Статистика

— …а следовательно никаких праздников, — сказал ему Снейп двадцать седьмого июля. — Ну пиздец, директор! — Профессор Поттер, вы знали, — продолжал тот, невозмутимо шинкуя ромашку, — что по статистике сорок процентов волшебников вообще не отмечают день рождения? Гарри указал на разделочную доску пальцем. — Ах, вот как. А вы знали, что по статистике девяносто девять точка девять процентов людей в воскресенье не работают? — Нет. — Нет — не знали, или нет — вы не человек? — хохотнул Гарри. — Нет никакой статистики, Поттер. Где вы взяли эти цифры? — Там же, где и вы. Когда Снейп взглянул на него исподлобья, Гарри воодушевлённо закивал и продемонстрировал ему средний палец. — Вот где! Ну сколько, сколько можно работать? — Сколько нужно, — поморщился Снейп и сгрёб измельчённую ромашку в стеклянную чашу. — Для исцеления. Или вы предпочитаете и дальше рыдать по ночам от своей мигрени? — Мне не нужна целебная ромашка! Мне нужен здоровый такой целебный… Гарри выдержал паузу, а стоило ему встретить острый как бритва взгляд — хлопнул в ладоши: — ТОРТ! Я хочу торт, Снейп, как вы не понимаете? Огромный шоколадный торт с орехами, сахаром и сливками. Как можно жирнее. — Мои поздравления, Поттер, на двадцать седьмом году жизни вам всё-таки удалось определить, чего вы хотите. Решительно не понимаю, зачем вам для этого определения спускаться в подземелья. — Двадцать семь лет бывает всего один раз в жизни! — Двадцать восемь тоже бывает раз в жизни, — сухо заметил Снейп. — И двадцать девять. И тридцать. Не вижу повода для истерии. Гарри запрокинул голову и душераздирающе застонал. — Вы неисправимы. — А вы не пытайтесь меня исправить.

* * *

И вот проснулся Гарри в день своего рождения один. Это он понял, перевалившись на другой бок в директорской постели. Простыни обожгли его холодом, подушка хрустнула под головой безупречным хлопком. Гарри напялил очки и хмуро покосился на часы. Время было за полдень. Ну конечно. Полночи не спал, ожидая явления Снейпа — и не дождался. — Вот и ладно. Вот вернусь на Гриммо, накажу Кричеру печь шоколадный торт, и не найдёшь ты меня больше в этой постели. Никогда! — прошипел он и тут же обмяк, как плохо надутый шарик на детском утреннике. — То есть, до сентября. Уж не тебе вести ЗОТИ у старшекурсников. Да. Не тебе. В ванную Гарри поплёлся в чём мать родила. — Ух, противный. Жадный. Ни в кнат не ставящий человеческие чувства… Ауч! Дурак. Гарри, пока брился, бранил себя вместе со зловредным Снейпом на чём свет стоял, да так, что трижды порезался. Некоторое время спустя, когда рубашка со второго раза застегнулась на правильные пуговицы, а нахохлившейся Хедвиг был торжественно вручён сухарь, он собрался было вызвать по камину не менее зловредного Кричера, но споткнулся взглядом о неопознанный объект на журнальном столике. Книжка в чёрном переплёте, которой вчера на журнальном столике никак не было. Гарри нахмурился и взял её в руки: кожаная. Он почти отбросил её — показалось, скука, ведь названия не было, — но любопытство планово одержало верх, и взгляд нетерпеливо побежал по первому развороту. Этот почерк. С острыми как ножи углами и почти хирургической точкой над i. Сердце Гарри пропустило удар, когда он прочёл первую запись: 18 февраля. Этот идиот опять забыл выключить плиту. Я хотел отчитать. Не получилось. Кажется, чем больше я на него раздражаюсь, тем больше мне от этого приятно, то есть кажется, я мазохист. Неужели это… …дневник? 3 марта. Поттер сегодня смеялся во сне. Ну как смеялся. Хохотал. Я впервые подумал, что, может быть, это не так уж плохо. Не так уж плохо, что Поттера не разбудишь Бомбардой. Иначе узнал бы, что я засмеялся тоже. 16 марта. Поттер поцеловал меня в висок, пока думал, что я сплю. Я не спал. Я ещё долго после этого не спал. После этой записи Гарри потерялся до самого вечера. Он несколько часов бродил туда-сюда по директорским покоям, решая, смеяться ему или плакать — и не решил. Рухнул вместо этого в кресло у камина и жадно вчитывался в безупречно выведенные слова. Всё плыло у него перед глазами. Буквы жалились, как крошечные осы: не то больно, не то сладко. 7 мая. Поттер опять нализался кофе после полуночи и читал свои детективы до трёх утра. Зачем мне это знать? Неужели только затем, чтобы, видя его помятую физиономию следующим утром, испытывать не раздражение, а это идиотское, непрошеное желание сварить ему ещё один кофе? И на полях, подчёркнутое:

Двойной.

