Пролог
6 августа 2025 г., 19:46
Родителей своих я помню плохо – слишком мал был. Но одно в памяти засело надолго: как сейчас в ушах хриплый, чуть слышный голос отца, что мать мою убеждал в чем-то. В чем конкретно, я разобрать не мог: ставни были плотно закрыты, и несмотря на то, что окно залы, в которой беседовали родители, находилось рядом с моим и нас разделяла лишь стенка, батюшка не постарался отвести матушку подальше, ведь слуги сказали, что я сплю, и сплю я причем давно. Но я не спал и нагло пытался подслушать разговор, в котором слишком часто упоминалось моё имя.
«Увезти… Сохранит жизнь… К лесу»
Какому ещё лесу? Он же всегда получал по шапке за то, что дале опушки решил зайти, мол, «такого хорошего да утащат слуги нечестивого и в печь, слезы проронить не успеешь», а тут сам отче про это обмолвился. Я лишь всё более в слух обращался: мать что-то сказала на своём родном языке и велела всех разогнать по покоям, чтобы меня никто предупредить не смог, да спозаранку из города вывести тайком. В горле стоял ком, а под ложечкой начинало посасывать. Страшно. Понятно, что родители задумали меня отвезти не весть куда, а неизвестность пугает всегда, так тут ещё и при таком-то контексте. Но одно мне позволило успокоится и все же лечь спать:
«Решено. К деду»
Мать я будто знал чуть лучше, чем отца, который постоянно был в разъездах: дело купеческое нелёгкое, особенно, если позволено государем торговать вне страны. Руки матушки постоянно были тёплыми и пахли хвоей и мылом, которое отец однажды привёз из заграницы. Когда она разгоняла служанок, отбирая у них гребень, и сама бралась расчёсывать мои космы, то пела сама себе песни, что привезла с собой из родных краёв, и каждый раз разные – это я тоже запомнил. Учила меня своему языку, говоря, пока отец не слышит, что обязательно я уеду в родные края, ведь во мне будто и ни капли русского нет, будто всю жизнь бегал я под палящим солнцем Греции. Я же на это лишь кивал и улыбался, хоть и не знал, зачем же мне маменька это из раза в раз говорит, и просто наслаждался этими редкими моментами единения с вроде как родным мне человеком.
А между тем мне совсем не хотелось даже одной ногой ступить на земли, воспоминания о которых матушка так трепетно хранит в своём сердце! Я не мог представить и дня без той свободы, что ощущалась каждой клеточкой тела, когда скакал верхом, ведь не зря же меня учили с пяти лет в седле держаться, не мог представить, как же мне жилось бы без ярмарок и гуляний, без украдкой сворованного с прилавка леденца. Ведь весь смысл в хулиганстве, деньги-то всегда были при себе. Я уже тогда понимал, насколько мне близки здешние леса, сколько в них всего, что могло бы взбудоражить мой детский разум. И хоть меня никогда не брали ни на охоту, ни по грибы да ягоды, в леса меня всегда тянуло, будто что-то потустороннее зазывало меня. И я ведь списывал это на обыкновенное детское любопытство, поскольку после того, как оказался в тереме деда, сам неоднократно сбегал туда вместе с крестьянскими детьми.
***
Тем утром меня на удивление моё разбудили ласковые руки матери, а не служанка с своим «молодой барин, пора вставать к завтраку» – Никон, о γιος μου, сегодня мы все вместе уедем из Новгорода к дедушке. Вы не знались, но твой почтенный отец отзывается о нём очень хорошо! – Долго ли мы пробудем там, μαμά? - я старался говорить тихо, так, чтобы меня слышала только маменька, ибо служанки даже на такие простые иностранные слова реагировали странно: вздыхали изумлённо и бежали всё рассказывать отцу. – Не переживай, милый, мы с тобой пробудем там примерно седмицу, если верить словам твоего отца, а вот потом придётся уехать, а ты останешься там. – мама заботливо заправила прядь, которая лезла мне в глаз, за ухо и погладила по щеке. К слову, после они так и не навестили меня ни разу. А может и навестили, да вот я этого уже и не узнаю никогда. – Ты пока собирайся, да кафтан понарядней надень, опосля спускайся к завтраку. Остальное оставь на слуг. После моего кивка мать встала, оправила складки на своем платье и вышла вон из моих покоев. Я лишь осоловело моргал, стараясь осознать, что вообще случилось и почему мама пришла лично мне обо всём сказать. В голове всплыл вчерашний подслушанный разговор родителей. Ладно. Теперь же мне ясно, что маменька