Sacrifice 9: Upended | Lan Wangji

      Всё его тело дрожит, едва заметно; движения настолько незначительны, что, как он думает, только его дядя и брат могли бы это заметить. Ему трудно думать. Голова кажется полной и тяжёлой. Дыхание перехватывает. Сердце бьётся быстро, слишком быстро. Есть и другие телесные симптомы, которые он пытается игнорировать, подавлять, но всё, что он может, – это скрыть их, поэтому он решает двигаться иначе. Его захлёстывает стыд. Стыд и другие ощущения.       Они ведут его в кабинет дяди. За его спиной раздаются голоса, шёпот, сплетни, возмущение главы клана Вэй, но ничего из того, что он слышит, не имеет для него смысла. Нет никакого смысла. Его мир полностью лишён прежнего значения. Даже правила бесполезны...       Его левый рукав кажется тяжёлым. Он пытается игнорировать это. Он не может признать наличие этого у него прямо сейчас.       Его дядя возмущён. В тот момент, когда за ними закрывается дверь, в тот момент, когда активируются талисманы уединения, Лань Цижэнь обходит его и требует, чтобы он объяснился, требует рассказать, что произошло, что заставило главу ордена Цзян поступить таким образом. Его брат пытается рассуждать, пытается указать, что это может быть не его вина, или что глава ордена Цзян мог неправильно истолковать его действия, как это иногда делают другие люди.       Он не знает, что сказать, кроме того, что это на самом деле его вина, он повёл себя неправильно, реакция главы ордена Цзян была совершенно естественна, этот человек не напал на него без причины.       Он больше не будет думать о том, что произошло, пока не окажется в уединении своих покоев. Он жаждет уединения. Сейчас ему очень трудно взять себя в руки и сконцентрироваться на окружающем мире. Он хочет сделать кое-что глупое, отбросить всю сдержанность.       Лань Цижэнь продолжает допрашивать его. Его брат продолжает вмешиваться. Он хочет накричать на них обоих.       В конце концов его брат просит дядю выйти из комнаты, чтобы они могли поговорить наедине. Дядя соглашается, отступая в одну из внутренних комнат с раздражённым ворчанием и чем-то очень близким к хлопку дверью.       – Он устал, – просто говорит Сичэнь. – Между хрупкими эго различных лидеров, деликатными эго старейшин и задачей, которую мы поставили перед собой, у него остаётся мало времени на отдых.       – Ни у кого из нас его нет, – указывает он. Уничтожение Тигриной Печати Преисподней становится всё более всепоглощающей заботой.       – Он также любит главу ордена Цзян, – напоминает ему Сичэнь. Ему не нужно напоминание. Ранее он пришёл к ним с нелепым требованием главы клана Вэй отдать Колокольчик Ясности этому мужчине после завершения ритуала, и вместо разумного протеста наступило недолгое молчание, затем невнятное бормотание между ними двумя о более тесных связях между орденами, а затем – немедленное согласие. Через мгновение Сичэнь добавляет: – За все годы, с тех пор как мы были детьми, можешь ли ты угадать, кто был единственным человеком, кроме нас, который знал о дне рождения дяди и делал ему подарки?       Он моргает. Единственный ответ на это утверждение, который имеет смысл в контексте ситуации, это:       – Глава ордена Цзян? – спрашивает он.       Сичэнь кивает.       – Каждый год с тех пор, как он впервые приехал сюда на обучение. Даже во время кампании «Аннигиляция солнца», можешь ли ты в это поверить? Ты и сам извлекал выгоду из доброты главы ордена Цзян в этом отношении, – в ответ на его пустой взгляд Сичэнь поясняет: – Те нежные лотосовые пирожные, которые тебе особенно нравятся – я действительно верю, что глава ордена Цзян готовит их собственными руками.       Ох. Они очень вкусные и очень красивые, их верхушки украшены прекрасным, затейливым цветком лотоса, а бока – закрученными листьями лотоса. Каждый год в день рождения своего дяди он обнаруживает себя прогуливающимся возле его кабинета в надежде, что его пригласят внутрь, чтобы обсудить что угодно за преступно крохотным кусочком, отрезанным от одного из пирожных, всегда желающий отведать ещё немного, но слишком воспитанный, чтобы попросить. Теперь он благодарен, что не сделал этого. Он не догадывался, что это были подарки, которыми его дядя любезно делился с ним.       – Это мило со стороны главы ордена Цзян, – говорит он через мгновение, не зная, что ещё он должен сказать.       Сичэнь вздыхает.       – Пожалуйста, Ванцзи, можешь рассказать мне, что случилось? Я не скажу дяде, если ты не позволишь.       Маловероятно, что они отпустят эту ситуацию, если он не даст им никаких объяснений, но он никак не может открыть правду. Он бы сам умер от стыда, и он не может представить, что сделал бы Цзян Ваньинь, если бы этот человек узнал, что он что-то рассказал.       – Я хотел поговорить с главой ордена Цзян, – выдавливает он через мгновение, тщательно редактируя историю в своей голове. – Я не стучал. Просто вошёл в его комнату. Он был... – он замолкает, внезапно пожалев, что не остановился на информации, что вошёл в чужие покои без стука.       Через мгновение Сичэнь спрашивает:       – Он был раздет? – он кивает. – Ох, – выдыхает Сичэнь, – я понимаю, почему он так рассердился на тебя. Глава ордена Цзян – очень скромный человек... – мгновение спустя Сичэнь спрашивает: – Почему ты вошёл в его комнату без стука? Ты же знаешь, что это противоречит правилам... Это из-за того, что мы обсуждали ранее? Из-за Колокольчика Ясности, который он получит после завершения ритуала? Я знаю, что ты не одобряешь...       – Глава клана Вэй – тот, кто выполняет работу! – резко говорит он. – Поэтому колокольчик должен быть его!       – Глава клана Вэй – тот, кто настаивает, чтобы колокольчик достался главе ордена Цзян, – указывает Сичэнь.       – Я знаю! Я этого не понимаю! – его брат выглядит таким же удивлённым его эмоциональной вспышкой, каким он чувствует себя сам.       Он не может не вспомнить то, что застал ранее: синяк на щеке главы клана Вэй, его печальный взгляд, его побеждённый вид – он никогда раньше не видел его таким. Никаких беззаботных улыбок, никакого смеха, только усталость и горе. Эти глаза почти смотрели сквозь него, вместо того чтобы видеть его. Это было неестественно.       И виной этому должен быть Цзян Ваньинь.       Ученик Цзинь, которого он встретил и который был так полезен, рассказав ему, что эти двое были замечены входящими в лес, а затем указал точно, куда и в каком направлении они, по-видимому, направлялись, не упомянул о ком-то ещё, кто шёл за ними. И даже сам глава клана Вэй признал, что глава ордена Цзян был тем, кто ударил его, хотя он настаивал, что каким-то образом заслужил это. Однако он не может себе представить, каким образом. Он не может себе представить, что глава клана Вэй мог такого сделать с Цзян Ваньинем, чтобы оправдать такой поступок – особенно если его подозрения насчёт жертвы золотого ядра верны.       Этот синяк тревожил его. Тот факт, что он, казалось, становился темнее, а не светлее, – ещё одно доказательство того, что у главы клана Вэй больше нет золотого ядра.       – Ванцзи, ты… – через мгновение Сичэнь берет себя в руки. – Трудно понять, почему другие делают то, что делают. Иногда нам легче понять и принять мотивы тех, кто нам ближе всего, но даже тогда человек может оставаться загадкой. Я знаю, что ты… привязан… к главе клана Вэй, и я знаю, что ты знаком с ним лучше, чем со многими другими, но ты должен признать, что ты не знаешь его, или главу ордена Цзян, достаточно хорошо, чтобы знать, что может происходить между ними вне публики, – Сичэнь вздыхает, а затем продолжает: – Я знаю, что ты не любишь слушать сплетни, и я знаю, что ты вряд ли уделял много внимания тому, что говорят некоторые люди, – но широко распространено мнение, что покойный глава ордена Цзян предпочитал главу клана Вэй своему собственному сыну. То, что мы узнали сегодня, похоже, подтверждает это. Если Цзян Фэнмянь научил главу клана Вэй делать Колокольчик Ясности, – научил его особой технике совершенствования Юньмэн Цзян, – но не научил главу ордена Цзян… они оба могут чувствовать, что глава клана Вэй обязан главе ордена Цзян хотя бы тем, что колокольчик будет принадлежать ордену Цзян.       – Если отец главы ордена Цзян думал, что глава клана Вэй стал бы лучшим лидером Юньмэн Цзян, он должен был сделать его наследником вместо этого человека, – вырывается прежде, чем он успевает сдержаться.       Сичэнь застывает. А затем смотрит на него с разочарованным выражением лица.       – Я действительно думаю, что ты слишком предвзято относишься к главе ордена Цзян, – говорит его брат после долгой паузы. – Я знаю, что его характер может быть… сложным, но не только наш дядя думает о нём хорошо. Он очень трудолюбив и очень добр под своей вспыльчивостью, и, в отличие от многих других, с ним у меня никогда не было неприятного опыта общения. Возможно, я не всегда уважал его так, как сейчас, – у него есть свои слабости, как и у каждого из нас, – но я никогда не понимал, почему ты его так сильно не любишь.       – Он поощрял главу клана Вэй в демоническом развитии, – немедленно отвечает он.       