No Matter Which Clan You Choose to Offend

      Ху Фай трусцой бежал по лабиринту дощатых мостиков, мысленно ругаясь и прикидывая шансы того, что Цзян-цзунчжу заставит его проплывать круги за опоздание на продвинутый урок фехтования. Бросив быстрый взгляд по сторонам, чтобы убедиться, что никого поблизости нет, он использовал краткий всплеск духовной энергии, направив его в свои ноги, что позволило ему перепрыгивать через перекрещивающиеся дорожки, а не бегать по ним зигзагами. Цзунчжу запретил этот приём, если только это не было чем-то вроде смертельно-опасной чрезвычайной ситуации, потому что, как он выразился, «иначе мне придётся иметь дело с людьми, которые будут постоянно летать во все стороны, сталкиваться друг с другом, падать без сознания, и их придётся вылавливать из лотосовых прудов».       Нынешнее затруднительное положение Ху Фая определённо НЕ было смертельно-опасной чрезвычайной ситуацией, поэтому он применил ещё один всплеск духовной энергии, чтобы сделать своё приземление бесшумным – приём, которому цзунчжу научил их во время кампании «Выстрел в Солнце». Он выполнил приём в совершенстве и невольно приосанился от удовольствия, продолжая двигаться вперёд, хотя и знал, что его, вероятно, ждёт довольно суровое наказание, если его поймают. После женитьбы Цзян-гуньян у цзунчжу стало ещё меньше помощников, способных помогать ему управлять их постоянно растущим орденом, и это сделало его характер ещё более вспыльчивым, несмотря на радостное волнение от её беременности.       Осознавая все эти переменные, Ху Фай старался идти как можно тише и внимательнее... возможно, поэтому он вообще смог заметить золотую бабочку-посланницу.       Он проходил мимо старого склада, когда его взгляд привлекло мерцание. Резко, но бесшумно остановившись, Ху Фай осторожно заглянул в небольшую комнату и увидел Янь Жуна, тихо диктующего талисману связи что-то из небольшой стопки рукописей.       Предыдущий глава их ордена, Цзян Фэнмянь, всегда учил адептов доверять своим инстинктам. Инстинкт, говорил он, это мудрость тела без участия разума; знание, которое ваши чувства накапливают и затем помогают оценивать ситуацию ещё до того, как ум даже осознает происходящее. Поле боя раз за разом доказывало это утверждение для Ху Фая, поэтому он, не раздумывая, бросился вперёд и выхватил записи из рук другого ученика.       Янь Жун вскрикнул и попытался вернуть их, но Ху Фай был сильнее и опытнее. Его лицо темнело всё больше и больше, пока он читал рукописи, а его обжигающий гневный взгляд, которым он наградил другого адепта по окончании чтения, заставил молодого человека отпрянуть. Не в силах говорить из-за ярости, душившей его, Ху Фай схватил Янь Жуна за руку и потащил на тренировочное поле, где бросил в центр небольшой группы собравшихся для занятия учеников.       Цзунчжу ещё не прибыл, но Цзян Чжан уже был там. Он был одним из самых старших по ученическому статусу Цзянов, переживших резню. Цзян Чжан нахмурился, глядя на двух своих молчащих шиди, один из которых дрожал от страха, а другой – от гнева.       – Что происходит…       Ху Фай сунул записи в лицо своему шисюну, не отрывая взгляда от Янь Жуна.       – Он собирался отправить бабочку-посланника к Цзиням!       Ван Цао фыркнул и снова принялся отрабатывать приёмы с мечом.       – Оу, неужто у шиди есть возлюбленная в Ланьлине? – проворковал он.       Ху Фай развернулся, чтобы закричать на него, но тихий голос Цзян Чжана остановил его:       – «Проводится восстановление западных укреплений; по текущим оценкам, строительство будет завершено за два месяца. Урожай лотоса оказался более скудным, чем обычно; ожидается зимнее нормирование. В самых южных деревнях продолжается эпидемия лихорадки, которая затронула в том числе и Балин. Мать финансового управляющего Лю тяжело больна – возможность для подкупа?»       