Кладбище кораблей

      Зарой меня в песок из дней, но небо — тысячи огней Прольют свой свет, и ты пролей, хоть каплю слез на кладбище кораблей. Прогнили ржавые борта и в трюмах только темнота, А толпы крыс и семьи змей командуют на кладбище кораблей

— Тебе надо отдохнуть, — авторитетно заявляет Гон Ю, когда Ин Хо читает отчет уже в пятый раз и не может нормально воспринять информацию. — Ничего мне не надо, — шипит раздраженно Хван, перебрасывая листы и вгрызаясь взглядом в ровные, на самом деле уже плывущие, строчки. Зажмуривает глаза, вдавливает подушечки, массирует глазные яблоки через веки. С упрямством пытается прочитать снова, пока Гон Ю бесцеремонно не вырывает листы из рук, комкает под ошарашенный взгляд Ин Хо и не отправляет в мусорку четким броском. — Этот отчет я сдал тебе две недели назад, дело закрыли неделю назад, а все листы повторяют друг друга. Ты сам закрыл его, помнишь? Ин Хо напрягает память, пытается выудить из черепной коробки капельку информации. Но ни-че-го. Там, внутри, сидят только показатели анализов брата и нескончаемый крик малышки, у которой вовсю прорезываются зубки. — Поэтому тебе нужен отпуск. Смотри, как хороший друг, я даже выбил его для тебя у начальства, — улыбается белозубо криминалист, впихивая вторую бумаженцию. — Поздравляю, с завтрашнего дня ты на две недели в отпуске! — Чего, блять? — искренне выругивается Ин Хо, быстро пробегаясь по тексту. Открывается и впивается взбешенным взглядом в Гон Ю: — А меня спросить никто не забыл? Вы какого черта творите? — А никто тебя спрашивать и не будет, — улыбается криминалист. — Начальству только в пользу вернуть работоспособность сотрудника, а тебе — наконец прийти в себя. К тому же, — быстро дополняет Гон Ю, видя, как Ин Хо уже открывает рот, чтобы возразить, — я уже позвонил госпоже Хван, и она с удовольствием согласилась посидеть с внучкой, пока ты будешь в отпуске. А брат твой, — Гон Ю бесцеремонно тыкает пальцем в грудь Ин Хо, — уже взрослый, не надо за ним бегать курицей-наседкой. Да, ему плохо, но твои нервы и срывы уж точно не помогут в выздоровлении. — Может, я сам решу, что мне нужно и не нужно? Я просил об этом? — шипит Хван, тряся листом у лица Гон Ю. — Это коллегиальное решение, — непробиваемо отклоняет Гон Ю. — Тебя не пустят на порог участка с завтрашнего дня, а Джун Хо запретил пускать тебя в больницу ближайшие две недели. Хочешь — посиди дома, погуляй, приведи уже себя в порядок, поспи нормально. Не забывай, Ин Хо, что твое ужасающее состояние ну уж точно никак не поможет в решении проблем. Или хочешь, чтобы дочка и отца лишилась? Последние слова — ниже пояса, игра нечестная и в одну сторону. Гон Ю знает, куда целиться, и бессовестно пользуется этим. Сам же гладил по голове и подставил плечо, чтобы впитать чужие горячие слезы после смерти жены и вырывающих душу похорон, пока малышка осталась одна в роддоме. — Да как ты смеешь… — задыхается от боли и возмущения Ин Хо, в неверии смотря на криминалиста, достающего конверт из глубокого кармана халата. — Еще как смею. Потому что если так продолжится, то мне придется оформлять опекунство, а я уж, прости меня, папочка просто отвратительный. Не обещаю, что не сдам в детский дом, если кто-то вдруг не решит погрызть мою коллекцию фигур, — болтает без умолку криминалист, протягивая конверт. — Поэтому избавь девочку от страданий, а меня — от мучительной смерти от твоих проклятий с небес, и езжай уже хоть куда-нибудь. Ин Хо молча и тяжело сверлит лоб Гон Ю, взглядом выражая все те слова, что хотел бы сказать и что лестного сказать о криминалисте. Однако Гон Ю — птица высокого полета, и такие слова обычно воспринимает как комплимент. — Вот, возьми, — трясет конвертом прямо перед носом Ин Хо. — Там путевка на базу отдыха. Все сделал за тебя, даже думать не надо, представляешь? Ну какой я молодец, правда? Но Хван тоже не новичок, работает без малого с десяток лет и исправно терпит Гон Ю примерно столько же, успев застать то, как выросло его эго до вселенских масштабов. Поэтому коротко, но по делу заключает: — Пошел нахуй. — Никакой оригинальности! — качает головой и кричит вдогонку Хвану Гон Ю. Ин Хо, переполненный яростью, нарочно и с наслаждением хлопает дверью, грозясь едва ли не вырвать ее с петель. Хван думает, направляясь домой, лишь о том, как сладко будет послать Гон Ю еще раз уже завтра, когда его тупой и раздражающий блеф относительно отпуска разрушится. Однако Ин Хо и вправду не пускают в участок. И остается только скрипеть зубами, когда за стеклом появляется довольная морда криминалиста, празднующего победу. А после и вовсе захотеть зарядить тому по шее, когда на телефон приходит сообщение: «Путевки отправил курьером, привезет и положит к тебе в почтовый ящик. И чтоб я твою скорбную тушку ближайшие недели и в помине не видел. Хорошего отдыха!»