Повисает пауза, после которой Сичэнь говорит:       – Они только что потеряли всё. Я не думаю, что ты полностью понимаешь, что это такое, Ванцзи... – его брат делает глубокий вдох. – Это не значит, что у нас не было собственного опыта личных потерь, или что то, что произошло здесь от рук Вэней, было ничем, но ни один орден не потерял столько, сколько потерял Юньмэн Цзян. Вэни убили всех, не только заклинателей: слуг, целителей, ремесленников, торговцев, женщин, детей… и, в то время как у меня был шанс сбежать с нашими тайными знаниями, никто из Юньмэн Цзян этого сделать не смог. Их артефакты, их библиотека – всё это было либо отобрано и осквернено, либо уничтожено. Глава ордена Цзян пережил гораздо более трудные времена, поднимая Юньмэн Цзян из пепла огня Вэней, чем когда-либо приходилось переживать мне, но он справился с этим, и с гораздо большим достоинством и честностью... – Сичэнь отводит глаза, всего на мгновение, прежде чем устремить на него удивительно строгий взгляд. – Я не могу винить главу ордена Цзян за гнев, который он может испытывать к главе клана Вэй – даже если в то время он не понимал мерзости, которую совершал этот человек, развивая демоническое совершенствование, и позволял ему или даже поощрял его в этом поиске силы, которую они могли бы использовать против своих врагов. Всё это в прошлом, и всё это объяснимо. Что же касается настоящего, то в это самое трудное время, с которым может столкнуться глава ордена, он был брошен тем, на кого, как он думал, всегда сможет положиться, а затем он обнаружил, что этот человек имеет доступ к тайным знаниям его ордена, – знаниям, которых у него самого нет… я не знаю, смог бы я вынести такое предательство на его месте.       Предательство… Это было предательство? Он не задумывался об этом. Всё, о чём он думал, это то, что глава клана Вэй настолько превосходит Цзян Ваньиня во всех аспектах, что для него имеет смысл оставить человека, сковывающего его, привязывающего его к роли главного ученика, тогда как такому талантливому гению гораздо больше подошла бы роль главы ордена.       – Я думаю, что глава клана Вэй эгоистичен, я всегда так думал, – добавляет Сичэнь. – Обычно я бы не стал этого говорить, но, думаю, ты должен это услышать, Ванцзи. Я не отрицаю его талантливости или его хороших качеств, но он очень умён и знает это, и этот ум, к сожалению, не включает в себя знание последствий. Я думаю, ты винишь главу ордена Цзян в том, в чём ты должен, вместо этого, винить главу клана Вэй. Глава ордена Цзян, несмотря на то, что он, возможно, позволил главе клана Вэй свободно развивать своё неправедное совершенствование, сам не является демоническим заклинателем, и несмотря на то, что он, возможно, позволял этому человеку слишком многое в прошлом, он – единственный из нас, кто когда-либо был в состоянии придумать способ заставить главу клана Вэй повиноваться в вопросе о Тигриной Печати Преисподней. ​​Мы оба теперь знаем, что это такое… подобная вещь не должна существовать в этом мире. Это отвратительно.       Отчаянно пытаясь найти способ защитить главу клана Вэй, даже когда сомнения терзают его собственный разум, он выпаливает:       – А что насчет остатков Вэней? Ты осуждаешь его за то, что он спас их от неминуемой, недостойной, мучительной смерти?       – Нет, конечно, нет, – Сичэнь вздыхает. – То, что Ланьлин Цзинь сделал с ними, было возмутительно… Но я действительно осуждаю его за то, как он подошёл к решению этого вопроса. Он упрям ​​и своеволен, ​​и не способен склонить голову, чтобы попросить о помощи или признать свою неправоту. Дагэ и я очень усердно работали над тем, чтобы найти способ спасти остатки Вэней, без разжигания притворно-праведного возмущения этих… я имею в виду, не оскорбляя остальные ордена и кланы, и я действительно верю, что мы смогли добиться прогресса… но, возможно, недостаточного прогресса, учитывая судьбу того, кто стал Призрачным Генералом. Цзинь Гуаншань… Ну, не суть. Если бы глава клана Вэй просто пришёл к любому из нас или, как я полагаю, хотя бы к главе ордена Цзян, склонив голову, помня о своём статусе, прося о помощи, когда он решил освободить этих бедных людей, вместо того, чтобы прятаться в Могильных Курганах, самом ужасном из всех осквернённых мест, и ставить себя выше любых норм и законов, осуждая нас всех на одном дыхании, тогда мы бы выступили в его защиту и, возможно, смогли бы преодолеть влияние другой стороны и заставить их решить этот вопрос… но глава клана Вэй высокомерен, бесконечно высокомерен и самонадеян и… – Сичэнь делает долгий, опустошённый выдох. – Мне жаль, Ванцзи, мой разум встревожен.       Ему удаётся подавить желание защитить главу клана Вэй достаточно, чтобы кивнуть. Его собственный разум встревожен тем же самым. Тигриная Печать Преисподней должна быть уничтожена, металл должен быть очищен. Маловероятно, что фрагменты душ, запертые внутри него, когда-либо смогут найти свои остальные части, когда-либо смогут снова стать целыми, чтобы снова войти в цикл реинкарнации, но как только они освободятся, они должны будут рассеяться, вместо того чтобы быть запертыми в ловушке своих вечных мук.       Трудно не винить главу клана Вэй за то, что он взял металл и сделал из него такую ​​вещь вместо того, чтобы попытаться очистить его и освободить запертые в нём души, как и должен был поступить заклинатель на его месте. Если его подозрения верны, он может понять, почему этот человек хотел воспользоваться такой силой, но это всё равно заставляет его желудок сжиматься.       