Когда отключили свет

      Борис привык держать своё слово, чего бы ни касалось дело: службы, товарищей и тем паче любимой жены. Он не просто обмолвился, что шубу ей купит, — решил, а уж увидев, как обновку хочется, отложил дела и повёз в субботу выбирать.       Секция ГУМа «Меха и кожи» в Советском Союзе — не меньше, чем символ роскоши, и ясно это становится ещё на подходе. Всё в ней нарядно, изысканно, ворсинки манто под яркими лампами красиво переливаются, играют с тенями и бликами. Пахнет кожей и дорогими духами, чуть-чуть нафталином — моль отпугивать. Посетителей там немного, они негромко переговариваются, изредка звенит на лакированном прилавке громоздкий кассовый аппарат.       Лэйн пытается протестовать, пока ещё стоят у прохода: ведь на деле не нужна ей такая покупка, она просто шутила — однако Борис непреклонен, ведь сказал, что шуба — это святое.       Продавцы глядят оценивающе: вдруг зашли просто из праздного любопытства, только время их понапрасну потратят — но выглядят покупатели вполне уверенными в своих намерениях. По Борису, собранному и строгому, сразу скажешь, что не разменивается на мелочи; Лэйн же рядом с ним смущённая и немного растерянная, но покорённая раскинувшимся перед глазами выбором.       И выбирают они долго и тщательно — женщина в накрахмаленном переднике только и успевает, что модели менять. Шуба нужна элегантная, тёплая, чтобы сидела на Лэйн, будто именно на неё была сшитая. Что-то из предложенного слишком большое, другое — короткое, третье — излишне тёмное или некрасиво бледное — задача, в общем, выходит не из простых.       Лэйн перед Борисом и зеркалом крутится сначала смущённо, меха робко ладонью трогает: соболь, норка, каракуль — красота, конечно, неописуемая. Иногда украдкой смотрит на цены — от цифр дурно, слишком накладно, чтобы вот так просто взять и купить, исполняя её каприз.       — Боря, — шепчет Лэйн, когда продавец отходит за ещё одной моделью, — пойдём. Очень дорого, правда. Да и куда мне такую носить?       — На работу, — отвечает Борис, подходя к ней ближе, берёт с прилавка шубу, которую при первой примерке приметил, — на приёмы, в театр. Зима длинная и холодная. Повернись.       Лэйн исполняет, спиной разворачиваясь, смотрит в большое зеркало, как Борис, стоя сзади, накидывает ей на плечи роскошную красоту — иначе не назовешь. Шубка лёгкая, норковая, светлая — очень к лицу ей, блондинке с фарфоровой кожей.       — Хорошо же. — Борис улыбается их отражению, кладёт ладони на плечи Лэйн. — Мне хочется, чтобы у тебя всё было, родная; даже больше, чем всё. Знаю, что тебя таким не удивишь и уж точно не купишь, да и не пытаюсь. Просто хочу дать всё самое лучшее.       — Всё самое лучшее у меня уже есть. — Губы Лэйн тоже мягко выгибаются, а тонкие пальцы накрывают руки Бориса. — А шуба — это каприз. Тебе не обязательно их все исполнять, к тому же тогда я всего лишь шутила, снова тебе говорю.       — Зачем тебе тогда муж, если капризы исполнять не будет? Давай-ка ещё раз наденешь, мне кажется, что эта лучше всего сидит.       Борис галантно помогает Лэйн справиться, даже пуговицы сам застёгивает под её слегка возмущённое напоминание, что она не маленькая. А Борису только хочется окружить заботой её, лаской, нежностью, дать столько любви, чтобы никогда ни о ком другом не подумала.       Поправив ворот, Лэйн отходит немного назад, снова крутится, со всех сторон разглядывает, в очередной раз думая, как сильно ей повезло — с жизнью и мужем. Ловит его взгляд в глади зеркала — там восхищение, он будто бы рад всему этому больше её самой.       Тем временем к ним спешит продавец — в руках у неё шуба чёрная, длинная, даже без примерки ясно, что Лэйн она не пойдёт. И Борис, предупреждая предложение взглянуть, спрашивает:       — Леночка, тебе эта нравится? Будем брать?       — А тебе? — Она поворачивается, смотрит робко, с заметным смущением, но глаза горят от восторга.       — Тебе носить, а не мне. — Борис видит, что Лэйн сложно прямо сказать, старается мягко её подтолкнуть, но не навязывать. — Но смотрится замечательно. Если удобная, то давай покупать. А нет — другие посмотрим.       — Мне нравится, — тихо-тихо выдыхает Лэйн, смотрит на рукава, потом поднимает на Бориса несмелый взгляд. — Очень нравится.       — Решено, — сообщает Борис уже продавцу, — берём.       Та лишь сдержанно кивает, затем забирает шубу и направляется к кассе — пробить покупку и упаковать. Лэйн же возвращает на плечи пальто — Борис помогает ей, — берет перчатки и сумочку. Хочется снова сказать, что не нужно, что излишне расточительно, но сейчас это вроде как уже глупо, ведь идут рассчитываться.       И глазом не моргнув, Борис выкладывает на прилавок купюры — с каждой следующей Лэйн становится всё более дурно. Отсчитывает ровно три тысячи — сумма по советским меркам не то что большая — безумная.       — Носите с удовольствием! — Продавец протягивает шубу, коричневой бумагой обтянутую и перевязанную аккуратно прочной бечевкой.       — Спасибо, — севшим голосом шепчет Лэйн, а Борис убирает чек в кошелёк.       Улица встречает снегом и неприглядной серостью, но машина стоит совсем рядом, и салон скоро прогревается. По дороге Лэйн то и дело поглядывает на заднее сиденье, там обновка лежит, а Борис на это умильно улыбается: его жена ну просто очаровательна; в ней уживается и ощущение юности, и решительность взрослая.       Остаток выходных решают провести в Красногорье — посёлке недалеко от Москвы. Дача в такую погоду — ну сущая благодать: сидеть у камина, слушать, как поёт проигрыватель, пить чай горячий да смотреть за плавным кружением снега на фоне тёмного неба.       Когда добираются — ненадолго заехав перед этим домой — стрелки часов уже близятся к закатному времени. Краешек ясного неба даже розовеет немного, а с другой стороны надвигаются тёмные тучи, обещая, что погода скоро испортится. Мороз крепкий, щиплется, ветер поднимается — он словно выжидал за верхушками сосен и елей, когда доберутся гости из Москвы.       Пока суть да дело, уже и сумерки начинают сгущаться — сбившиеся в тяжёлые кучи, облака бросают на белоснежную землю тень. За то время Борис успевает двор от снега расчистить, а Лэйн скачет рядом, не желая в дом одна идти. Щебечет весело — настоящая птичка — выпуская из губ на холодный воздух пар.       В доме прохладно, стоит полумрак. Борис наказывает Лэйн шубу пока не снимать, сам же меняет пальто на отцовский бушлат и направляется за дровами. Лэйн, признаться, раздеваться пока и не планировала, у неё свой план имеется: смелый, почти безумный для хорошей девочки и комсомолки. Но с Борисом ей хочется иногда быть немножко другой — порочно неправильной и желанной.       Скинув сапожки, чтобы не разносить по полу талый снег, Лэйн разбирает корзинку, в которой с собой привезли немного продуктов и бутылку вина — сладкого крымского. Ей так нравится это место — домик уютный, кругом тишина, кажется, что на целом свете больше никого не осталось.       Вскоре в котле занимается яркий огонь, по батареям бежит вода, под потолком зажигается свет. За окнами небо уже совсем затянуто тучами, словно вечер проглотил зимний день, обращая в тёмную холодную ночь. Но что такое ночь рядом с настоящей любовью?       — Не замёрзла? — спрашивает Борис, когда с необходимыми делами покончено, и они с Лэйн проходят в зал; в руках он несёт охапку дров, чтобы разжечь камин.       — Шуба греет. — Лэйн счастливо хихикает и в очередной раз перед ним крутится, демонстрируя.       Борис в ответ улыбается, складывает поленья в портале, чиркает колёсиком зажигалки, чтобы и здесь затрепетал огонь. Комната наполняется тихим треском и янтарным светом, рисующим на стенах размытые тени.       — Кажется, там настоящая буря собирается, — качает головой Лэйн, глядя в окно; Борис становится у неё за спиной и тоже смотрит на улицу.       На дворе и вправду ветер усилился, качает голые ветки деревьев, швыряет снег — тот крупный и частый, вопреки ожиданиям быстро мчится к земле. Борис говорит, что нужно запастись дровами, чтобы потом не мучиться, спешит на улицу — и Лэйн за ним, открывает и придерживает дверь, которую порывы шквалистые норовят снять с петель. А ведь по радио не обещали такой непогоды — откуда только взялась?       