***

Ин Хо думает, что мать поддержит его и как-то повлияет на брата, но женщина точно так же упирается рогом, не давая малышку в руки отцу: — Твой друг полностью прав, — упрямится госпожа Хван. — Ты слишком многое взвалил на себя и не позволяешь помогать нам. Поэтому, если не хочешь, чтобы я держала на тебя обиду, то бери вещи и езжай отдохнуть. Перестань хотя бы на время думать о проблемах. Давай-давай, — подгоняет она, — я собрала тебе сумку с собой, проверь все и можешь уезжать завтра вечером. — Мама, но так нельзя, — пытается донести до нее Ин Хо. — Отдай пожалуйста Ё Ри и езжай к Джун Хо, раз он запретил мне приходить. Пожалуйста, не надо всего этого, мне не станет лучше, если я брошу вас! — А я не хочу потерять сына! — резко заявляет женщина. — Ни одного из вас. Ты когда последний раз нормально спал? Когда мог спокойно вздохнуть после смерти жены? Ты же сам в работу окопался так, что приходил домой только из-за Ё Ри. Или напомнить тебе о том, как Джун Хо сидел с ней, пока ты убивался на работе и пытался забыться? Ин Хо сглатывает слова, упираясь взглядом в мать. У него нет ни сил, ни желания, ни цели спорить с матерью, особенно когда та точно так же переживает за судьбу Джун Хо, показатели которого стремительно ухудшаются. Разве поможет ей в таком случае то, что и второй сын стоит на пороге срыва, изнашивает организм так, что едва ли не теряет сознание? — Я поеду, — соглашается Ин Хо, понимая, что не переспорит мать, а если и получится, то только сделает хуже себе и ей. — Но только на несколько дней, — замечает он, оставаясь в своем коконе из переживаний и не желая покидать семью надолго. Идет на уступки, ужимается, боясь полностью потерять контроль. — И мы будем держать связь каждый день. Если что-то случится, то ты сразу мне скажешь, хорошо? — Согласна, — тут же принимает условия госпожа Хван, аккуратно покачивая малышку в руках. — А теперь поешь и ложись спать. Отказов не принимаю. Ин Хо тяжело принять то время, которое он тратит на то, чтобы добраться до места назначения. Буквально не находит себе места, пока поезд несет его в горную местность, совсем уж не привыкший постоянно не быть занятым делом. Руки постоянно тянутся к телефону, пролистывают материалы расследований, проверяют рабочие переписки, не находя там ничего нового. Его словно поместили в вакуум от любой информации, и мысли начинают атаковать до этого перегретые нейронные связи: он вспоминает последние дни жены, первые слезы Ё Ри, гроб, суету и полную опустошенность тех ужасных дней, которые пролетели будто в кошмаре. Это заставляет вдавить пальцы в веки, сгорбиться на сиденье, стараясь скрыть от самого себя так долго сдерживаемые слезы. Они чертят дорожки по щекам, Ин Хо размазывает их с остервенением, смаргивает и зажимает зубами губы, вспоминая самые ужасные картины мест преступлений — только бы прогнать эту всепожирающую тоску. Обручальное кольцо жжет, посылает боль по всему телу, Ин Хо вертит и сжимает его, одновременно желая и страшась забыть то, что оно означает. То есть то, что его вторая половинка лежит глубоко в земле. Не вернуть, не поговорить, не увидеть вновь. Только бесконечная память и сожаления о том, что не успел сделать. Это размазывает похуже, чем в самые первые дни. Это — шрамы из пережитого опыта, что ноют и фантомно болят даже тогда, когда плоть затянулась рубцом времени. К такому невозможно привыкнуть: к холодной половине кровати, к номеру, по которому уже никогда не ответят, хотя цифры так до больного знакомы и отзываются родным голосом. Ин Хо звонит по нему, когда приезжает на базу отдыха, и хочет сказать, что до сих пор не забыл. Да и вряд ли получится, честно говоря. Но в ответ только гудки и механический голос, как и сотни раз до этого — он смотрит на экран, выключает и включает его, видя на заставке их совместную фотографию. Смелости и сил не хватило удалить ее, и каждый раз, смотря на еще счастливых их, Ин Хо словно напоминает о случившемся и наказывает себя. Полосит любовно по шрамам, слишком привыкший к их