому что в следующее мгновение Сон Джун наклонился к нему так близко, что воздух между ними исчез. Губы коснулись его губ: сначала едва, как осторожная граница, которую всё ещё можно не переступать. Но затем поцелуй стал сильнее, настойчивее и грубее. Рука Сон Джуна скользнула на затылок Гю Джина, притягивая слишком сильно. Гю Джин замер, ошеломленный, словно пораженный молнией. А затем его пальцы судорожно вцепились в ворот рубашки Сон Джуна, словно там, в этом клочке ткани, крылась сама жизнь. Он не знал, что поцелуи могут быть такими яростными, полными боли и отчаяния, обжигающими до самого сердца.
Когда поцелуй оборвался, Гю Джин, тяжело дыша, все еще стоял вплотную, его пальцы впились в ткань рубашки Сон Джуна, словно он был единственным якорем в этом зыбком мире. Встретившись взглядом, он молчал, но сердце билось так бешено, что казалось, воздух между ними трепетал.
Сон Джун медленно поднял руку, будто намеревался коснуться его волос, но вдруг почувствовал едва уловимое движение, что-то чужеродное, а затем прикосновение холодного металла к груди.
Дыхание перехватило. Он опустил взгляд, и реальность предстала с пугающей ясностью.
В руке Гю Джина пистолет. На этот раз не муляж. Настоящий.
Сон Джун не шелохнулся, не отпрянул, лишь снова встретил его взгляд.
Гю Джин медленно поднял голову, и взгляд его был лишен и смущения, и страха — лишь тихое, почти болезненное отчаяние.
— Я не знаю, кем ты был на самом деле, Сон Джун, — его голос сорвался, едва слышный. — И я не знаю, кто ты сейчас. Но если ты лжешь мне…
Сон Джун медленно, без единого слова, опустил руку. Не к пистолету, не к себе — просто отступил на полшага. И этого было достаточно.
Он улыбнулся.
— Что ж, Гю Джин, — произнес он. — Тогда я заслужу твое доверие. Но советую тебе не становиться моим врагом. Кто знает, кто первым спустит курок?
Они долго оставались вместе. На удивление, никто из персонала не заметил ничего необычного. А может, они просто знали… Может, у Сон Джуна были какие-то привилегии, позволяющие ему приводить в свою комнату кого угодно, ведь именно он скармливал существу на третьем этаже трупы людей.
Воздух в комнате словно изменился. Всё стало чуть напряжённее, с особой, прозрачной тишиной, наступающей после бури. После того, как слова исчерпали себя, а прикосновения оставили болезненные ожоги.
Гю Джин сидел на краю кровати, подавшись вперед. Сжимая в руках пистолет, он теперь напоминал не оружие, а дешевую, ненадежную игрушку, выкрашенную в матово-черный цвет. Он вертел его в ладони, поочередно глядя то на курок, то в пол, словно все еще сомневался.
Сон Джун стоял у окна, склонив голову набок, будто прислушивался к ночи за стеклом. Он не произнес ни слова после их поцелуя — не расспрашивал, не объяснял. И, наверное, в этом молчании было куда больше, чем во всех их прежних разговорах.
— Когда? — наконец произнес Гю Джин. — Когда я должен… пойти туда? Сделать это?
Голос его дрогнул на последних словах, но не от страха. Скорее, от внутреннего разлома, как будто он пытался найти внутри себя нужное звено, но оно никак не вставало на место.
Сон Джун обернулся.
— Сейчас, — просто ответил он. — Пока все спят.
Гю Джин молчал, не двигаясь с места. Пальцы сильнее сжали пистолет, так, что костяшки побелели. Он смотрел на него, словно пытался убедить себя: если я удержу его крепче, может, мне удастся удержать и себя.
— Что? — голос его был чуть тише. — Просто так пойти наверх… и… и заключить сделку? Просто так?
— Именно, — Сон Джун приблизился. — Оно уже ждет тебя, уверен.
Он подошел совсем близко – непозволительно близко, как всегда. Резкий запах его кожи, горячее дыхание, спокойная уверенность. Сон Джун резко схватил его за подбородок, и на долю секунды Гю Джину показалось, что он снова поцелует его. Но прежде чем Гю Джин успел что-либо понять, Сон Джун выхватил у него пистолет одним стремительным движением.
Гю Джин вскинул голову, но Сон Джун уже вертел оружие в руке, словно это была обычная зажигалка.
— Откуда? — лениво спросил он, без нажима.
— Не твое дело. — отрезал Гю Джин. Ярость или, скорее, отчаяние поднималось в нем.