Наконец запас подготовлен, Борис цепляет на вешалку влажный из-за талой воды бушлат, ладонью ведёт по волосам, чтобы смахнуть снежинки, — Лэйн за этим жестом наблюдает с сущим восторгом.       — Ну что… — начинает Борис, однако не оканчивает — в доме разом гаснет весь свет.       — Ой. — Лэйн смотрит на оранжевый абажур под потолком.       — Может, «пробки выбило», — предполагает Борис и направляется проверять предохранители, на ходу говоря: — Пока совсем не стемнело, поищи лампу. Кажется, в шкафу на веранде была.       Без лишних вопросов Лэйн спешит туда — от этой спешки вкупе с медленно приходящим на дачу теплом становится даже жарко в верхней одежде. Лампа находится быстро — даже две, — рядом с ней стоит керосин в стеклянной бутылке, в картонную коробку аккуратно сложены длинные белые свечи. Прежде, чем вернуться, Лэйн выглядывает в большие окна — света нет ни у кого из соседей и фонари на столбах не горят.       — Похоже, свет везде отключили, — сообщает она Борису, и тот согласно кивает.       Не медля, он устраивается за кухонным столом, сдувает пыль и серебристые паутинки с крышки резервуара, просит свечку зажечь — с каждой секундой становится всё темней и темней, словно даже звёзды кто-то выключил. Лэйн наощупь находит стакан и упаковку какой-то крупы, которую тут же в него насыпает, свечу устанавливает, спичкой поджигает фитиль.       Опираясь на ребро стола, Лэйн с интересом следит, как ловко Борис и с этим делом справляется: длинными пальцами снимает крышку, отчего запах керосина наполняет пространство и заставляет поморщиться, затем наливает немного, крутит колёсико, чтобы фитиль — тот уже обгоревший, но, к счастью, ещё вполне пригодный — поднялся вверх. Следом тянется к спичкам и заставляет вспыхнуть пламя, которое освещает снизу его лицо.       Фитиль сначала немного дымит, но робкий огонёк занимается, становясь всё увереннее. Борис опускает на лампу стеклянный колпак, отчего свет приятно рассеивается — мягкий и тёплый, выхватывает из темноты очертания мебели и силуэты двоих.       — Да будет свет. — Борис улыбается, а Лэйн тем временем зажигает ещё одну свечу. — Лампу, наверное, здесь оставим и форточку немного приоткроем.       Лэйн кивает, с ним соглашаясь, и они вдвоём, захватив стаканы, переходят в зал.       — Ты ещё не согрелась? — спрашивает Борис заботливо, подбрасывает пару поленьев в камин; они задорно трещат.       — Согрелась, — отвечает Лэйн, чуть склонив голову, подходит к нему. — Просто хочу… чтобы ты мне помог. — И безбожно краснеет.       — Лисичка, — тепло смеётся Борис, цепляет на шубе верхний крючок. — Конечно, я тебе помогу.       Его пальцы справляются ловко, и через мгновение становится ясно, что под мехом одна лишь комбинация из тонкого шёлка. Брови Бориса приподнимаются, глаза расширяются — от удивления и восхищения вперемешку, — читается немой вопрос: «Это как понимать?»       Лэйн пожимает плечами, смущённо отводит взгляд, уже пожалев, что такое устроила, но Борис легонько сжимает её подбородок и вынуждает смотреть. Ему нравится, что жена раскрепощается, что не боится его, что сама шаги делает — особенно откровенные и манящие; однако с беспокойством думает, что могла простудиться в такой мороз.       Борис к ней наклоняется, скользит тёплым дыханием от виска вниз по скуле — Лэйн дрожит. Ладонь — большая и сильная — ложится на тонкую талию, нажимает, ближе толкает, заставляя прижаться к груди — и Лэйн льнёт послушно, своими пальцами цепляясь за ткань светлой рубашки.       Губы Лэйн податливо раскрываются, готовые к поцелуям, ресницы трепещут, когда опускаются веки. Целует Борис будто бы робко, несмело, пробуя — дразнится. Да только терпения у него с этой женщины — ни на грамм; и вот уже шуба к ногам падает, руки обвивают стан смело, решительно, а язык требовательно и по-собственнически проникает в рот.       Лэйн тихо стонет и встаёт на мыски, обнимает Бориса за шею, пальцами скользит за ворот рубашки, ощущая жар кожи. Могла бы — срослась с ним, частью стала, чтобы быть рядом всегда.       — Моя любимая. — Борис отрывается от сладких губ.       Лэйн опять целовать его хочет, тянется, но вместо этого Борис медленно опускается перед ней на колени, заставляя на месте замереть. Смотрит на неё снизу вверх, гладит тонкие щиколотки, в нейлон затянутые, невольно прикрывает глаза, когда Лэйн почти невесомо трогает на затылке его волосы.       Смотреть на него с такого ракурса для Лэйн — нечто запредельное. Ощущает себя госпожой, которой преклонился мужчина, что ей самой почти бог. Дыхание учащается, сердце в быстром стуке заходится, и даже если бы здесь была температура ниже нуля — Лэйн пылала бы под его взглядом и прикосновениями.       Первый поцелуй сродни пытке — Борис губами касается низа её живота через ткань. Поочерёдно целует выступающие косточки, затем ещё ниже — откровенно, интимно, запретно. Лэйн хочется прошептать его имя, но шёпот переходит в протяжный стон. Однако на этом Борис не останавливается, приподнимает комбинацию, целует теперь сквозь бельё, кончиком языка проводит по отпечатку выступившего на ткани возбуждения — Лэйн сжимает светлые пряди сильнее, оттягивает.       Это походит на ритуал — древний и тёмный. Поклоняются страсти, своим желаниям, которые рисуют отблески огня в камине и на свечах. Сейчас нет «порочно», «неправильно» — есть только «хочу». Они жаждут — друг друга, становиться ближе, откровеннее. Говорить не словами — телами, разгорячёнными, обнажёнными, влажными.       Застёжки на кружевном поясе поддаются легко, и чулки скользят вниз по молочной коже, за ними ниспадает бельё. С новым поцелуем Борис не медлит — сжав комбинацию Лэйн в районе талии, он двигает языком между складками, губами впивается, внутрь толкается и наслаждается, как она реагирует дрожью и хриплым вскриком. Как стонет громко, почти задыхаясь, извивается, будто танцуя, — богиня, что создали одновременно из зимы и огня.       Лэйн повторяет его имя сбивчиво. В нём жажда, в нём недостаток даже в предельной близости, в нём истинный голод и жадность, в нём осталось одно лишь желание стать ему всем.       — Боренька… — Лэйн выстанывает, глаза закатив. — Боренька… — Ногтями царапает шею, ища точку опоры, что потеряла ему доверившись. — Боренька… — Ощущает, как мир опасно качается, как внутри всё спазмом заходится, как тонкие иглы в кожу впиваются, готовые по венам концентрированное наслаждение пустить.       Борис не прекращает и смотрит — не может пропустить, как отразится на лице момент крайней точки, как наслаждение тронет пунцовые щеки, как она станет губы свои кусать. Он пальцами с силой впивается в ягодицы, ближе притягивает, будто желая впечатать в себя. Языком двигает быстрее, стоны ловит всё более громкие и протяжные, а Лэйн уже на грани себя чувствует, одновременно хочет вырваться и в моменте остаться навечно.       Финал накатывает как лавина, как сила, способная смести с лица земли все города, — он заполняет Лэйн, заставляет дрожать, сильнее пальцы сжимать, на месте удерживаясь. Он сводит все мышцы, обращает проводами оголёнными, что искрят от каждого прикосновения — а Борис их не прекращает. И следом всё медленно гаснет, оставляя только блаженную негу и отсутствие всяких сил.       — Что же ты со мной делаешь? — едва слышно шепчет Лэйн, оседая на пол, придерживаемая бережно руками сильными. — С ума сводишь.       — Ты меня давно свела. — Борис гладит её пылающие щёки. — Кажется, что окончательно, но каждый раз всё более безумным делаешь.       Теперь они оба на коленях друг перед другом, смотрят в глаза.       — Поцелуй меня, — просит Лэйн; говорит она с придыханием. — Поцелуй меня, Боренька.       И он делает, скользит по губам губами, языки в танце переплетает, а тени за ними продолжают подглядывать, и ветер снегом стучится в окно.       Поцелуй тягучий и медленный, сладкий — он как мёд, что стекает по ложке, не торопясь.       Лэйн немного боязливо опускает вниз руку, пальцами по крепкому торсу ведёт, цепляя за пуговицей пуговицу, осознаёт вдруг, какую имеет над этим мужчиной власть: как легко соблазняет его, на колени поставив, как заставляет голубые озёра глаз в тёмные проруби обращаться, как с ней он, всегда строгий и собранный, становится словно домашний ласковый кот.       