Умри-убей

      Ваня упирается лопатками в обшарпаную стену. Бетон царапает кожу сквозь свитер, алое крошево проступает сквозь тонкие царапины, мешается со стекающими капельками пота.       Бездна в Жене облизывается, скалит бритвенно острые зубья. Мужчина смотрит с презрением как судорожно в страхе сжимается чужой зрачок, как из месива на месте носа стекает кровь, огибает губы и скапливается на воротнике.       Ваня раскрывается. Смех звучит расстроеное гитарой. Он отдается, всем своим нутром подчиняется, всем естеством желает. Мать, сестру с братом отдам, только дотронься. Только прикажи.       Боков подходит вплотную, подцепляет Ванин подбородок, заглядывая в его глаза. Ад пуст, все черти - там.       Женя сокрушает череду ударов. Щека, нос, подбородок. Венка на его шее набухла, наполнилась краснотой, пульсирует и манит. Ваня схаркивает кровь, припадая к чужой коже. Пот отдает соленостью, от количества алой начинает тошнить. Дай-дай-дай.       Прикусывает, облизывает.       Сладковато-грязный вкус обвалакивает язык. Мысли выворачивает в блевотную романтику, когда Злобин смотрит снизу вверх в его глубокие зенки. Хочется выколоть, испробовать. — Какая же в тебе гниль живет, Ванёк,— голос - перезвон граненых рюмок. Слишком громкий, слишком высокий. — А чё ж ты гниль мою не добил, когда возможность была? — из горла раздается хрип несмазаных петель. Злобин тянет руки к чужой коже, забирается под кофту, ощупывая. Нельзя выгрызть ему дареное, а за попытку Ваня всех перестреляет. Мое-мое-мое. — Не добил, а теперь терпи, забирай, что дают,— шепчет словно в бреду на ухо, всасывая мочку.       Под ребра приходит удар коленом. Злобин скрючивается, заходясь в очередном приступе смеха. Гуморы под кожей бегают в панике. Внутри у Жени зреет зверье, а команда «фас» отдана еще в период зарождения.       Боков грубой ладонью хватает Ваню за волосы, наматывает отросшие патлы, поднимая осевшего на землю парня. Вскрытые стенки сознания трещат березовыми прутами, дальше все на инстинктах.       Женя оплетает поцелуями шею, за ушами, отодвигает воротник и клеймит ключицы. Утапливает в ласках по-тургеневски, скользит ладонью по талии Ваненой, чувствуя мурашки. Ветер забирается под одежду, оплетает, заставляя подрагивать.       Грудь к груди, Боков накрывает Ваню своим телом. Забота, или желание быть ближе - разве есть разница? Главное чувствовать, как под косаниями теплеет кожа визави, как дрожат его зажмуреные веки, а зажмурены, чтобы ненависти в чужих глазах не видеть.       Ваня сжимает губы, слизывая кровь, искривляясь в приступе лихорадки, когда чувствует прикоснование сквозь одежду к члену.       У него все через края переливается, все ощущения обостряются, становятся «слишком». — Ну давай, Ванёк, забираю,— Боков ухмыляется, кладя руки на Ванины плечи. Не сдвинут и листа, но Злобин послушно опускается, потому что так правильно.       Женя давит на затылок, уничтожает остатки гордости, втаптывает в землю «я», указывает место. Ваня стремит дрожащие руки к ширинке, тянет собачку вниз. С пуговицей возится гораздо дольше, но все же справляется. Опускает брюки вниз вместе с бельем.       Так ебут педофилов сокамерники - быстро, сразу глубоко, не церемонясь, потому что вот-вот придут менты и обламают все удовольствия. — Поиграем, Ванёк,— Женя крепче натягивает чужие волосы, оттягивает, пропускает сквозь пальцы грубые локоны. Берет чужой рот до хрипа в глотке, разрывов, кровавой рвоты и разодраных голосовых связок.       У Вани из глаз текут слезы, в какой то момент становясь малиновыми. Кровь смешивается с потом и слюнями.       Боков откидывает назад голову, закусывая губу. Нервы натягиваются, горят, словно облили бензином и подожгли. Отвращение пробирает до кончиков пальцев, приходя сразу же после удовольствия. — Забрал, Ванюш, все забрал,— Женя заправляет кофту в брюки, тут же сокрушая удар в нос коленом, видя, как Злобин садится на холодную землю. — А теперь добить надо бы,— из кобуры пистолет перемещается в сухие ладони. Боков сжимает его, как любимую игрушку. — Поцелуй,— Ваня схаркивает на землю, вытирая губы грязным рукавом. — Шо? — Поцелуй меня, говорю. Последнее желание смертника грех не исполнить,— Злобин шумно сглатывает, и хоть на лице играет широкий оскал, глаза накрывает пеленой чего-то, в чем стыдиться даже себе признаться.       Ваня поднимается, шаткой походкой приближается к Жене, что стоит, нахмурившись, и лишь сильнее пережимающий оружие. Любовно ведет кончиком указательного пальца по щеке, проводит по такой же разбитой нижней губе, прикосаясь к ним своими.       Поцелуй - акт каннибализма, Ваня выгрызает дареное. Только ему можно.       Ему отвечают приставленыи к груди дулом. Ваня улыбается