наличию, к тому, как материя памяти и чувств бугрится и зарастает, чтобы обнажиться вновь. В первый день «отпуска» Ин Хо просто лежит на кровати, силясь поймать ускользающий сон, отовсюду атакуемый мыслями и заботами. Вертится со стороны на сторону, проверяет в тысячный раз телефон, стирает набранные сообщения, так и не решаясь написать. Ему абсолютно и до одурения нечего делать, собственная беспомощность и бесполезность слишком отчетливо пронзает живот. И это просто отвратительно. Поэтому когда на следующий день ему предлагают пойти в небольшой поход, Ин Хо соглашается. Днем все отлично: в череде незначительных знакомств, пустых разговоров обо всем и ни о чем, прекрасных видов и подъему до первого перевала, чтобы заночевать в небольших домиках. Ин Хо даже тщедушно радуется тому, что получается полноценно убежать от забот и не тянуться к телефону каждые пять минут, проверяя уведомления — может, он все же нужнее там, сейчас, и без него не справятся? Но мир не рушится, когда Ин Хо не наблюдает и не заботится о нем, время ползет вперед, растягивая ниточки напряжения. И огромным шквалом обрушивается, когда солнце заходит за кромку горизонта. Ин Хо остается около костра, завороженный его теплом и танцем огня, когда понимает, что остался совсем один. Пытается вспомнить, когда потерял из виду последнего человека, осматривая уже темные окошки домиков рядом, и думает о том, что и ему пора бы спать. Да вот только что-то не дает. Ноги словно прирастают к земле, в бликах огня мерещится знакомое лицо, в треске веток — тихий смех. День без переживаний и тяжелого плаща прошлых лет оборачивается холодом в желудке и ясным понимаем, что от самого себя не убежишь: шторм избежать возможно, да вот только если родной порт давно разрушен, то и некуда причалить. Ин Хо остается бесконечно и без цели дрейфовать в море, скитаясь от одного места к другому, не щадя парусов и бортов, останавливаясь только на вынужденные минуты покоя в чужом пристанище. Мечется от одного берега до конца света, разворачивается и возвращается обратно, не имея ни ориентиров, ни чистого неба над головой. Возвращается на кладбище кораблей. Там, где ему самое место — оттуда не вернуться, там тишина и абсолютное ни-че-го. Ни ветра, ни волн, ни переживаний, ни будущего, ни настоящего, только давно канувшее в лету прошлое. Борта скрипят на мелководье, он сам скрипит и сдыхает с каждым днем, представляя, как окажется рядом с ними, опустит паруса и сляжет на покой. Так… Ужасно. — Друг мой, — тихо трескают в стороне ветки. — Чего сидишь тут такой печальный и одинокий? Ин Хо смаргивает наваждение, в котором корабли тонут в тихом, но всепоглощающем огне, и медленно переводит взгляд на присевшего рядом мужчину. — Простите? — Прощаю, — улыбается незнакомец, удобнее укладывая гитару на коленях и заглядывая своими теплыми глазами в лицо Ин Хо. — Нельзя же, чтобы кто-то грустил в таком прекрасном месте. Что случилось у тебя, мой незнакомый друг? Ин Хо теряется, моргает несколько раз, пытаясь осознать появление новой фигуры. — Извините, а Вас как зовут? — Боже, будто бы для ночных собеседников это так важно, — хмыкает мужчина. — Но если тебе так хочется знать, то Сон Ки Хун. А твое имя… — Ки Хун склоняет голову и улыбается. — Твое имя мне не важно. Имена мало что значат, если мы их не выбираем сами. — Вот как, — принимает Ин Хо. Выпрямляется, пытаясь разглядеть в отсветах костра приятное лицо Ки Хуна. — И какое бы Вы выбрали себе тогда? — Вопрос хороший, — замечает Сон. — Но я бы тогда себя и вовсе никак не называл. — Почему? — хмурится Ин Хо. Совсем не замечает, как открещивается и отпускает тревожащие до этого мысли. — Потому что чтобы иметь право называться, надо совершить что-то хорошее или прожить жизнь. — Это… Странно. Не понимаю Вашу логику. — Ее и не надо понимать, — поднимает палец вверх Ки Хун. — Главное — найти свою собственную логику, и тогда мир станет понятнее. Будет подвластен твоей линейке и измерению, — показывает Сон, отмеряя в воздухе стандартную длину и