хотела как можно больше времени провести со мной перед столь скорой разлукой. А тогда, в свои восемь лет, я смекал туговато, оттого и не сумел насладиться, пожалуй, одним из последних таких пробуждений. Велев Авдотье собирать сундуки, надел чудный изумрудный кафтан, который батенька подарил мне на мой седьмой год, подпоясавшись первым попавшимся кушаком, я спешно сбежал по лестнице вниз, к родителям. Первое время отец глядел на меня неодобрительно, когда я вдруг стал сопротивляться навязанной помощи в одевании, но потом смирился и велел отстать от меня назойливым служакам. Сейчас же он просто тихо вздохнул, наверное, и не надеясь получить ответ: - Опять ты, как крестьянский сын, сам одевался? Ты смотри, так торопился, что штаны наизнанку надел! – Батенька продолжал недовольно пыхтеть, а маменька лишь мягко улыбнулась, положив ладонь с тонкими пальцами ему на руцу. – Ну что ты гневаешься! Ладно хоть не кафтан, в таком случае так бы и поехал. – Мама мне подмигнула и ловко перевела тему, пока отец не вспылил ещё больше. – Когда же мы отправляемся? – Сразу после трапезы. Приём пищи я растягивал как только мог: и в тарелке поковырял под неодобрительным взором отца, и попросил подать новую порцию, ибо эта остыла, и вздыхал, намекая на своё плохое самочувствие. Ничего не помогло ни на минуту отложить отъезд в какую-то глушь. Уже сидя в санях, я понимал, как нутром чувствовал, что больше не увижу родное моё гнездо… И такая тоска меня охватила, что впору было коней на скаку останавливать и бежать, бежать обратно в поместье, да прятаться за пышными юбками служанок от праведного гнева батеньки. Да вот он сидел напротив, кутался в меховые вороты и смотрел лишь перед собой, на возничего. Подняв глаза на маму, что прятала свои тёплые руки в муфту, я стал её разглядывать, будто вижу в последний раз. Порозовевшие от мороза щёки, на них же тень от мягких ресниц. Нос такой же, как у меня, и высокие скулы. Что-то мне шептало, что весь я пошёл в неё, а я эти шепотки и не гнал.***
Ехали мы долго, видать, совсем далече та деревня была, сейчас мне и не вспомнить, но когда начали сгущаться сумерки, меня поклонило в сон. Нет-нет, да под стук копыт и мерное дыхание маменьки рядом, я прикрывал глаза. И всё же меня весь этот день в дороге слишком сильно утомил, потому я сдался в плен моей беспокойной дрёме. И уже на грани яви и сна я понимал, что подняли меня сильные руки отца, который, наверное, думал, что я крепко сплю, и занесли меня в избу. Сразу обдало меня тёплым воздухом, и я накрепко уснул. И вот тут началась череда снов моих странных. В тот раз мне приснились руки, что тянулись ко мне, но никак достать не могли, а я лишь вздыхал и ронял редкие слёзы, сам не понимая, отчего же мне так тяжело, будто на грудь давит неведомое мне существо. Проснулся я от тёплого дыхания, что обдавало мой подбородок. Приоткрыв один глаз, я увидел здоровую кошачью морду. «Да не кот это, не могут они быть такими здоровыми!» - подумал я тогда, ведь в родном поместье кошки были маленькие и будто недокормленные, хотя кухарки часто их угощали объедками. Была и у меня любимица – чёрно-белая кошечка по кличке Маркиза. Она никогда не ела из общей миски и предпочитала подождать, пока вся животина покушает, мурлыча на моих коленях. Мне же такое внимание пушистой подруги к моей персоне всегда льстило, ведь ни к отцу, ни к матери она никогда не подходила. Пока я углубился в воспоминания, кошка встал с моей груди и протяжно мяукнула, давая знать всему дому, что я проснулся. – Неужели это ты мне на грудь всю ночь давила, а? – Я почесал кошку за ухом, на что она боднула меня в ладонь, явно прося ещё ласки и внимания к себе любимой. Отчего-то я не сомневался, что она очень любила себя. За дверью послышался топот, а вскоре стук. Я быстро сел в кровать, а то вдруг отец. Он никогда не любил, когда слуги позволяли спать мне подольше. Сейчас, судя по всему, время близилось же к обеду. – Молодой барин проснулся? – послышалось из-за двери. Я выдохнул. Значит, не батенька. – Да, можешь передать родителям, что я вскоре спущусь. После я позволил себе неспеша покопаться в сундуке, и в итоге остановил свой выбор на простой рубахе и брюках, всё же это не огромный город, а маленькая деревушка. Ах, да, деревушка. Я подбежал к окну и спешно