Он был болен

      Он сидел в коридоре больницы и качал головой в такт музыки, звучавшей в наушниках. Впереди белые стены, сбоку длинный, кажущийся бесконечным, коридор. Он извивался змеей - большой и страшной, которая уже давно поглотила Виктора. А тот все сидел и сидел, качал и качал головой в ритм песни Beatles и никуда не пытался сбежать. Виктор ждал, когда мать выйдет из кабинета врача и они пойдут домой. Иногда его настигало ощущение двойственности, иной раз открывая шкаф в больнице и понимая, что его содержимое в точности повторяло содержимое того, который был дома. Где же на самом деле его дом? В больнице или в одноэтажном доме на улице номер три? Мать вышла из кабинета и аккуратно прикрыла дверь, будто боялась, что он умрет от громкого звука хлопка.       -      Все по-прежнему, - сказала она и уголки ее рта грустно поползли вниз, - ты останешься в больнице еще на несколько дней, пока твои анализы рассматривают.       -      Окей, - Виктор пожал плечами и встал со стула. Мама осторожно прикоснулась к его спине холодной рукой.       -      Тебе не пора менять пижаму? - спросила она, неловко улыбаясь.       -      Нет, в выходные поменяю.       -      Хорошо, как хочешь. Они дошли до его палаты и зашли внутрь. Светло-зеленые стены и белый потолок - вот и вся комната Виктора. Конечно, здесь стоял еще бежевый шкаф и застеленная серым пледом кровать, но все как будто сливалось с больницей и становилось безликим, белым. В этом плане, Виктору больше нравился дом. Там не было столько белого.       -      Сколько времени? - сказала мама, застыв у окна, рядом с кроватью. Виктор посмотрел на свои новые наручные часы, которые подарил папа на последнее день рождения.       -      Одиннадцать часов, ровно.       -      Тогда мне пора. Ложись, отдыхай, - мама направилась к выходу, - ах да, вот кассеты с музыкой, которую записал папа, и та книга, которую ты все просил, конец света или как-то так? - она вынула из сумки небольшую по размеру книгу и три кассеты.       -      Спасибо, - кивнул Виктор.       -      Папа считает, что книги и кассеты достаточны для твоего образования, но я думаю, что ты должен хотя бы открывать школьные учебники. Он кивнул и покосился на шкаф, где ровной стопкой лежали книги. Один, по математике Виктор прорешал весь от нечего делать за четыре месяца, второй - по истории, он просто прочитал, а другие так и лежали нетронутые. За окном заканчивалась зима. Но какая ему разница, если он постоянно находится взаперти. Раньше, очень давно, это было для него важно, февраль за окном или же июнь. Но именно с шести лет, все перевернулось и потеряло смысл. И вот уже семь лет, а для Виктора - целую жизнь, длится его больничное существование. “Неизвестная болезнь, неизвестная - опасная, а насколько опасная никто не знает,” : говорили врачи. Мама прижимала ладонь ко рту, отец судорожно обнимал ее за плечи. Виктор мотнул головой, вытряхивая из головы беспокойно жужжащие воспоминания и откинув плед на стул, нырнул под одеяло. Потом нашарил под пледом наушники, стопку кассет и плеер. Надев наушники и, вставив кассету в плеер, он с облегчением отдался музыке. Beatles сменились Red Hot Chili Peppers, прозвучало пару песен Майкла Джексона и Nirvana. Он улыбнулся. Отец словно знал, что ему нравится. Виктор был больше знаком с тем отцом, который сидел у компьютера, подключенного к кассетному плееру, и выбирал эти песни. Этот отец улыбался, мотал головой под Nirvana, щелкал пальцами под Майкла Джексона и подпевал Beatles. Тот отец, что приходил с мамой, и стоял рядом, неловко поглядывая то на него, то в окно, - был незнакомцем. Мама вошла в палату на следующий день, в восемь утра. Виктор прикрыл глаза рукой, когда она отшторила окно и подошла к его кровати.       -      Солнце, вставай. Пришли анализы и нам надо ко врачу.       -      А он не может подождать? - пробурчал Виктор, щурясь от ярких утренних лучей. Мама улыбнулась.       -      Давай, засоня, одевайся. Он медленно сполз с кровати и подошел к шкафу.       -      Я буду ждать тебя в коридоре, но ты не слишком тут размусоливайся, - и она вышла. Виктор вынул штаны и футболку, в которых ходил на приемы и анализы и, быстро все напялив, вышел из палаты.       -      Присаживайтесь, присаживайтесь, - дружелюбно пробормотал врач, продолжая писать что-то на бумаге перед ним. Они расположились на стульях и замерли в ожидании. Виктор от скуки ковырял подлокотник и разглядывал дерево в окне сзади доктора.       -      Здравствуйте, - наконец сказал тот, отрываясь от своей бумаги, - этот разговор я достаточно долго ждал и очень рад, что он все же состоялся. Около месяца назад я отправил анализы Виктора в два научных центра, потому что у нашего возникли сомнения в трактовке одного из анализов. Так уж получилось, что они после долгих исследований пришли к выводу, что ваша болезнь - это не очень удачная генетическая мутация, и она не опасна. С вами все будет в порядке и без ежедневного присмотра врачей. И, - заметив, что мама была не очень убеждена, - это было решено на медицинском консилиуме. Я не сообщал вам ничего раньше, потому что это могло вселить пустые надежды. Но сейчас я могу твердо сказать, что Виктор может жить обычную жизнь подростка. Все благодаря счастливой случайности.       Мама прикрыла рот рукой и ее голова упала на грудь. Виктор смотрел на врача и не чувствовал вообще ничего. Пустота. Потом, понемногу, он начал понимать смысл произносимых слов и рядом с пустотой поселилось неуверенное облегчение. Облегчение оттого, что все в конце концов закончилось. Конец. Теперь он знает, что конец - это облегчение.       -      Вот твоя выписка, - врач протянул ему бумагу, которую только что писал, - надеюсь твои визиты к нам станут реже! Врач встал и крепко пожал ему руку.       -      Спасибо, - промямлил Виктор и поспешно взял бумагу. Мама медленно встала и горячо пожала руку врачу.       -      Спасибо вам большое, вы спасли моего сына! - она сквозь слезы пару секунд смотрела на него, а потом обернулась и кинула взгляд на Виктора.       -      Пойдем собирать вещи? Все те семь лет страданий как отрубило. Быстро, слишком быстро. Следом последовали долгие документные проволочки. Виктора в последний раз пропустили через всех врачей, вручили сумку с его вещами и выпустили на мартовское солнце. Виктор стоял под козырьком больницы и смотрел на проходящих мимо людей. Они жили свою жизнь, его же жизнь казалась стоящей отдельно от него. Виктор прошел пару метров вперед, в лицо ударили яркие солнечные лучи. Он в беззащитном жесте загородился левой рукой от света - в правой он держал сумку с вещами. Наступили первые весенние дни. Обманчиво ласковый ветер легко шевелил волосы на его затылке, только Виктор все никак не двигался. Мама должна была встретить его на парковке неподалеку, потому что сегодня парковаться у больницы было запрещено. Почему и кто запрещал, узнать не удалось, и мама решила, что ему будет на пользу пройтись одному и подумать свои мысли. Мыслей не было. Виктор спустился по ступенькам вниз и пошел к парковке. На встречу ему прошли группа подростков, по виду его ровесников. Они смеялись и болтали. Он быстро отвел взгляд и прошел мимо них, не взглянув никому в лицо. Больничная парковка оказалась огромной. Виктор прикинул ее размеры и в итоге пришел к выводу что ее площадь равна сорока одиночным палатам. Он бы долго плутал, рассматривая каждую машину, но мама вышла и махала ему.       -      Как твоя первая прогулка? - спросила она, смотря внимательно на сына. Тот пожал плечами.       -      В итоге тебя не сразу выпустили, моими стараниями, - коротко рассмеялась она, - но надо было точно убедиться, ты же понимаешь.       -      Конечно, не беспокойся, - Виктор пристегнулся.       -      Поедем домой. Теперь уже навсегда! - мама сжала руками руль и ее глаза заблестели. Машина тронулась и выехала с парковки. Мимо пролетали деревья, дома, они проехали центр города, постояли немного в пробке рядом с Дуомо, и наконец, через десять минут, они припарковались рядом с домом. Он стоял чистый, сверкал мытыми окнами, ярко блестела кнопка дверного звонка. Мама нажала на нее и дверь сразу распахнулась. Отец стоял бритый, спрыснутый одеколоном и с широкой улыбкой.       -      Привет! - он коротко хлопнул Виктора по плечу, коротко чмокнул маму в щеку и посторонился, впуская внутрь.       -      Ты прям каждый угол вылизал! - воскликнула мама, оглядываясь, - интересно, а музыкальный центр и твой кабинет также убран? - усмехаясь, спросила она папу.       -      Там и так убрано, просто ты не замечаешь, - парировал тот и подошел к Виктору. Он неловко замер, рассматривая новую африканскую статуэтку в стеклянном шкафу. В нем находилась вся коллекция мамы: фигурки, маски, украшения, посуда. Она была поклонницей искусства Африки и собирала различные предметы, как декора так и живописи.       -      Это мама нашла на последней ярмарке, купила почти за бесценок.       -      Ага, - пробормотал Виктор и покосился на папу, - ты здорово все убрал, теперь больше места.       -      Ты так думаешь? А ну ка, забирайся наверх, посмотри на свою комнату, - он подмигнул сыну и слегка подтолкнул его в спину. Виктор поднялся и зашел в комнату, - больше никогда в палату, - и остановился. Все подаренные кассеты разместились бок о бок в узком шкафчике, кровать была заправлена новым пледом, желтого цвета в оранжевую клетку, на стене папа повесил плакаты груп, песни которых Виктору больше всего понравились, и на прикроватной тумбочке разместился ночник в виде полумесяца.       -      Мама не разрешала мне покупать ничего из этого, потому что ты был в больнице, но теперь ты там не будешь лежать, поэтому я наконец-то исполнил свою мечту, - тихо сказал папа, подойдя к нему.       -      Мне нравится, спасибо, па. Виктор приблизился к шкафу с кассетами и присмотревшись, понял, что они стояли в алфавитном порядке. Папа заморочился. Ради него, Виктора.       -      Я послушаю музыку, - сказал он, ставя сумку на пол и выуживая оттуда кассетный плеер и наушники.       -      Конечно, спускайся обедать через полчаса, - сказал папа напоследок и вышел. Виктор подключил наушники к плееру и сел на пол у кровати. Внезапно, его одолела такая усталость, будто он целый день таскал что-то тяжелое. Виктор вздохнул и откинул голову на бортик кровати. Потолок из досок. Не белый и без длинных прямоугольных ламп. Одна люстра, обычная, домашняя и все. Виктор не стал слушать музыку. Он не мог подняться, чтобы взять кассету. А впереди его еще ждала школа. Время, которое ему выделили на привыкание к дому и к мысли о том, что он здоров, равнялось двум неделям. Виктор от скуки, в первую половину дня читал учебники, а во вторую слушал музыку, гулял по окрестностям, - в основном в парке, - и читал книги, которые ему отдал отец. Теперь у него было два знакомых отца - один, подбирающий музыку, а второй - книги. Но время пролетело быстро и, две недели ожидаемо закончились. Виктор со страхом ждал своего первого школьного дня. *** Она сидела за кухонным столом и смотрела на свои безвольно лежащие руки. Обычные, белые ладони, сужающиеся к концу пальцы, с тонкими, недлинными ногтями. Это были руки принадлежащие ей. Она могла двинуть средним или безымянным пальцем, стоило лишь вознамериться это сделать. Миссис Грин перевела взгляд на стеклянный шкаф. Все фигурки лежащие там, никуда не двигались, они тоже принадлежали ей и без неё, не могли даже на миллиметр сдвинуться с места. Они были подвластны ей. Если на какой то фигурке скапливалась пыль или слезала немного краска, она заботливо подкрашивала и протирала её, потому что эта коллекция была частью неё. Тогда почему же, маленький ребёнок, малыш, который тоже являлся частью неё, был совершенно не под её контролем?... она попыталась вспомнить лицо Виктора, когда он сегодня уходил в школу. Но как бы миссис Грин не старалась, в ее воображении стоял лишь образ маленького мальчика. Лет пяти, может шести, без одного переднего зуба и с непослушным вихром на затылке. Он держал в кулачке её указательный палец и вёл в библиотеку на занятие по рисованию. Миссис Грин, имя которой было так длинно, Мирабель-Элизабет-Мария, что её звали просто: “Бель”, уронила голову на руки и тяжело вздохнула. После того, как они с мужем узнали про болезнь Виктора, из её груди будто вышибло весь воздух. Но она смирилась. Смирилась, с тем, во что должна была превратиться их жизнь после прихода