Вот так, не прекращая касаться, они медленно опускаются прямо на пол.       — Шубу испортим, Боренька, — сбивчиво шепчет Лэйн, ощущая, что укладывается на мягкий мех.       — Новую куплю. — Ему совершенно не важно, что происходит вокруг.       Лэйн смеётся, голову запрокинув, позволяет шею ей целовать, вновь желание чувствует — ещё сильнее прежнего оно окутывает плотной лентой всё естество. Осмелевшая, она наощупь находит пряжку ремня на брюках Бориса, задевает твёрдость его возбуждения и фантазирует, как скоро ощутит внутри сладкое давящее наслаждение.       Металл тихонько звякает, расстёгнутый, скрипит молния — следом Лэйн подрагивающими от предвкушения пальцами гладит несмело плоть; действие это отзывается низким стоном в Борисе, он зубами оттягивает ей мочку уха, ладонью сжимает округлую грудь.       Лэйн решительно тянет вниз одежду с бёдер Бориса, а после трогает его уже без всего — Борис ей в ладонь толкается, глаза прикрыв; так приятны прикосновения, так желанны, долгожданны, нужны. Изучает его Лэйн неторопливо, немного пугливо, размеры оценивает, не до конца понимая, как он в ней умещается, — но до безумного хочет почувствовать снова.       Они меняются жаркими шёпотами, затем целуются — шепчут — целуются — снова шепчут — и снова целуются. Изнывают один по другому, но пытка настолько сладка, что прерывать не хочется, даже зная, что дальше последует — своя прелесть есть в предвкушении.       Однако в какой-то момент невыносимо становится, внутри всё подобно канатам натянуто — Борис с присущей ему аккуратностью разворачивает Лэйн к себе спиной, уложив на бок; её глаза теперь отражают пляску огня — или это похоть танцует танго? Он скидывает с плеч рубашку и с Лэйн комбинацию прочь тянет, роняя куда-то в сторону, а затем, прижавшись к ней сзади, осторожно толкается, погружаясь во влагу и жар.       Лэйн стонет — долго, протяжно; Борис снова сжимает ей грудь, пальцами сосок ущипнув. Он не торопится, целует шею на каждом движении, а Лэйн прерывисто дышит и губы кусает.       Сейчас они, бездной страстной поглощённые, в сердце своих желаний — те одни на двоих и только множатся.       Звуки любви заглушают и ветер, что беснуется за окном и в каминной трубе, и треск фитилей, и шорох углей, и скрип половиц под телами, что в одно слились.       Однако в позе их есть упущение — не видят друг друга; Борис решает сменить. Он отстраняется — отчего Лэйн, почти достигшая опять края, скулит — переворачивает её на спину и снова вторгается — в этот раз быстро, всего одним резким толчком. Стонут теперь в унисон, оттого, как тесно, как жарко, как нужно. Ритм другой теперь, и кожа о кожу ударяется громче — дыхание оттого становится ещё чаще и совсем сбивается.       Лэйн, желая быть ещё ближе, закидывает ноги Борису на талию, обвивает, надавив на спину, а он, приподнявшись и поймав одну за коленку, кладёт себе на плечо. Угол меняется — ещё глубже и уже, ещё приятнее для двоих. Пальцы Лэйн опускаются на бёдра Бориса, впиваясь в кожу ногтями — её хвойный взгляд застилается дымкой, в которой теряется ощущение себя существующей.       И через пару мгновений всё обращается пеплом, сжигается начисто, растворяется в громком протяжном дыхании, которое тут же смешивается, поцелуем заменённое. Весь мир только для них. Метель прячет домик своими порывами, а свет всё никак и не дают — и не нужно.       Борис нежно гладит лицо для него самое совершенное, как картина, как признанное произведение — любимое. Большим пальцем рисует линии, очертив острую скулу, губы, поцелуями истерзанные, спускается к шее, которую тоже зацеловал.       — Ты меня не перестаёшь удивлять, жена. — Он улыбается, и Лэйн в ответ смущённо хихикает. — Но ещё раз в одной шубе выйдешь, я всыплю тебе по первое число, обещаю.       Теперь Лэйн хохочет — звонко, заливисто, как крошечные колокольчики звенят переливами, — и тянется, чтобы вновь целовать; это зависимость.       Свет отключили, и пусть — главное, что любовь продолжает сиять.