распахнул ставни. Свежий морозный воздух ударил мне в лицо, и я блаженно вздохнул. Возможно, если тут есть ребята моего возраста, то всё не так плохо и не тут даже будет лучше. Но вот сон мне всё не давал покоя. Кому же принадлежат те руки?.. В раздумьях я спустился вниз и тут же застал родителей в дверях. – Матушка, батюшка, вы уезжаете? Вы ведь хотели неделю погостить тут... - Мама на это лишь поджала губы и отвернулась от меня. Отец смурно на меня взглянул и объяснил, что в Новгороде у него остались дела. Я ушёл в свои покои, не прощаясь, даже не взглянул на них – настолько сильно меня съедала обида. И за следующие восемь лет жизни моей в этом месте я родителей так ни разу и не увидел. Даже более – они даже несчастного письма мне не отправили! Все живущие в тереме меня утешали, говоря, что родители приедут следующим летом, а сейчас мне нудно успокоиться и лечь отдохнуть после изнурительной конной прогулки с дедом. Тот тоже на мои вопросы ничего дельного не говорил. Хоть и оказался он мужиком хорошим, во многом заменившем мне отца, но вот тем про мою, так называемую, «прошлую жизнь», старательно избегал. Лет до 10 я ещё надеялся на что-то, ждал хоть одного из них, трепетно хранил всё, что мне могло напоминать про них. А после меня захлестнула жизнь: постоянные гулянья в деревне, ветер в ушах и ни одной мысли в голове, когда сидишь в седле, тайные вылазки в столь манящий лес. Всё это заставило меня забыть о тоске по родительскому дому. Тем не менее сны мои продолжались. Руки те становились всё ближе и вскоре уже оглаживали моё лицо, будто стараясь запомнить каждую черту, но легче мне от этого не становилось. Все также я просыпался в холодном поту, после чего долго ещё лежал в постели, всё пытаясь понять, чьи же это были руки. Отца? Нет, у него были грубые, местами шершавые ладони, да и он никогда не стал бы так нежно оглаживать мои скулы. Мама? Уже точно нет. Про слуг и дедушку даже думать не надо. Кто же тогда… Чьи руки заставляют думать, будто часть меня самого забрали, а теперь пытаются вновь вернуть всё? Спустя несколько лет я уже потерял всякую надежду понять эту тайность, стараясь понять немного другое. Почему же мне столь часто воспрещалось идти куда-то? Особенно, если это проходило возле леса или реки. На центральную улицу? Иди. На ярмарку? Хорошо, поезжай, но не лезь туда, куда не надобно, а то тебе это особенно полюбилось. Но вот на День Ивана Купала меня постоянно запирали в тереме, ничем это не объясняя. Вроде самая важная для молодого поколения ночь, а он сидит в четырёх стенах. Сельские дети его постоянно об этом спрашивали, а ему и сказать нечего. Может, не встретил он обладателя тех рук из снов толь потому, что каждый год пропускал это празднество. Лишь однажды я услышал от кучера, у которого на тот момент слишком язык развязался, что в эту ночь границы между миром живых и мёртвых совсем ослабевает. Но отчего же его держат в тереме? Неужто боятся, что мавки украдут? Когда шёл мой семнадцатый год, сбежать мне удалось. Ребята подсобили, умудрившись незаметно приставить лестницу к моему окну, а после помогли мне выбраться, аккуратно придерживая, чтоб точно цел остался. Все эти традиции праздника меня очень манили. Но больше всего, конечно, хотелось прыгнуть через костёр, ведь ребята описывали это как что-то чудодейственное, мол, после прыжка будто заново рождаешься. И ведь я верил. Верил и надеялся, что после прыжка мои сновидения если не пропадут, то станут менее гнетущими. Хотелось выловить венок какой-нибудь прекрасной девицы, а опосля скрыться с ней в ночи. И вот я уже смотрю в спину стоящего передо мной человека и вновь эта волна чего-то манящего накрывает меня, но в разы сильнее, чем было до этого, и ноги сами идут к огню, будто что-то пальцем меня манит. И вот этот долгожданный момент прыжка… И передо мной юноша, может, слегка старше меня, но столкновение с ним не пугает, а, наоборот, даёт ту надежду на то, что сейчас всё случиться, снов тех больше в моей жизни не будет, и я лечу через огонь прямо к обладателю тех прекрасных рук. Последнее, что я слышу перед тем, как сознание меня покидает, была лишь одна фраза, сказанная с огромным облегчением, будто говоривший разом сбросил весь груз, копившийся столь долгое время.«Наконец тебя дождался лес»
***