Сон Джун усмехнулся.
— Никогда бы не подумал, что ты окажешься таким смелым. В этот раз у тебя не дрожат руки, — он вернул оружие, осторожно вложив его в ладонь. — Иди.
Гю Джин помедлил. Он сжал пистолет, будто хотел вплавить его в кожу, а затем поднял взгляд.
— А ты не пойдешь со мной?
Сон Джун покачал головой, лицо его на мгновение стало серьезным.
— Мы не можем идти вдвоем. По плану… — он запнулся. — По плану, нам нужно разделиться. Встретимся потом.
— "По плану", — повторил Гю Джин с горькой усмешкой. — Ты говоришь об убийстве так просто.
Сон Джун шагнул ближе, наклонился вперед. Его губы почти коснулись уха Гю Джина, когда он прошептал:
— Потому что если мы этого не сделаем, будет только хуже. Ты хочешь жить? Я хочу, чтобы ты жил. Иди.
Это был не приказ и не просьба. Это было признание.
Гю Джин сжал губы и на мгновение отвел взгляд, будто боялся, что, посмотрев в глаза Сон Джуна, он передумает. Или, наоборот, решится.
Он кивнул.
— Хорошо. Тогда до встречи.
И, не оборачиваясь, вышел в коридор.
Он поднимался медленно, почти бесшумно, ступень за ступенью, будто каждое движение требовало от него не просто физического усилия, а внутренней капитуляции. Третий этаж был выше, чем казался раньше. Лестница растягивалась, словно во сне, когда идешь, а цель остается все так же далеко. Воздух здесь был другим, как страх перед чем-то неотвратимым, что уже приняло решение за тебя. Стены дышали, пол скрипел не от шагов, а словно сам по себе.
Он не знал, чего ожидал: голосов, шепота, мрака, обволакивающего его сознание, обещаний или угроз. Но здесь было тихо. Не мертво, нет. Скорее, слишком живо. Слишком много жизни, сконцентрированной в одном месте, как в сердце чего-то темного, безгласного, голодного. Он шел, и с каждым шагом ощущал, как в груди поднимается что-то тяжелое, распирающее, словно внутри него распускались невидимые когти, разрывая плоть изнутри. Это было не просто волнение — что-то иное.
Сознание слегка дрожало. Ему хотелось думать, что это просто страх, но он знал — это не его. Нечто пробуждалось в нем. Не он поднимался на третий этаж — его вели. Он чувствовал это в каждом движении, в каждом взгляде, который вдруг перестал принадлежать только ему. Голова словно раскалывалась изнутри, как будто между висков прорастали чьи-то пальцы, поднимаясь все выше, выталкивая мысли, заполняя пустоты чем-то чужим и настойчивым.
Он не понял, когда закрыл глаза. Он не понял, когда открыл их вновь. Он даже не был уверен, сколько времени прошло: секунда, минута, час, вечность. Просто в один момент перед ним появилось это.
Мир вспыхнул резким, кровавым светом. Тела, повсюду тела, горы искореженной плоти. Части тел были разбросаны в стороны. Весь пол залит кровью. Она повсюду: на стенах, на полу, на потолке, на нем самом. Она заполняла пространство, как вода заполняет трюм тонущего корабля. Ее запах был приторным, теплым, с металлической остротой, от которой кружилась голова.
Он стоял в центре. Не дрожал, не кричал. Не понимал и ничего не помнил.
Сначала он подумал, что это чужая бойня. Что он просто свидетель, случайный прохожий, оказавшийся не в том месте. Но затем он почувствовал: во рту кровь. Она была на языке, на губах, между зубов. И не чужая. Она текла не только по щекам. Она принадлежала ему. Как будто внутри что-то жрало, рвало, насыщалось. Или он был тем, кто кого-то ел? Он поднял свою руку — она дрожала. Липкая, темная, словно окрашенная в воронью черноту. Пальцы в крови, ладони, рукава. Вся его рубашка.
Он посмотрел в мертвые глаза перед собой. Это были сотрудники. Те, кто носил белые халаты, говорил правильные слова, следил за каждым их движением. Теперь они были безголосыми куклами — их больше не существовало. Только пустота, боль и холодная плоть. Он стоял посреди этого ада и не знал, был ли он тем, кто создал его, или просто позволил случиться.
Он не помнил, что было между лестницей и этим моментом, но чувствовал внутри странное спокойствие. Словно что-то исполнилось, и на миг он стал частью чего-то гораздо более великого. Его тело все еще дрожало, но разум был странно пуст.