12 июня. Впервые за последние лет двадцать потерял самообладание. Виноват, конечно же, Поттер. Мальчишка посмотрел на меня так, будто я не бывший шпион, а ни дать ни взять дитя с рождественской открытки. Не знаю, что хуже. То, что он так на меня посмотрел — я наложил на него Инкарцеро, — или то, что мне понравилось наложить на него Инкарцеро. 15 июня. Ему приснилось, как он меня хоронил. Он горько плакал. Перестал, когда я начал целовать его глаза. Тут Гарри откинулся в кресле и уставился на безучастный потолок. Он долго буравил лепнину взглядом, не слыша ничего, кроме крови, что набатом стучала в ушах. Чем дальше Гарри продвигался, тем медленнее читал. Всякий раз, переворачивая страницу, он чувствовал, как покалывает кончики пальцев. Казалось, слова Снейпа пускали по ним электрический ток. Будто он, Гарри, пусть осторожно, пусть невесомо, но правда касался — чего-то запретного, интимного, чего-то совершенно пугающе уязвимого. Чего-то, что Северус Снейп никогда не говорил ему вслух. 10 июля. Глупый мальчишка. Кажется, я писал об этом вчера? Что ж, в таком случае: глупый, глупый, ГЛУПЫЙ мальчишка. Глупый в квадрате. Глупый в кубе. Этот болван угодил под жалящие лозы, спасая не менее безмозглого Лонгботтома от справедливой кары. Я выдернул его оттуда так резко, что, кажется, напугал сильнее, чем лозы. Снова накричал. Лонгботтом вопил где-то на периферии. А Поттер стоял истуканом. Стоял и смотрел на меня глазами оленёнка, выжившего в сезон охоты по чистой случайности. Я должен был быть рад на него накричать. Но рад был, лишь убедившись, что мальчишка не поранился. Что ж. Старость наступила быстрее, чем я предполагал. Гарри не дышал, переворачивая последнюю страницу. 27 июля. Поттер снова заявился в подземелья. Требовал отмечать свой проклятый день рождения. Я шинковал ромашку и думал, что ни один целебный отвар не избавит меня от безумия, в которое меня вгоняет это ходячее торнадо. Он шутил, спорил. Называл меня «директор». Показывал средний палец. А я — я на него не накричал. Потому что уже и не знаю, кто я, что я — в мире, где не будет этого заразительного смеха. Где Поттер прекратит отвоёвывать позорно прожжённые гриффиндорцами баллы. Где закончатся его идиотские выходки и провокации. Где он, если и захочет поцеловать, вдруг перестанет смотреть на меня своими огромными зелёными глазами — с неизменной опаской, будто я всё ещё способен ему не ответить. Будто я всё ещё просто «директор». Наверное, не надо мне никогда такого мира. И наверное, пусть мы отпразднуем его день рождения. На крошечное и рваное «31.07, 8 вечера, Гриммо, 12. Приходи, если всё ещё хочешь торт» Гарри смотрел сквозь пелену жгучих слёз.