К тому времени, как он закончил читать, на тренировочном поле воцарилась полная тишина; даже вездесущий ветерок, долетающий с озёр, стих. Во взглядах собравшихся учеников отражалось зарождающееся понимание, и их реакции варьировались от ужаса до…       – ТЫ ЧЁРТОВ ШПИОН? – взревел Ван Цао, и от его прежнего хорошего настроения не осталось и следа. Он подскочил к съежившемуся Янь Жуну и схватил его за воротник. Лицо старшего было ярко-красным от ярости, когда он начал трясти Янь Жуна, словно тряпичную куклу. – КАК ТЫ МОГ ТАК ПОСТУПИТЬ?! КАК ТЫ МОГ ТАК С НАМИ ПОСТУПИТЬ? – кричал он.       – У меня не было выбора! – прохрипел Янь Жун. – Они собирались…       – Это наш дом! Здесь мы должны быть в безопасности! – не в силах сдержаться, Ван Цао повалил Янь Жуна на землю и начал пинать его. – Ты когда-нибудь терял дом?! Враги когда-нибудь убивали твоих близких?!       Ху Фай разрывался между желанием оттащить Ван Цао и желанием присоединиться к нему, и на лицах остальных учеников отражалась та же борьба. Ху Фай предпринял неуверенную попытку приблизиться, когда сквозь шум, словно нож сквозь масло, прорезался низкий голос:       – Хватит. Отойдите.       По телу Ху Фая пробежала дрожь, в равной степени ужаса и облегчения. Его взгляд метнулся к смертоносной и могущественной фигуре Цзян Ваньиня, направляющегося к ним. Взгляд Цзян-цзунчжу не отрывался от Янь Жуна до тех пор, пока Цзян Чжан не вложил стопку рукописей в протянутую, ожидающую руку цзунчжу.       Янь Жун вскочил на колени, одновременно кланяясь и подползая к главе своего ордена, в то время как оправдания лились из его уст:       – Цзунчжу! Я не хотел! Они заставили меня! Моя сестра сопровождала Цзян-гуньян в Карповую башню, и она написала мне, что её бросят в темницу, если…       Цзыдянь внезапно яростно затрещал. Янь Жун отпрянул от оружия, но чуть не впитался в твёрдую землю, когда взгляд Саньду Шэншоу снова упал на него. Ху Фай почувствовал, как его переполняют эмоции, когда увидел этот взгляд; он знал этот взгляд со времён войны и понимал, что это не сулит ничего хорошего. Цзунчжу, возможно, и был известен своим буйным нравом, но те, кто был рядом с ним, когда он собирал выживших и бродячих заклинателей в армию, одержимую жаждой мести, знали, что Цзян Ваньинь наиболее опасен, когда находится в состоянии тихой, сосредоточенной ярости.       С другой стороны, в выражении его лица были и другие черты, столь же хорошо знакомые Ху Фаю по тем самым дням после резни. Это была неистовая, почти фанатичная решимость защитить своих оставшихся людей. Этот взгляд вселял истовую верность и преданное рвение в десятки изгоев и травмированных учеников, этот взгляд убеждал их следовать за своим лидером на поле битвы или на пепелище их ордена для его восстановления. Этот взгляд означал, что цзунчжу сохранит их в безопасности любой ценой, что он никогда больше не позволит разрушить их дом.       Он заговорил в оглушительной тишине, и его голос, ледяной и тихий, был подобен падающему снегу:       – Если ты попал в беду, то должен был обратиться ко мне, а не действовать за моей спиной. Ты принёс клятву верности; ты – один из моих людей. Если бы ты рассказал мне об этих угрозах, твоя сестра могла бы быть спасена, а твоя честь – сохранена. Теперь же вы оба умрёте… или, в её случае, ей останется лишь молить о милосердной смерти.       Янь Жун вскрикнул, но цзунчжу повернулся спиной к предателю и обратился к Цзян Чжану:       – Соберите всех в главном дворе, учеников и слуг. Приведите также нескольких свидетелей с пристани, а затем заприте ворота, – его глаза сверкнули. – Быстро.       Старший ученик умчался исполнять приказ, а цзунчжу обратил внимание на оставшихся.       – Трое из вас пусть обыщут его комнату; остальные должны доставить его в главный двор через один шичэнь, – он уже собирался уходить, но затем на мгновение остановился, чтобы уточнить: – Живого.       Его тон не подразумевал возражений. Получив угрюмое, но послушное согласие, цзунчжу покинул тренировочное поле.