Ты можешь понять, почему глава клана Вэй хотел воспользоваться такой силой, но не можешь понять, почему этого хотел глава ордена Цзян, говорит голос Сичэня в его голове. У обоих были весомые причины сделать тот выбор, который они сделали, но одного ты оправдываешь, а другого обвиняешь.       Это звучит как справедливое замечание, но ему не нравится слышать это, поэтому он игнорирует этот голос.       Они некоторое время сидят в тишине, прежде чем Сичэнь нарушает её:       – Я скажу дяде, что ты ворвался в комнату главы ордена Цзян без стука, но это всё, что я скажу, и я не признаюсь о том, что ты рассказал мне, кому-либо ещё. Как я уже сказал, глава ордена Цзян очень скромен, и такие сведения, если они станут общеизвестны, сильно его смутят. Всё, что нужно знать окружающим, – это то, что ты настаивал на своей вине, и что мы прекратили это дело. Наказания не будет, если только глава ордена Цзян сам не будет настаивать на нём, потому что если мы накажем тебя, то любопытные глаза и умы пожелают узнать, за что мы тебя наказываем, и это может привести к домыслам, которые ещё больше смутят главу ордена Цзян. Всё это придётся выдать за недоразумение, совершенно безобидное. Ты согласен?       Он согласен. Что бы он ни думал о Цзян Ваньине, в этой ситуации был виноват он сам, и ему не нравится идея, что люди будут предполагать о том, что произошло. Чем скорее все вокруг забудут, что ему удалось оскорбить Цзян Ваньиня, тем лучше.       Проблема с возвращением Сичэня к этой теме в том, что это напоминает ему… виноватая тяжесть его левого рукава, кажется, становится ещё тяжелее.       – Я не должен был врываться в его комнату, – повторяет он, как себе, так и своему брату. Он начал чувствовать себя спокойнее, по крайней мере, в том, что касается этого. Теперь его спокойствие начинает колебаться.       – Нет, – говорит Сичэнь. – Тебе действительно не следовало этого делать, – другой мужчина вздыхает, после чего добавляет: – Быть ​​Ланем значит жить проклятой жизнью. Помни, что символизирует твоя налобная лента, – при этих словах его брат поднимает руку и проводит пальцем по ленте, пересекающей его собственный лоб. – Я расскажу дяде, о чём мы договорились, – боюсь, он захочет прочитать тебе лекцию по этому поводу, – а затем я пойду и попытаюсь уладить всё с главой ордена Цзян. Поддержка Пристани Лотоса слишком важна в это время, чтобы позволить этому инциденту создать дистанцию ​​между нашими орденами.       Это больше похоже на скучную политику, в которую его брат, похоже, постоянно вовлечён в эти дни. У него никогда не было достаточно терпения для этого, но любое терпение, которое у него обычно было, теперь полностью рассеялось. Ему нужен момент покоя. Ему нужно уединение. Ему нужно быть подальше от любопытных глаз.       Он удерживает себя от прикосновения к рукаву.       Его брат был прав – его дядя читает ему лекции всю дорогу до цзинши. Он едва слушает. Это не упрямство с его стороны – он просто тратит всю свою сосредоточенность на попытки сохранять вид, будто всё в порядке.       Это одновременно слишком рано и недостаточно быстро, когда дверь закрывается за ним, отделяя его от внешнего мира. Не задумываясь, он инстинктивно активирует запирающие печати. ​​Ему нужно уединение. Он...       Он один. Нет любопытных глаз. Нет осуждения.       Его рука тянется к цянькуню в левом рукаве, извлекая постыдный предмет.       Он не должен был его брать. Он не знает, почему он его взял. Он не собирался брать его… но он увидел его, когда завернул за угол, спасаясь от ярости Цзян Ваньиня, и, прежде чем он успел подумать, он поддел его ступнёй, подкинув в воздух, и схватил, засунув в рукав на бегу.       По крайней мере, никто не видел, как он это сделал, или, по крайней мере, он почти уверен, что никто не видел. Если бы оказалось иначе, он бы умер от стыда.       Эта вещь тяжёлая в его руке, что неудивительно, учитывая нанесённый ею ущерб. Он рад, что глава орден Цзян так плохо прицелился; если бы его поразил этот предмет, брошенный с такой силой, он бы сломал ему кости.       Его взгляд прослеживает линии вещи, тонкую резьбу, царапины, которые остались на ней после броска в стену.       Блестящие следы масла, пачкающие его пальцы.       Этот предмет побывал внутри тела Цзян Ваньиня.       Он вздрагивает и тянется свободной рукой к передней части своих одежд, пытаясь успокоить эрекцию, которую он очень хотел бы не иметь. Прежде она немного смягчилась, но теперь возвращается к той же твёрдости, как и до того, как он был вынужден слушать болтовню Сичэня. Он думает о том, что каким-то образом ему удалось сдержать своё тело, двигаться так, что никто не заметил этого раньше, когда это было в самом худшем состоянии… Такое чувство, будто он избежал наказания за что-то, чего не должен был делать.       