* * *

Никогда прежде на памяти Гарри кухня на Гриммо не выглядела столь… живой. Внутрь он шагнул робко, несмело, точно кухня ему и не принадлежала. Казалось, одно неосторожное движение — и непривычное тепло исчезнет, и снова сделается холодно, как было утром в огромной постели, и запах корицы, шоколада и чего-то ещё, тёмного и пряного, такого, как пахнет кожа Северуса Снейпа, — тоже развеется. На столе горели две свечи, между которыми царственно расположился гигантский шоколадный торт. Тот самый, что он любил, добротный, жирный, с невиданных масштабов ореховой посыпкой, потёками густого крема и неприличным количеством сливок. — О господи, — выдохнул Гарри и вонзился в полумрак ищущим взглядом. Он стоял у плиты молча и неподвижно — как памятник самому себе. Что-то натянулось и лопнуло у Гарри в груди, когда Снейп впервые на него посмотрел. — Я думал, вы не любите печь, — хрипло выговорил он, изучая бледное лицо. И осторожной поступью пошёл ближе. — Терпеть ненавижу, — глухо отозвался Снейп. — Особенно торты. Особенно ореховые. Но некоторые традиции стоит поддерживать. Гарри остановился у стола и склонил голову, демонстративно вскидывая брови. — Например? — Например, ваш день рождения. — Но ведь сорок процентов волшебников… — Мне плевать на сорок процентов волшебников, — прошипел Снейп и, отвернувшись, настежь распахнул окно. Он всего лишь распахнул чёртово окно. И всего лишь успел добавить: — Мне важен ты. …а у Гарри от этого подкосились ноги. Чиркнула маггловская зажигалка, и целых три секунды — или маленькую вечность — Гарри молчал, вслушиваясь в шипение зажжённой сигареты. А потом подошёл сзади, и протянул руку, и тут же отдёрнул, не зная, можно ли положить её на напряжённое плечо. — Я прочёл всё, — сказал Гарри, наблюдая, как подрагивает трапециевидная мышца. — От корки до корки. Снейп выдохнул в окно с каким-то болезненным присвистом и медленно повернулся к нему лицом. Никогда прежде Гарри не видел в его глазах такого чистого и незамутнённого страха — совершенно беззащитный, почти детский в своей искренности взгляд. — И после этого всё равно пришёл. — Именно поэтому и пришёл, — усмехнулся Гарри без всякой насмешки и дотронулся до хрупкого запястья. — Никогда не думал, что вы умеете… чувствовать. — А я никогда не думал, что кому-то будет позволено это узнать, — сообщил Снейп и, как в кривом зеркале, горько, горько усмехнулся ему в ответ. В груди кольнуло. Гарри скосил взгляд, и на подоконнике блеснула коробочка с изумрудным бантом. — Подождите-ка. Это?.. — Подарок. — Но вы уже написали дневник. И приготовили торт. — Считай это комплиментом от шефа. — Шефа? — Гарри не выдержал и тихонько прыснул в кулак. — Так вот вы сегодня кто. Шеф. — Не зови меня так. — А как вы хотите, чтобы я вас звал? — моментально уточнил Гарри. Глаза Снейпа потемнели, когда он выплюнул сигарету и, криво усмехнувшись, вполголоса спросил: — Сегодня? — Сегодня. — По имени.

* * *

— Д-дьявол, Поттер, я больше не… — Снейп сгорбился и задрожал на нём, как на электрическом стуле. Гарри упал на гору из подушек и, тяжело дыша, пробежался по трясущимся бёдрам пальцами. Некоторое время тишину в спальне нарушал лишь грохот его собственного сердца. Потом Гарри подхватил застонавшего Снейпа под лопатками, встал и понёс его на решительно твёрдых ногах к окну. — Смотри. Так красиво фонарь отблёскивает. — Ч-чёртов мальчишка, т-ты уже два ч-часа… Гарри осторожно уложил его на подоконник, прошептал «Nox», и тусклый свет фонаря заиграл у Снейпа на лице гипнотизирующей тенью. — Ну и не смотри, раз не хочешь. Снейп изогнулся и глухо зарычал. — Поттер, чёрт тебя подери, немедленно… Мерлин, ты что, опять… о господи! — То дьявол, то Мерлин, то господи. Ты уж определись, — отстранённо пробормотал Гарри, натягивая его на колом стоящий член. — Закрой свой болтливый… нгх! Два часа, Поттер! Два чёртовых часа!.. Он с тихим шлепком вогнал себя до самого основания, и уголок его рта пополз вверх: член Снейпа снова затвердел у него в кулаке. Они ненадолго застыли в таком положении: Снейп — с дрожащим оскалом, трогательным потому, что хотелось целовать желваки у него на скулах, а Гарри — с улыбкой, миролюбивой оттого, что знал, что за этим последует. — Два часа, говоришь?.. — шёпотом уточнил он. И навис над Снейпом тяжёлой тенью. — Северус, — протянул Гарри, смакуя шипящую «с», и закинул его ноги себе на плечи. — А ты знал, что по статистике сто процентов Гарри Поттеров в день рождения ожидают хотя бы четыре? На это Снейп успел лишь грязно выругаться сквозь зубы. Запрокинув голову, он ещё целых два часа хрипло стонал, пока Гарри снова и снова заставлял его кончать.