болезни. Но Виктор был частью её самой, а значит и эта болезнь тоже была ее. Бель подняла голову и уставилась на циферблат ходиков рядом с холодильником. Было двенадцать часов дня. Запоздало промелькнула мысль, что надо ехать в больницу, проведать Виктора, а потом мчаться на работу, но, уже подскочив со стула, она вспомнила, что Виктор больше не в больнице. Бель огляделась, в растерянности не зная что делать. В груди было пусто. Обычно её заполняла тоска, возможно раздражение на врачей или радость, если Виктор приезжал домой на неделю. Но теперь все это заменила пустота. Она не должна ходить по врачам, выпрашивать анализы, исследования. На мгновение Бель почувствовала себя ужасно ненужным существом. Будто, весь смысл её жизни за эти годы плавно перетек в больницу, в болезнь Виктора. Она вспомнила как себя ощущала, добившись очередной консультации или исследования. Удовлетворенно. Удовлетворение хищника. Но Виктор страдал из-за всего этого, для него, миссис Грин была уверена, больница была тюрьмой. И получается она использовала его, просто, чтобы чувствовать себя полезной? Испугавшись своих размышлений, женщина встала и подошла к окну. Ярко светило солнце, зеленела и лоснилась под ветром трава. Все было по-прежнему. Она была уверена, что если сделает что то, что ранит сына, мир вокруг просто схлопнется, но вокруг все было спокойно. По крайней мере, пока. Чуть успокоившись, Бель надела куртку, взяла сумочку и вышла на улицу. Потом, открыла машину и села на водительское сидение. Она крепко сжала руль и твердо сказала про себя: “Я делала то, что сделала любая мать. И вполне логично, что я была рада заботиться о своём сыне.” Так, успокоив до конца свою голову и сердце, она выехала с парковки. *** Виктор проснулся рано утром. За окном еще висели сумерки застыв в черных голых ветках деревьев. Он встал и пошел в туалет. Справив все свои дела, Виктор пошел на кухню. Мама стояла у холодильника и вытаскивала на столешницу еду на завтрак: молоко, йогурты, хлеб, молоко, джем, масло, яйца и сыр.       -      Доброе утро, - сонно пробурчал Виктор, и мама обернулась.       -      О, как ты рано! - радостно всплеснула руками мама и повернулась к шкафу, выбирая коробку мюслей, - ты хочешь с ягодами или с орешками и шоколадом?       -      С ягодами, - ответил Виктор и сел за стол, зевнув.       -      Очень нервничаешь?       -      Да, первое впечатление я уже произвел и теперь мне надо его менять, - вздохнул он и положил на скрещенные руки подбородок.       -      Не торопись, за разговором, разговором ты со всеми подружишься. К тому же, - мама налила молока в миску и насыпала хлопьев, - тебе не обязательно находить лучших друзей. Достаточно тех, с кем можно поговорить и обсудить учебу. Виктор хмыкнул и привстал, чтобы взять ложку из кухонного шкафчика. В это же время по лестнице спустился отец и, зевая, почесал живот.       -      Доброе утро, жаворонки, - пробурчал он и открыл холодильник. Выудив оттуда воды, он из горлышка допил остатки и рухнул рядом с Виктором.       -      Маман, что у нас сегодня на завтрак? - радостно спросил он, барабаня пальцами по коленям.       -      Все, что пожелает Виктор, - улыбнулась мама, коротко погладила сына по спине, отошла и вернулась с двумя тарелками мысли.       -      Спасибо, милая, - облизнулся отец и схватив ложку, жадно начал есть. После завтрака, отец вышел вместе с Виктором из дома и, жмурясь от солнца, хлопнул его по плечу.       -      Давай, удачи. Если что приходи пораньше. Я буду дома до двух, то есть, когда ты придешь, меня не будет, - он поджал губы и посмотрел в глаза сыну.       -      Это же просто школа, что может произойти? - хмыкнул Виктор, смешливо поглядывая из-под ресниц на обеспокоенного отца. Отец пожал плечами и подмигнул.       -      Ну, повеселись там что ли. Мартовское, обманчиво теплое солнце светило сквозь листву. Виктор шел по алее, освещенной таинственным, пока еще, зеленым светом и насвистывал Blowing in the wind Боба Дилана. Его хрипловатый голос, будто сопровождал Виктора, пока он не завернул за угол и не оказался напротив бело-рыжего-коричневого здания. Школа. Болтовня и смех сливались здесь в один единый гомон. Виктор притормозил и поплелся сзади какой-то группки друзей. Своих одноклассников он не помнил, поэтому эти веселые ребята, примерно его возраста, вполне могли быть ими.       -      Что с Макартни?       -      Разве она не заболела?       -      Нет, не может же человек болеть больше месяца.       -      Тогда, в декрете?       -      Ты чего, ей вроде больше сорока лет? - одна девушка повернулась к молчаливому парню идущему рядом, - да, Боб? Тот пожал плечами. Диалог продолжился.       -      Но не могла она умереть, у нас вообще-то оценки за сочинение не выставлены, - возмутился парень, что начал разговор.       -      Ну ты даешь! - улыбнулась девушка, - а у тебя что там все так хорошо с сочинением?       -      Относительно других работ - да, - пожал плечами он. Лиц ребят Виктор не видел, только девушки, потому что она поворачивалась то к одному то к другому и он видел ее профиль с вздернутым носом.       -      М? - она неожиданно полностью развернулась и внимательно окинула Виктора внимательным взглядом, - а ты случайно не Виктор?       -      Да, - его сердце ухнуло куда-то вниз, а потом гулко зачастило в груди, - я Виктор.       -      Ты нас не помнишь, да? - она кивнула парням рядом, которые тоже повернулись и теперь смотрели на него, - это Виктор, ребята.       -      Ты как миссис Макартни, правда, круче, - сказал парень, у которого “дела с сочинением обстояли хорошо”, - меня зовут Нико, - и он пихнул молчаливого парня локтем в бок, - представься.       -      Я Боб, - он протянул руку Виктору, тот ее пожал. Рукопожатие получилось крепким, твердым.       -      А я Виктория, но ты зови меня Вик, так проще, - сказала девушка, - кстати, чего тебя так долго не было?       -      Был в больнице, - дернул плечом Виктор. Они зашли в заполненный класс ровно со звонком.       -      Доброе утро! - громко гаркнула Виктория и быстро подбежала к кучке девушек, хихикающей над чем-то. Боб и Нико кинули рюкзаки на первые парты.       -      Ты можешь сесть за последнюю парту, ближе к двери. Там свободное место, - сказал Нико и улыбнулся, - мы часто меняем места, так что ты скоро свыкнешься. Виктор кивнул и благодарно улыбнулся. Он поставил рюкзак рядом со столом и вынул тетрадку с пеналом. В класс стремительным шагом влетела средних лет седая женщина.       -      Здравствуйте, ребята, садитесь! Начался урок. День закончился достаточно быстро. Виктор в основном просто смотрел перед собой во время уроков и ничего не записывал, учителя не делали ему замечаний, но он знал, что через пару дней его уже не будут жалеть. На первой перемене его обступили одноклассники и завалили вопросами, начиная от еды и заканчивая его болезнью.       -      Теперь ты будешь ходить целый год в школу? - спросил Нико, опираясь о край парты Виктора, - или как раньше, три месяца - больница и одна неделя - школа.       -      Буду учиться весь год, как другие. Меня выписали, - кивнул дружелюбно ему Виктор, стараясь не замечать насмешки в его словах. Молчаливый Боб кинул быстрый взгляд на Нико и снова уставился на Виктора.       -      Как ты вообще там жил? - спросил он тихо.       -      Как в пансионате, но проходил обследования и сдавал анализы чаще, - пожал плечами Виктор. К ним быстро приблизилась Вик. Она была ужасно чему-то довольна и поторопилась этим поделиться:       -      Виктор, так как Вик у нас уже есть - это я, ты будешь Бледным!       -      Почему это Бледный? - криво усмехнувшись спросил он.       -      Ну, обычно после больницы все бледные. Типо больные, - Виктория подмигнула ему, а потом широко распахнула глаза и крикнула, - точно! Ты будешь Больным! Боб поморщился. Нико расхохотался.       -      Звучит как издевка, но подходит! - проговорил он, успокаиваясь. Виктор вздохнул. Похоже, с этого дня это прозвище крепко-накрепко прилипло к нему до конца школы точно. Со звонком все повалили на выход, у двери образовалась толкучка. Виктор глубоко вдохнул и выдохнул воздух. В легких будто образовалось сосущая воздух пустота. Он на некоторое время задохнулся, но сзади кто-то толкнул его в спину, и он вылетел вместе с толпой в коридор.       -      Ты в порядке? - спросил его Боб, он был сзади.       -      Да, спасибо. Разговор не клеился, повисла тишина. Они разошлись в разные стороны после школьных ворот. Боб пошел в сторону Вик и Нико, они поджидали его со стороны парковки. Виктор пошел по прямой, а потом завернул на аллею. Он пришел домой около двух часов дня. Виктор кинул на пол портфель и упал на диван, когда увидел записку, прикрепленную на холодильнике. Он встал, сорвал ее и прочитал: “Виктор, я ушла за продуктами, скоро приду. Приготовь овощи с картошкой, мясо в холодильнике - разогрей его. Целую, мама.” Виктор улыбнулся, эта записка была в характере мамы - она не любила смски. Для начала он переоделся, а потом залез в холодильник в поисках картошки. Кое-как он нашел мешок рядом с холодильником, в небольшом шкафчике. Здесь еще лежали всякие консервы, соки и крупы. Овощи он стал искать там же, но после долгого обыска, ничего не обнаружил. Пришлось снова залезать в холодильник. Там, в самом низу, в одном из ящиков, он разыскал разные овощи. Какие из них были нужные, Виктор не знал, поэтому просто взял наугад, те, которые ему больше всего симпатизировали. Выискав нужное воспоминание о том, как готовила мама, он взял кастрюлю, налил туда воду и положил овощи. Выглядело это пока противоположностью слову “аппетитно” или хотя бы “нормально”. Грязь с овощей и картошки смешалась с водой и теперь она стала мутной. Виктор хлопнул себя по лбу. Он забыл самое главное - помыть. Виктор вынул овощи, вылил воду, налил новую, подумал и взял нож. Он выложил два кабачка на доску и снова задумался. В итоге, принял решение порезать хаотично - все равно есть все вместе. Наконец, он положил то, что нарезал в новую воду и попытался включить огонь. У них в доме была газовая плита, мама говорила, что она работает быстрее, чем электрическая. Но Виктор пока не увидел этой быстроты, он повернул круглую бляшку сбоку и стал ждать. От конфорки пошел свистящий звук и неприятный запах. Виктор подождал с минуту и повернул бляшку в обратную сторону. Все прекратилось. Озадаченный, он оглядел плиту: на вид она была полностью исправна. Он снова повернул бляшку, пододвинул стул к плите и сел ждать огонь. Звякнули ключи, дверь открылась и на пороге показалась мама. Она сразу увидела сидящего у плиты дремлющего Виктора и охнув, выронила сумки и подбежала к нему. Ей показалось, что он не дышал. Убедившись, что он просто спит, мама оглянулась, чувствуя сильный запах газа. Он шел от включенной, но не зажженной конфорки. Она быстро выключила ее и открыла вытяжку. Ее руки дрожали. Виктор проснулся и открыл глаза. Рядом сидел отец и подбрасывал вверх теннисный мячик.       -      Проснулся? - улыбнулся он, заметив, что Виктор открыл глаза и смотрит на него.       -      Нет, - мотнул головой тот, - а плита зажглась?       -      Нет, - покачал головой отец, - для того, чтобы она зажглась, надо поднести к ней огонь - зажигалку. Он встал и взял в руки продолговатый предмет с черным дулом. Потом, папа повернул бляшку и поднес зажигалку к конфорке и щелкнул курком. Конфорка резко вспыхнула и вокруг нее заплясали голубые огоньки.       -      Пообещай, что больше не будешь просто включать газ, - серьезно сказал отец, выключая огонь, - на самом деле газ, выходящий отсюда - токсичен, и при долгом воздействии может привести к летальному, то есть к смерти человека. Виктор кивнул. Затем встал и посмотрел в кастрюлю. Там лежали сваренные овощи, аккуратно порезанная кубиком картошка, призмы кабачков и кружочки морковки.       -      В плите еще есть робот нож? - хмыкнул он, разглядывая мамину работу.       -      Нет, а что такое? Ты порезался? - отец взволнованно подошел к нему и кинул взгляд на кастрюлю. Виктор выскочил из кухни и быстро поднялся в свою комнату.       -      Виктор! - крикнул папа ему вслед. Он закрыл дверь и тяжело дыша осел на пол. Просидев так минут пять, он встал и подошел к окну, распахнул его и вдохнул прохладный воздух. Надвигались сумерки. Некоторые деревья стояли в нежной зеленоватой листве, у некоторых пока еще только набухали почки. Солнце скрылось за горизонтом, его проблески еще виднелись над ветвями, но и они скоро исчезли. Виктор почувствовал ужасную усталость в перемешку со странным чувством свободы. Будто он выстрадал эту свою свободу и теперь мог улететь куда-угодно. Виктор оглядел свою комнату. На мгновение ему представилась тюремная клетка и он содрогнувшись, замер. Стойкое чувство свободы не отпускало его, а наоборот становилось сильнее. Виктор судорожно вдохнул, выбежал в коридор и спустился по лестнице вниз.       -      Я погулять! - крикнул он и, схватив школьную сумку, выбежал из дома, хлопнув дверью. Зачем он взял сумку, он сам не понял, но оставаться дома было невыносимо и Виктор не стал возвращаться. На встречу ему попадались люди, возвращающиеся с работы, и просто гуляющие. Ближе к парку они попадались все реже и реже, пока совсем не пропали. Здесь, под густой сенью, была тишина и покой. Виктор остановился, не заметив, что практически бежал. Он подождал пока сердце не застучит в нормальном темпе и дыхание перестанет быть равным и двинулся глубже в лес, сойдя с дорожки. Виктор решил посидеть под большим раскидистым дубом. На вид ему было уже больше сотни лет; у дерева была крепкая, шершавая кора с глубокими бороздками с мягким темно-зеленым мхом. Виктор машинально провел рукой по стволу, ощущая каждой клеточкой кожи старость дуба. Еще несколько минут в лесу было светло, но потом землю окутала ночь, а через некоторое время Виктор не мог различить своих вытянутых рук. Страх медленно вползал под рубашку, как и холод, который всегда приходил с ночью. Виктор замер, только темнота и шорохи окружали его. Закрыв глаза, он потерялся в своих странных, черных мыслях. Они приносили ему чувство вины, грусти и беспомощности. Чувство свободы еле теплилось где-то в глубине. *** Оставшись одна дома, миссис Грин то начинала винить себя во всех смертных грехах, то злилась, то сидела в апатии и смотрела на дверь. На улице постепенно темнело. Она со вздохом легла на диван, утомлённая мыслями и переживаниями. Как же так получилось, что Виктор решил, что этот дом, его родители - ему не нужны?... Бель нахмурилась и перевернулась на бок. Она чувствовала, что если сейчас поймёт Виктора, то узнает наконец то его по настоящему. Миссис Грин обняла себя руками и попыталась вспомнить все, что произошло сегодня днем. Она сделала за него обед, потому что он не смог. Бель тут же обрубила все мысли, которые начинали оправдывать её поступки. Но они упорно, словно ядовитый плющ опутывали её разум. Миссис Грин резко встала на ноги и начала бегать по комнате, пока совсем не выдохлась и не упала на кухонный стул. Она сделала обед. И показала, что он не может сделать это сам. Она думает о нем как об одной из тех фигурок в стеклянном шкафу! Бель широко распахнула глаза и с минуту просто смотрела перед собой. И правда, она беспокоиться о нем сильнее, чем о своей коллекции, но в общем то не видит в них различий. Миссис Грин снова забегала по комнате. Что же ей делать? Что же ей делать? Она вдохнула побольше воздуха и… зазвонил телефон. Бель с опаской покосилась на него, будто боялась, что человек в трубке будет обвинять её. Но женщина все же подошла и подняла телефон.       -      Ало? - робко сказала она.       -      Бель! - энергично прокричал ей в ухо голос старой подруги, Энни, - я слышала, что Виктора выписали!       -      Да! - как можно воодушевленно ответила Бель и дрожащими руками начала трепать календарик на стене.       -      Надо встретиться, отметить! Я даже не знаю, как ты счастлива! И даже ничего мне не сообщила! Энни была полна веселья и жизни.       -      Извини, спасибо, Энни.       -      Но ты моя героиня, ты же знаешь? Столько бороться! Я бы не смогла. Бель рассмеялась.       -      Да ладно тебе. Я уверена, что любая мать так бы поступила. Энни поцокола языком, посетовала на ее скромность и, наказав ей обязательно устроить праздник, распрощалась. Миссис Грин перевела взгляд в окно. Там уже было темно. Слова Энни вселили в нее надежду: может быть, ещё ничего не потеряно? Бель попыталась представить фигуру Виктора, угловатую, высокую и одинокую. Ей стало его жаль и она почти что расплакалась. Её маленький малыш вырос. ***       -      Виктор, Виктор! - послышался голос отца. Он затаил дыхание и обнял себя руками.       -      Виктор! - голос отца слышался теперь ближе и ближе. Тот прижался спиной к дереву, будто в детстве, играя в прятки, когда не хочешь, чтобы тебя обнаружили. Сзади послышался шорох отодвигаемого кустарника, сердце Виктора пропустило удар.       -      Привет, - тихо сказал отец и присел рядом, - ты чего сумку с собой взял? Виктор не ответил, стараясь медленно дышать через нос, чтобы успокоить биение сердца.       -      Что-то случилось? - спросил спокойно отец.       -      Да так. Перенервничал, - дернул плечом Виктор и опустил голову.       -      Почему ты взял сумку, мама думала, что ты сбежал? - папа звучал неловко и в конце совсем стушевался. Повисла неловкая тишина. Виктор кашлянул и посмотрел на профиль отца. Тот спокойно смотрел перед собой, задумавшись о чем-то.       -      Я случайно ее взял.       -      Ага, - в тихом голосе отца слышалась только печаль, - знаешь, ты для меня остаешься загадкой. Я редко тебя видел, но это только моя вина. Кто ты? Тот, кто молчит? Или тот, кто говорит не успевая подумать? Ты - любитель сладкого или соленого? Тебе нравится зима? А лето или осень? Что ты делаешь, когда гуляешь? Качаешь ли ты головой в такт музыки или топаешь ногой? - с горечью сказал он.       -      Мне нравится сладкое и я качаю головой, - с улыбкой ответил Виктор, - и я знаю только двух отцов: книжного и музыкального. Папа рассмеялся.       -      Ты надеюсь не только мои кассеты слушал? - спросил он шутливо строго.       -      Только те, которые приносила мама, - нахмурился Виктор.       -      Тогда тебе надо послушать и другую. Иначе, как ты поймешь, что именно тебе нравится.       -      Мне твоя нравится, - упрямо посмотрел на отца он.       -      Почему? Потому что я - твой папа?       -      Нет, потому что она громкая. В больнице всегда было тихо и уныло, а музыка наоборот.       -      Но ты сейчас не в больнице, - мягко улыбнулся отец, - возможно, сейчас твоя жизнь станет слишком громкой - школа, друзья и какие-то кружки, секции. Виктор не знал, что ответить и замолчал.       -      У тебя впереди столько времени: чтобы узнать себя, понять что такое счастье, любимую тобой музыку и книги.       -      Ты думаешь? - спросил Виктор, хмурясь.       -      Конечно, впереди еще целая жизнь. И ты можешь заполнить ее тем, что тебе нравится. Виктор улыбнулся.       -      Это называется свободой?       -      Да, выбирать то, что тебе нравится - свобода, - твердо произнес отец.       -      Тогда, то что я сейчас ощущаю как свободу - это из-за того, что я выписался из больницы?       -      Да, теперь ты волен делать что угодно. В рамках закона, конечно. Виктор почувствовал будто в его заледеневшую, застывшую душу хлынул теплый поток солнечных лучей. Было больно и радостно. Он спрятал лицо в ладонях и громко облегченно вздохнул. Мимо пролетела большая черная сова, напоминая, что наступила ночь, а с нею и время идти людям в свой дом.       -      Пойдем? - спросил отец, встал и протянул Виктору руку. Тот сквозь слезы посмотрел на раскрытую ладонь и неуверенно положил свою. Отец рывком помог ему встать и хлопнул по плечу.       -      Мама ждет, не дождется обнять своего сына, - сказал он, улыбаясь.       -      Ма никогда не обнимала меня, по рекомендациям врачей, - удивился Виктор и, осознав, улыбнулся, - точно, я же уже не пациент. Они прошли по сумрачному, освещенному редкими фонарями, парку и вышли на улицу. По ней пролетали машины, шли люди. Вокруг слышался гомон, музыка из баров и кафе, Виктор с удовольствием оглядывался и ему казалось, будто, ночью люди, боясь темноты лесной чащи, прятались за шумом и светом, будто за ширмой.       -      Пойдем поскорее домой, - попросил Виктор, неожиданно ощущая непонятную панику и холод в животе. Отец прибавил шагу, и вскоре они поднялись по крыльцу к входной двери. Но не успел он нажать на кнопку звонка, как дверь распахнулась. Мама словно дух себя прежней, настолько бледной и испуганной она была, кинулась к Виктору. И обняла его.