Было ошеломляюще видеть Цзян Ваньиня таким. Это потрясло его. Оглушило.       Он разрывался между тремя одинаково сильными желаниями: бегство, выкрикивание извинений и попытка рассмотреть получше. Сначала он не был уверен, что именно делает глава ордена Цзян, – угол, под которым он видел тело другого мужчины, скрывал предмет за одной из его длинных, красивых ног, но затем эрекция, положение руки, застывшей возле входа в его тело, проблеск зелёного нефрита…       Он хотел подойти поближе, схватить этого человека за эти прекрасные ноги, притянуть его ближе и раздвинуть их, чтобы лучше рассмотреть, чтобы увидеть и понять необычную вещь, которую он увидел. Затем глава ордена Цзян вытащил предмет из своего тела и швырнул его в него, и очевидное понимание пришло к нему.       Он знает о таких предметах. Он знает о том, что мужчины могут быть вместе таким образом. Подобное знание – печальный итог проведения любого времени в любом месте, в котором также находится Не Хуайсан; в конце концов, этот человек совершенно бесстыден, и бывали времена, когда его собственное любопытство заставляло его останавливаться, слушать, делать что угодно, кроме того, что он должен был – конфисковать и уничтожить непристойный материал и назначить наказание его распространителю и любому, кто смотрел на него или слушал его содержание, в зависимости от его характера.       Он не знал, что Цзян Ваньинь может возлечь с мужчиной.       Он не знал, что при виде влажного, красного, опухшего местечка Цзян Ваньиня, открывшегося его глазам, когда мужчина перевернулся и отчаянно потянулся за своей одеждой, он захочет наклониться вперёд и прижаться к нему ртом там. Захочет проверить, сможет ли он просунуть свой язык в это тёмное пространство, обнаружившееся в центре надутой плоти. Захочет попробовать на вкус…       Эрекция, скрытая его одеждой, пульсирует при этой мысли.       Постыдно, что он осознал всю степень страдания другого мужчины только тогда, когда его взгляд больше не мог видеть это эротичное стройное тело обнажённым. Прекрасно, тело Цзян Ваньиня прекрасно. Эта красота была омрачена только жестокими шрамами на его груди. Дисциплинарный кнут… Что он мог сделать, чтобы заслужить такое наказание?       Он отбрасывает эту мысль, пытается отстраниться от воспоминания о том моменте, когда он встретился с глазами Цзян Ваньиня и увидел в них опустошение. Воспоминание сопротивляется. Чувство вины грызёт его…       Он не совсем понимает, почему именно опустошение. Смущение, стыд, гнев – это более уместные реакции на его проступок, но реакция Цзян Ваньиня кажется преувеличенной, более сильной, чем того требует ситуация… но затем он вспоминает, как Сичэнь сказал, что этот человек скромен, возможно, в этом и есть проблема. Скромный человек, вероятно, не хочет, чтобы его застали за тем, как он ублажает себя каменным фаллосом.       И снова его эрекция пульсирует. Часть его хотела бы, чтобы Цзян Ваньинь не заметил его присутствия, чтобы он продолжил заниматься этим, пока он сам мог бы наблюдать.       Эта вещь, этот предмет… его рука сжимает его как следует, измеряя ширину фаллоса. Она у́же, чем ширина его собственного. Ощущался бы более толстый член лучше? Доставил бы больше удовольствия?       Он увидел лицо Цзян Ваньиня всего на мгновение, прежде чем другой мужчина осознал его вторжение. Он был прекрасен: губы прикушены, глаза закрыты, суровое, хмурое выражение лица смягчилось, превратившись во что-то другое.       Блеск масла продолжает привлекать его внимание. В его распределении по длине ствола и основанию есть промежуток, сухая область. Тело фаллоса побывало внутри тела Цзян Ваньиня, а основание держали в масляных пальцах. Это позволяет ему понять, насколько глубоко Цзян Ваньинь ввёл это внутрь себя.       Странно. Он хочет приставить этот предмет к своей эрекции и измерить гостеприимную глубину тела Цзян Ваньиня. Он думает, что Цзян Ваньинь, вероятно, смог бы принять его до самого корня.       Это тёмное местечко, эта припухшая плоть, блестело от масла. Его рот наполняется слюной от образов из его воспоминаний.       Масло на фаллосе… Он хочет лизнуть его. Он хочет прикоснуться к нему ртом. Он хочет узнать вкус Цзян Ваньиня с помощью этой каменной подделки.       Его эрекция пульсирует.       Эта вещь грязная, напоминает он себе. Её швырнули в стену, она лежала на полу, он пнул её носком своего собственного ботинка… И всё же он хочет прикоснуться к этому ртом.       Тело Цзян Ваньиня внутри, вероятно, очень тёплое, тугое и влажное от масла. Его ноги такие красивые, такие длинные, такие стройные, но сильные. Его соски были почти такими же красными, как и та гостеприимная часть его тела. Его шея длинная. Его лицо очень привлекательно.       