подмигивая. — А Вы… Интересный человек, — аккуратно обходит слово «странный» Ин Хо. — Мне многие это говорят, — щурится Ки Хун, поправляя волосы и невесомо проводя пальцами по грифу гитары. Подцепляет струну, отпускает и наполняет пространство мягким и глубоким звучанием. — Но так что же тебя так тревожит, мой друг? — Это… Долгая история. И не то чтобы интересная, — печально усмехается Ин Хо, видя в блеске лака гитары отсветы огня. — Если бы я не хотел ее услышать, то и не спрашивал ни в первый, ни уж точно во второй раз, — пожимает плечами Ки Хун. Ин Хо сначала хочет возразить: откреститься, оставить свою боль себе, не делиться, оставить гнить и расти на самом дне, да так, чтобы его кораблик наконец-то поглотило море. Но потом он смотрит за тем, как пальцы Ки Хуна тихо-тихо перебирают струны, вглядывается в его теплое и мягкое лицо, испещренное тонкими морщинками, и думает только о том, что Сон Ки Хун до дрожи теплый, погружающий в себя, ему хочется раскрыться и показать стонущую душу. Ветер ласкает волосы, гитара тихо поет под звуки треска костра, ночь полностью вступает в права, накрывая мир тишиной и уединением. Ин Хо медленно, с паузами и тишиной на несколько минут, со слезами на глазах и щеках, рассказывает свою историю. Ки Хун рядом слушает молча, иногда сопровождая слова тихой мелодией, и в глазах его столько понимания и заботы, что Хвану даже стыдно. — Друг мой, — в конце заключает Ки Хун. — Ты ни в чем не виноват. Смерти случаются, они будут всегда и везде. Но разве тебе не есть для кого жить? Твоя маленькая дочка ждет папу, мать желает видеть счастливого сына, брат надеется на сильную опору в минуту трудности. Люди уходят из наших судеб порою быстро и очень несправедливо, но мы не боги, чтобы решать, кому жить и кому умирать, — печально улыбается Ки Хун. — Лишь можем принять прошлое, научиться на собственных ошибках, чтобы больше их не совершать. Разве ты не говорил о том, что жалеешь о времени, которое мог бы провести с женой? Так почему же совершаешь ту же ошибку с дочкой, мамой и братом? Отдохни от работы, посвяти себя тем, кто тебе близок, наберись сил для того, чтобы стать опорой. Разве ты не хочешь, чтобы они были счастливы? — Конечно хочу, — подтверждает Ин Хо. Зарывается пальцами в волосы, зажмуривается, копаясь в своей душе. — Но мне так страшно. Страшно, что кто-то из них меня покинет. Я словно бегу по кругу. — Так и есть, — соглашается Ки Хун. — Но вот только от проблем не убежишь, а своим отношением ты только делаешь хуже. В твоей ситуации нужен трезвый рассудок, незамутненная голова. Но ты продолжаешь жить прошлым, упиваться им, думать о нем. Да только прошлое — оно там, — Ки хун показывает за спину, — и с ним покончено. Думай о настоящем, чтобы оно не превратилось в очередное «прошлое», о котором ты будешь сожалеть. — Да, — хрипит Ин Хо, понимая, насколько прав Ки Хун. Прячет лицо в ладонях. — У тебя, друг мой, еще тысячи возможностей для того, чтобы жить и вершить дела. Ты еще жив, значит, можешь двигаться дальше. Не ставь на себе крест, а если и поставил, то сейчас же сними. Столько нового, столько прекрасного вокруг, как много еще можно сделать! Только хватай за хвост, беги вперед, пока ноги ходят, не вертись волчком на одном единственном месте. — Да-да-да, — бесконечно шепчет Ин Хо, вспоминая лица дочери, брата, матери. — У меня есть, для кого жить и стараться. — Правильно, — довольно заключает Ки Хун. — И им ты нужен живым, здоровым, сильным. Ты нужен им рядом. — Так значит мне нужно вернуться? Прямо сейчас? — спрашивает Хван, отрываясь и смотря на ночного собеседника. — О нет, дорогой мой, — качает головой Ки Хун. — Сейчас тебе нужен отдых. Ты на вынужденной остановке, чтобы набраться сил. Не разбазаривай время, что дано тебе, чтобы прийти в себя. Оно имеет свойство очень быстро кончаться. — Тогда… Тогда сначала отдых, потом решение всех проблем, — кивает сам себе Ин Хо. Ки Хун рядом удовлетворенно кивает, перехватывает гитару и тихонько начинает напевать под мягкий отзвук струн:

Там, где кончилась надежда,

Там, где не было любви,

Если будет хоть возможность,

То лови ее, лови.

Ин Хо завораживает голос и песня, он сосредотачивает внимание на пальцах и губах Ки Хуна. Они говорят еще много о чем, Ки Хун болтает больше всего, указывая на звезды и рассказывая странные сказки и истории. Ин Хо вслушивается в каждую букву, поглощает с удовольствием, боясь потерять смысл или кусочек наваждения и успокоения, что он чувствует рядом с Ки Хуном. Ему еще никогда в жизни что-то не казалось таким правильным, как-то, что они сидят глубокой ночью около костра и говорят обо всем, о чем только можно. Ин Хо прикрывает глаза словно бы на секунду, упираясь виском в мягкое плечо Ки Хуна. Только на мгновение. И тьма накрывает сознание.

***

С утра Ин Хо находят заснувшим прямо там, у костра. Хвану кажется, словно он заново родился: в теле поселяется легкость, в мыслях — покой и принятие. Он ищет глазами ночного собеседника, чтобы поблагодарить за компанию, но к своему сожалению не находит. Когда Ин Хо спускается обратно на базу отдыха, то тем же вечером, вспоминая слова загадочного Сон Ки Хуна, звонит по мертвому номеру и обещает бесконечной тишине: — Я никогда не забуду тебя, — признает он. — Но у меня есть, для кого двигаться дальше, есть для кого и зачем жить, — сжимая до боли телефонную трубку. Не проронив ни капельки соленой воды: — Я отпускаю тебя. Поэтому прощай. Ин Хо без сожаления удаляет знакомые цифры, принимая прошлое и делая шаг в будущее.

***

Год спустя Ин Хо возвращается в тот же домик на базе отдыха только с единственной целью: поблагодарить некоего Сон Ки Хуна за поддержку и слова, что были так ему нужны. Но когда он расспрашивает сотрудников о человеке с этим именем и внешностью, то получает только странные взгляды и шепотки. — Что-то не так? — уточняет Ин Хо. Маленькая девочка, держащая его за руку, обеспокоенно переводит взгляд с отца на работников. Вспоминает слова дяди о том, чтобы папа не волновался после операции, что спасла их обоих. — Человек по имени Сон Ки Хун был на этой базе отдыха пять лет назад, — говорит мужчина за стойкой, жуя губы. — Мне очень жаль, но он не вернулся со спуска. Сейчас он официально числится мертвым.

Разбитый маленький буксир мне рассказал про дивный мир:

Где грохот волн и блеск лучей, где он не знал про кладбище кораблей.

Я жду, когда придет волна и оторвет меня от дна,

Порвутся цепи якорей и я оставлю кладбище кораблей.