❅❅❅❅❅

      Спустя один шичэнь главный двор Пристани Лотоса был заполнен до отказа. Вокруг царила атмосфера нервного любопытства; перешёптывания, словно жужжание цикад, наполняли воздух.       Ху Фай изо всех сил старался сохранять бесстрастное выражение лица. Он и двое других учеников обыскали как комнату Янь Жуна, так и старый склад, но нашли только первое письмо от Янь Мэй; все остальные улики, должно быть, были уничтожены.       Когда Цзян-цзунчжу вышел из Зала Мечей, по толпе пробежала волна ропота. Ху Фай уже стоял по стойке смирно, но, как и всегда, присутствие цзунчжу, казалось, обостряло его восприятие, как запах озона в воздухе перед бурей. Цзунчжу прищурился, глядя на толпу.       – Внимание! – прорычал он.       Адепты виновато выстроились стройными рядами в соответствии со своими рангами, а слуги расположились в том же порядке, что и во время учений по эвакуации. Горстка свидетелей с юньмэнской пристани стояла вдоль задней стены, возле закрытых на засов главных ворот. Цзян-цзунчжу критически оглядел толпу с невпечатлённым выражением лица. Он бросил быстрый взгляд через плечо и мотнул головой.       Из Зала Мечей донеслись звуки возни, и четверо учеников вытащили Янь Жуна во двор, расположив его перед главой ордена. Он был связан, с кляпом во рту, и выглядел довольно потрёпанным; состояние костяшек пальцев Ван Цао говорило о том, что приказ их главы был исполнен скорее по букве, чем по духу.       Среди собравшихся воцарилась тишина.       – Этот человек, пятый ученик Янь Жун, был обнаружен передающим послание через цзиньский талисман-бабочку. Вот это, – цзунчжу поднял пачку заметок, – послание, которое он передавал.       Звенящим от стали голосом он прочитал рукописи вслух. В толпе нарастало негодование и ужас, и многие убийственные взгляды обратились в сторону Янь Жуна. Когда цзунчжу прочитал слово «подкуп», Лю Лунфэй буквально взревел от гнева и бросился на предателя. Цзунчжу щёлкнул пальцами, и Цзян Чжан с Юй Тинпэем мягко, но решительно оттащили разъярённого мужчину, проводив его в Зал Мечей. По дороге Ху Фай мог слышать надрывное рычание финансового управляющего о том, как его брат-близнец погиб из-за опоздания резервного батальона Цзиней, и как из-за этого здоровье его матери так и не восстановилось.       Голос Лю Лунфэя затих, когда его увели вглубь здания. Цзян-цзунчжу повернулся к толпе, и её внимание снова сосредоточилось на нём.       – Старший ученик увидел Янь Жуна с бабочкой-посланником и забрал у него эти записи. Янь Жун признался мне в своих преступлениях, хотя и пытался их оправдать. Это также произошло при свидетелях.       Его пронзительный взгляд пригвоздил к земле лежащего перед ним сломленного человека.       – Янь Жун, за предательство своего ордена, за твои действия, поставившие под угрозу Юньмэн Цзян и его последователей, ты приговариваешься к смертной казни.       Цзян Ваньинь одним плавным движением обнажил Саньду и решительно спустился по ступенькам. Янь Жун рыдал, скулил и умолял, заглушённый кляпом, но замер, когда сверкающий меч вонзился ему в сердце. Предатель пару раз дёрнулся на клинке, но Цзян Ваньинь с ним ещё не закончил. Он высвободил Саньду и взмахнул им по короткой дуге, аккуратно отсекая голову Янь Жуну, прежде чем его тело успело рухнуть на землю.       