Он хочет прикоснуться своим ртом…       Пошатываясь, он идёт к своему кувшину с водой, хватает ткань и смачивает её, оттирая фаллос дрожащими руками. Если он сможет просто смыть остатки вкуса Цзян Ваньиня, то он перестанет желать прикоснуться к этому ртом. Он не хочет…       Он не хочет этого. Он не понимает этого. Как он может этого хотеть? Тот, кого он любит, – это глава клана Вэй.       Его эрекция игнорирует его аргументы. Он, с другой стороны, всё больше не может игнорировать её.       Если он потрогает себя, если он избавится от возбуждения… прекратится ли это безумие?       Он не может этого вынести.       Фаллос скачет по полу, когда он роняет его, а затем той же рукой, которая только что его касалась, проникает под свою одежду и движется вниз, по передней части штанов, хватаясь за твёрдость внутри. Да, мой член толще, думает какая-то глупая часть него, в то время как остальное занято удовольствием, тугостью его хватки, натёртой пухлостью дырки Цзян Ваньиня, мыслью о длинных, стройных ногах, сжимающихся вокруг его талии.       Удовольствие, он хочет удовольствия, он гонится за удовольствием, он хочет увидеть, как Цзян Ваньинь откидывает голову назад от удовольствия.       Он дрочит, быстро, сжимает себя грубо и крепко.       Он пытается думать о главе ордена Вэй.       Он думает о главе ордена Цзян, лежащем под ним, прижатом им, пронзённом им; его тело распахнуто ему навстречу, его тело готово быть тронутым, быть опробованным на вкус, быть поглощённым.       Его оргазм приходит быстро.       Стыд приходит вслед за ним.       Он не понимает, он любит главу клана Вэй, как он мог заниматься этим, думая о главе ордена Цзян?       На мгновение он размышляет о том, чтобы пойти к холодному источнику, чтобы проверить, сможет ли это охладить и его тело, и его голову, прежде чем отвергнуть эту идею. Он быстро снимает с себя одежду, вытирает семя с тела, затем снова одевается в чистый наряд. Его взгляд устремляется на Ванцзи, и на мгновение он обдумывает идею сыграть Песнь Очищения, прежде чем отвергнуть и эту мысль. Он чувствует запах собственного семени. Он хочет быть где-то в другом месте, снаружи, подальше от воспоминаний о своём постыдном поступке.       Прогулка под лунным светом, в одиночестве, звучит лучше всего, звучит как способ, которым он может собраться с мыслями или, по крайней мере, отбросить те, о которых он не хочет думать. Прежде чем уйти, он заставляет себя подойти к фаллосу, поднять его с пола и убрать в тайник, который он прячет под половицами. Он не хочет даже признавать существование этого предмета прямо сейчас. Это должно оставаться вне поля его зрения и вне его разума.       У него нет какой-то определённой цели, но, разумеется, в конечном итоге он всё равно направляется в сторону кроличьей поляны; его шаги становятся увереннее, когда он понимает, что его тело выбрало это место в качестве своей цели. Каждый раз, когда он видит кроликов, он вспоминает главу клана Вэй… наверняка, если он увидит их сейчас, это сможет рассеять его замешательство, его странные мысли, его странные импульсы. Он Лань, а Лань может любить только один раз…       Луна так красива этой ночью, что, когда его ноги ступают на поляну, он обнаруживает, что поворачивает голову к небу, чтобы как следует её рассмотреть. Спокойная и холодная… хотел бы он иметь хоть немного её отстранённой безмятежности…       Импульс тёмной энергии прямо позади него заставляет его вздрогнуть. Что-то беззвучно приближается к нему. Он поворачивается ровно в тот момент, когда на него обрушивается тяжесть, от которой исходит обиженная энергия, тёмная и угрожающая, почти тошнотворная в своей интенсивности. Его шею обхватывают чьи-то руки.       Он смотрит вверх на знакомое лицо, испорченное тёмным, знакомым синяком. Однако выражение на этом лице… оно не похоже на то, что он когда-либо видел раньше.       Вэй Ин?       Тёмные миазмы клубятся из тела мужчины, убийственное намерение исходит изнутри него; энергия возмущения сильная, почти обжигающая, так близко… сильнее всего ощущающаяся от правой руки мужчины.       Он слышит слова. Сначала они не имеют смысла. Цзян Чэн?..       Он думает, что говорит что-то, думает, что спрашивает другого мужчину, что тот делает, но слова выходят сдавленными, и его голова снова наполняется, снова ощущается раздутой и тяжёлой. Вэй Ин пытается убить его…       Вспышки света мелькают перед его глазами, когда его бьют головой о землю. Он пытается сосредоточиться, пытается понять, что происходит, почему тёмная энергия, кажется, сильнее всего чувствуется из руки этого человека, а не из всего остального тела, не из его головы, не из его сердца или нижнего даньтяня. Может ли это быть?..       – Это на тебя не похоже, – умудряется сказать он, всё больше убеждаясь, что да, это Печать. Это Печать...       – Я думал, что пытаться украсть чужого возлюбленного на тебя не похоже, но вот мы здесь, – он слышит слова, которые на мгновение кажутся бессмысленными, прежде чем внезапно становятся понятными. Возлюбленный. Цзян Ваньинь. Цзян Ваньинь, который может возлечь с мужчиной… Он не слышит остального; его тело, его разум – всё в нём сопротивляется этому. Он не хочет этого слышать. Он не…       Собравшись с силами, он сбрасывает с себя главу клана Вэй, переворачивается и прижимает другого мужчину к земле. Есть ли это где-то ещё, лежат ли половинки по отдельности… он ощупывает тело главы клана Вэй, ощущая энергию обиды, но ничего не находя, ничего, пока не тянется к цянькуню в правом рукаве. Это почти обжигает, когда он засовывает туда руку, ощупывает, а затем хватает мешочки, излучающие обиженную энергию. В тот момент, когда они оказываются в его руке, он вскакивает и отходит от другого человека, увеличивая расстояние между ними.       По мере того, как он отдаляется от главы клана Вэй, энергия возмущения исчезает из мешочков, которые он держит, пока она не становится едва заметной, не более чем зловещим гулом, вместо тёмного и всепожирающего огня, которым она была несколько мгновений назад.       Он чувствует себя плохо. Он чувствует, что сходит с ума. Он не может перестать трястись.       Глава клана Вэй осторожно садится, снова выглядя как глава клана Вэй, а не как тот демон, который напал на него.       – Ты ведь не пытался изнасиловать Цзян Чэна, не так ли? – спрашивает другой мужчина, и эти слова пронизывают его, разбивая вдребезги его сердце.       – Изнасиловать... – как глава клана Вэй мог так о нём думать? – Нет! – кричит он. – Я не пытался изнасиловать Цзян Ваньиня! Я... – а затем в его голове всплывает воспоминание о том, что он сделал, ворвавшись вот так в чужие покои, пока Цзян Ваньинь удовлетворял себя, а затем то, что он сделал после этого. Он не может смотреть в глаза главе клана Вэй. Он говорит что-то о том, что вошёл в комнату этого человека без стука, о том, что глава ордена Цзян был уязвим, но что он не пытался его изнасиловать. Изнасилование…       Он не знает, сможет ли он вынести даже мысль об этом.       – Я был так уверен, что ты возложил на него свои руки, – вздыхает глава клана Вэй, звуча смиренно. Мгновение спустя другой мужчина начинает смеяться. Ещё одно мгновение спустя смех меняется, становится всё более истеричным, а затем превращается в слёзы.       Этот человек лежит на земле и плачет, и он не знает, что делать. Что он должен...       Сейчас не время для его разбитого сердца. Тяжесть мешочков в его руке – более чем достаточное подтверждение этого. Он осторожно подходит к главе клана Вэй, опасаясь, что приближение к нему Печати снова сведёт другого мужчину с ума. Он хочет что-то сказать об этом, упомянуть сундук своей матери, но вместо этого из него вырывается:       – Цзян Ваньинь – твой возлюбленный? – забавно, ведь это именно тот вопрос, на который он не хочет знать ответа.       – Он был им, – слышит он, а затем: – Он был им, пока я всё не разрушил...       О. Он что-то говорит, даже не уверенный в том, что именно говорит. Он хочет, чтобы глава клана Вэй почувствовал себя лучше, он хочет утешить этого мужчину, но в то же время он хочет уйти от него как можно дальше. Тигриная Печать Преисподней… ему нужно запереть её в сундуке своей матери. Ему нужно… Только когда другой мужчина умоляет его остаться, он понимает, что предложил послушать, как его любимый человек рассказывает о своём возлюбленном.       По крайней мере, теперь глава клана Вэй признаёт, что был неправ, когда решил создать Тигриную Печать Преисподней. По крайней мере… чувствуя, как его собственные слова доносятся словно откуда-то очень далеко, он обнаруживает, что его подозрения выскальзывают из него, и это ощущается так освобождающе – высказать это, выпустить это, узнать раз и навсегда, сходит ли он с ума или этот синяк действительно означает то, что он думает.       То, как глава клана Вэй говорит:       – Откуда ты знаешь? – и ах, он действительно был прав. Он не ощущает чувства победы в том, чтобы быть правым.       Он объясняет свои мысли, и на мгновение он собирается остановиться на этом, на простом знании, что у главы клана Вэй больше нет золотого ядра и что он полагается на демоническое совершенствование как на единственный источник силы, но потом… раз уж всё зашло так далеко, то почему бы не высказать всё. Пожалуйста, дайте ему какую-то ещё причину презирать Цзян Ваньиня, кроме ревности.       Ревновал ли он? Он не уверен. Внезапно он сталкивается с воспоминанием о том, как он осознал, что единственное, что могло отвлечь прекрасные глаза главы клана Вэй от него, – это красивая, стройная фигура того мужчины.       