Он медленно опустился на колени среди тел. Посмотрел на свои окровавленные ладони. Не потому, что искал ответ, а потому, что больше ни на что не мог смотреть. Словно если он поднимет голову, то увидит его, и тогда пути назад больше не будет.
Гю Джин не знал, сколько простоял так, посреди чужих останков, опустив взгляд в перепачканные кровью руки, словно ища в них ответ, которого никогда не было. Время застыло, стены перестали давить, воздух казался чужим, как будто здание выдохлось вместе с теми, кого он только что, возможно, собственноручно убил, хоть и не помнил этого. Голоса молчали, шагов не было. Осталась только тишина и тяжелая боль под ребрами, как будто кто-то незримо держал его за сердце.
Но вдруг что-то изменилось. Стало легче дышать. Он почувствовал это не сразу, но когда его пальцы наконец слабо шевельнулись, повинуясь собственной воле, когда ноги дрогнули, но подались вперед, нащупывая под собой реальный пол, Гю Джин понял: он свободен. Или, по крайней мере, отпущен. Как будто что-то, что было в нем, ушло. Выполнило свою часть, оставив пустым сосуд.
Он стоял прямо у выхода. Не у той двери, через которую вошел, — это была другая, шире, с металлическим блеском, наполовину прикрытая, словно сама распахнулась. Он не помнил её, никогда прежде не видел, но уже знал, что это выход.
Медленно, будто поднимаясь с глубины, он двинулся вперед. Тело ныло, каждая клетка вибрировала от напряжения, кровь уже подсохла, стягивая кожу, и даже в глазах стояла мутная пелена, как после бессонной ночи. Он шёл, не разбирая дороги, не чувствуя ни жара, ни холода. Всё внутри было отрешённым. Разум был оглушён, и он позволял себе лишь двигаться.
Где-то в глубине сердца звучал голос: А что, если это не ты?
Что, если ты пустой, а то, что внутри существо, притворяющееся тобой? Что, если не ушло?
Гю Джин не знал. Он вышел, и мир возник перед ним.
Яркое, безжалостное солнце хлестнуло по глазам, заставив зажмуриться, но не остановиться. Под ногами — песок, теплая земля. Влажный, солоноватый воздух. Вместо рева машин и людской какофонии — только плеск воды. Он стоял на высокой платформе, огражденной ветхими перилами. Позади возвышалось здание — мрачное, черное, словно гниющий клык, вросший в плоть острова. А впереди безбрежное море.
Они были на острове.
Настоящем, со всех сторон окруженном бездной воды, без намека на цивилизацию, без единого следа бегства. Где-то на горизонте дрожала призрачная линия другого берега… или это был лишь мираж? В груди Гю Джина словно оборвалось что-то. Сердце сначала пропустило удар, потом еще один. В голове билась одна мысль: как далеко они зашли… как глубоко все это укоренилось…
И вдруг послышался знакомый голос.
— …Гю Джин-а?
Он обернулся медленно, словно продираясь сквозь пелену тумана. Сон Джун стоял всего в нескольких шагах. Живой, невредимый, без единой царапины, без следа крови. Словно сошел с самой кромки ада, не опалив крылья.
Но его лицо… его глаза… Сон Джун смотрел на него не как на союзника. Не как тот, кто ждал снаружи, с замиранием сердца. Во взгляде плескались страх, ужас, непонимание и еще что-то, ускользающее, что Гю Джин не мог до конца понять.
Гю Джин медленно выпрямился, подставив лицо солнцу, чувствуя, как жар опаляет запёкшуюся кровь на щеке. Губы дрогнули и растянулись в легкой, почти усталой улыбке.
Он узнал этот взгляд.
Это был тот самый взгляд, которым Сон Джун окинул его тогда, в школе, в тот самый миг, когда Гю Джин стоял с пистолетом в руке, с багровыми каплями на кедах, с руками, не дрогнувшими ни на йоту. Когда мир рушился, а между ними осталась лишь невыносимая, звенящая тишина.
— Я ведь помню, — прошептал Гю Джин, тихо, но отчетливо. — Ты уже смотрел на меня так… Сон Джун. Я убил их ради тебя, ты рад?
Сон Джун не ответил. Он просто стоял и смотрел. На лицо, на руки, на измазанную кровью одежду. На то, кем Гю Джин стал… или кем он позволил себе стать.
И в этот момент Гю Джин понял:
Что бы ни случилось дальше, пути назад больше нет.
Примечания:
может быть когда-нибудь напишу вторую часть