Милосердная в своей стремительности, но жестокая в своей зрелищности казнь заставила всех затаить дыхание. Ху Фай обратил остекленевший взгляд на своего лидера, который вытер свой меч об одежду трупа. Вложив Саньду в ножны, Цзян Ваньинь вновь обратился к собравшимся:       – Я не потерплю шпионов. Однако я также не хочу, чтобы Пристань Лотоса охватили подозрения и паранойя. Поэтому я предоставляю всем уникальную возможность. Если среди стоящих передо мной есть шпионы, явитесь ко мне, признайтесь в своей измене свободно и открыто, и я позволю вам уйти живыми. Слуги могут уйти беспрепятственно, взяв с собой только одежду. Ученики получат один удар… – цзунчжу сделал паузу, тяжело сглотнув, прежде чем продолжить чуть более грубым голосом: – …дисциплинарным кнутом. Это будет сделано для того, чтобы, если вас отправят шпионить за каким-либо другим орденом в качестве ученика, другие увидели бы шрам от кнута, задались бы вопросом о вашей личности и относились бы к вам с подозрением.       Ладони Ху Фая сжались в кулаки. Среди старейших учеников не было секретом, что Вэни истязали цзунчжу кнутом, принадлежащим ордену Цзян, и Ху Фай почувствовал, как в нём поднимается новая волна ненависти к любому потенциальному предателю, который заставит их лидера снова взглянуть на эту вещь. Их лидера, который уже пролил столько собственной крови и пожертвовал столь многим ради них. Тем не менее, хотя гнев Ху Фая нарастал, голос цзунчжу оставался ровным.       – У вас есть два шичэня, чтобы явиться ко мне. Пока это время не истечёт, никто не покинет этот двор. Ворота заперты и запечатаны; если кто-то попытается сбежать, его поймают и приведут ко мне.       Цзунчжу прищурился.       – Это ваше единственное предупреждение. Любой шпион, который не сознается сейчас, клянусь убитыми в Пристани Лотоса, клянусь прахом моих достопочтенных родителей, БУДЕТ пойман и казнён с крайней жестокостью тем способом, который выберут жители Пристани Лотоса. Их пепел будет скормлен свиньям, а их предки будут прокляты. Предателям нет и не будет места в Юньмэн Цзян.       Он сделал паузу, позволяя сказанным словам уложиться в умах собравшихся, а затем с достоинством вскинул подбородок и продолжил:       – Такова природа политики и обычай правящей верхушки – нанимать шпионов. Без сомнения, когда об этом станет известно, другие ордена назовут нас несправедливыми, скажут, что Юньмэн Цзян не играет по негласным правилам власти. На это я отвечу так: я и окружающие меня здесь люди пережили невообразимые потери. Мы видели, как горели земли наших отцов, как грабили дома нашего детства, как проливали кровь наших близких в жестокой резне. Мы пробирались сквозь грязь, чтобы выжить и построить новый дом из пепла. Наши ряды пополняло всё больше отчаявшихся и покинутых, тех, кто остался ни с чем и ни с кем, чтобы утешить их. Мы создали наше безопасное убежище из пота наших тел, кровью и ци укрепили его стены и фундамент.       Пурпурная молния пробежала по его руке, когда он зарычал, полный ярости и решимости:       – ОДНАЖДЫ Я УЖЕ ПОТЕРЯЛ СВОЮ СЕМЬЮ, СВОЙ ДОМ, СВОЙ НАРОД И СВОЙ ОРДЕН, И Я НЕ ПОЗВОЛЮ ЧЕМУ-ЛИБО УГРОЖАТЬ ИМ СНОВА!       Его слова и тот же взгляд, что и прежде, пронеслись сквозь Ху Фая, словно пламя, и сделали его нутро сильным и непоколебимым, крепким, словно обожжённая глина. Он встал ещё прямее, почувствовал, как черты его лица затвердели, и приготовился ждать следующие два шичэня. Он встретился взглядом с Ван Цао, стоявшим с другой стороны от цзунчжу, и увидел те же самые чувства, которые наполняли сердце Ху Фая, то же самое выражение, которое отражалось на лицах множества учеников и слуг.       С мрачным чувством удовлетворения Ху Фай понимал, что любой предатель, обнаруженный ими после сегодняшнего дня, может считать себя счастливчиком, если Цзян-цзунчжу успеет добраться до него первым. Эти слухи разнесутся по всему цзянху, давая всем понять, что Пристань Лотоса защитит тех, кто хранит верность ордену и его главе, от любой угрозы.       Он почувствовал, как уголки его губ кривятся в усмешке. Мы заставим их всех накрепко запомнить: не имеет значения, какому ордену вы решите навредить, этим орденом никогда не должен быть Юньмэн Цзян!