Он просит главу клана Вэй прояснить этот вопрос, рассказать ему, находится ли его золотое ядро ​в Цзян Ваньине, как он подозревает, – подозрение, которое может оказаться не более чем его собственными отчаянными попытками найти причину ненавидеть этого человека.       – Нет! – и на мгновение он не знает, что чувствовать. Отчасти вину за то, что он настолько исказил образ настоящего Цзян Ваньиня в своём разуме… но затем он узнаёт, что золотое ядро ​​главы клана Вэй действительно находится внутри Цзян Ваньиня, но, вопреки его подозрениям, другой мужчина не знает об этом факте. Как? Как он может не знать?       Вначале ему приходится выслушать рассказ главы клана Вэй об их отношениях, прежде чем он узнаёт ответ на вопрос «как», и когда он это узнаёт...       …ну, даже без этого конкретного знания ему есть о чём поразмышлять. Много о чём, на самом деле. Это история, которая не показывает главу клана Вэй в хорошем свете. Это история соблазнения, история о человеке, который ввёл в заблуждение своего возлюбленного и себя самого относительно природы их отношений, история обиды, история самоосуждения, сожаления и пренебрежения, и он не знает, как много в этом правды, но если реальность хоть немного похожа на рассказ главы клана Вэй, то он не знает, что думать. Вэй Ин, который раскрывается в этой истории, – это не Вэй Ин из его собственных тайных, идеалистических фантазий. Это высокомерный, глупый юноша, который воспринимал своего возлюбленного как нечто само собой разумеющееся и нарушал обещания, даже не задумываясь о том, что он делает.       Возможно, он был расстроен отказами своего возлюбленного, возможно, у него были причины притворяться, что их отношения не были такими серьёзными, какими они были на самом деле, возможно, они оба были молодыми, молодыми и ранеными, и обозлёнными, и скорбящими после того, как Вэни уничтожили Пристань Лотоса и Юньмэн Цзян, но если только глава клана Вэй не сильно искажает факты, он не может не думать, что этот человек был несправедлив по отношению к главе ордена Цзян в том, как он построил их отношения. Он не может не думать, что у главы ордена Цзян была настоящая причина обижаться и злиться на него всё это время.       Но всё это – ничто, совсем ничто по сравнению с историей, которую рассказывает ему глава клана Вэй о том, как Цзян Ваньинь получил новое золотое ядро.       И это...       Он не уверен, как ему удаётся сохранять самообладание. Он не уверен, как ему удаётся оставаться спокойным, когда он прощается с главой клана Вэй, обещая, что он запрёт Тигриную Печать Преисподней. Он не уверен, как ему удаётся пообещать позавтракать с этим человеком утром, чтобы обсудить дела подробнее, когда они оба получат шанс отдохнуть и прояснить свои головы. Он даже не уверен, как ему удаётся добраться до ханьши, до комнат своего брата, до места, где находится сундук.       Тем не менее, он это делает. Сичэнь впускает его с серьёзным лицом, говорит что-то о необходимости обсудить, что именно случилось между ним и главой ордена Цзян, но он отмахивается от этого, показывая мешочки и требуя открыть сундук их матери. Его брат замолкает, но также уходит с дороги и позволяет ему подойти к сундуку, чтобы открыть его, открыть ту сторону, которую его мать настроила на ограниченный доступ только для него незадолго до своей смерти. Внутри есть вещи… он не думает о них, не признаёт их существование, просто кладёт мешочки внутрь и закрывает всё за собой.       – Ванцзи, – слышит он позади себя.       Он не уверен, что может встретиться лицом к лицу с Сичэнем.       – Ванцзи, что не так?       Он почти смеётся. Сичэнь… у него нет другого доверенного лица. У него нет никого другого, кому он мог бы доверить это. Ему нужно довериться кому-то с этим. Ему нужна помощь. Он не понимает.       – Я влюблён в Вэй Ина, – говорит он после долгой паузы.       Повисает ещё одна пауза, а затем:       – Я знаю. Что-то произошло?       Да. Что-то произошло. Он не знает, с чего начать, и его рациональность подводит его, и стена, удерживающая слова, обрушивается в пыль у его ног, и всё выплескивается наружу:       – Я влюблён в Вэй Ина, но он был в отношениях с Цзян Ваньинем ещё до того, как они приехали сюда учиться… и я солгал, он не просто был раздет, он ублажал себя… и я хотел прикоснуться… и я не понимаю, почему я хотел прикоснуться, ведь я люблю Вэй Ина, но теперь я думаю, что не понимаю любви, и я хотел бы, чтобы кто-нибудь объяснил мне это, потому что это бессмысленно… но я полагаю, что всё это на самом деле не имеет значения, потому что… – у него перехватывает дыхание, слова застревают у него в горле, он дрожит. Его лицо мокрое. Он чувствует себя так, словно умирает. – Сичэнь, я не знаю, что делать. Я обнаружил, что Вэй Ин совершил тайное злодеяние против Цзян Ваньиня.