Такое чувство, что таблетки убили во мне героя

В первый раз такое пришлось как-то почти что внезапно и вскользь, но с невероятно гадским неприятным чувством, которое оставило после себя первый след в этой истории, словно мокрым пальцем провели по стеклу. Тогда единственное, что чувствовалось, так это нестерпимый спазм одновременно в висках и под рёбрами, в опасной близости от лёгких, а потом и по всему телу, заставляя непроизвольно согнуться в три погибели от накатившей боли. В горле встал противный комок, дыхание участилось, отдавая пульсацией где-то у затылка, куда ночью ранее пришёлся чей-то удар. На лбу выступил холодный пот. Вот тебе и с добрым утром. Колени дрожали, а между лопаток пробежался неприятный холодок, словно где-то была незакрыта форточка. Его несколько раз вырвало желчью вперемешку с остатками вчерашнего виски, что литрами заливался в себя, и хрен знает чем ещё. В горле была настоящая агония, грудь сдавливал сильный кашель, а побелевшие костяшки с силой хватались за всё, до чего могли дотянуться. Мысли точно спутались в шерстяной клубок, не желая расплетаться ни под какими усилиями. Где-то с той стороны стены началось монотонное стучание. Опять. Кажется, только единственная мысль о вчерашних "успокаивающих" таблетках могла пробиться через всю эту непроглядную пучину. Мир, который ещё вчера был полностью соткан из адского пламени вперемешку с тонким запахом сигаретного дыма и тёмных улочек Бирмингема, этим утром потерял все краски. Неумолимо перехватило дыхание в очередном приступе лихорадочного кашля, являющего за собой тёмные пятна крови на белоснежном платке. Из глаз брызнули одинокие слёзы, припасённые на дне нижних век на случай ветра. Таблеток в его организме больше не было, они не должны были больше причинять боль. Но они, сука, подействовали ещё давно, но только не успокоили, а болезненно откинули назад к реальности, от которой Артур скрывался уже чёрт знает сколько за литрами спиртного и наркотическими снами. Наверное, с окончания войны скрывался точно.

***

Глухими и беззубыми вечерами, Томми признавался ему, что в черноте каждой ночи за стенкой стучат лопаты. Томми рассказывал, а Артур как обычно делал вид, что не сталкивался с подобным никогда с тех времён, когда они закрыли дверь за войной, вернувшись домой. Но это было только гадкое притворство, иначе в его бы кармане не лежало тех самых таблеток. Он тонет в чёрной крови, темнота поглощает его полностью, калечит душу и разрывает лёгкие в судорожных вздохах. На лице глубоко ложатся трещины, словно уронили фарфоровую куклу. Из трещин течёт чёрная жидкость, а с другой стороны фарфора слышны лопаты... Появляются новые трещины, а крови меньше не становится. Он застрял в этом аду на долго, от лопат нигде не спрятаться. Но ведь их нет на самом деле, да? Уже нет... но против их адского присутствия бессильны даже таблетки. Артур слышал эти чёртовы лопаты даже при свете дня. Даже в неугомонной толпе, где ото всюду слышатся звуки мирной гражданской жизни, а не выстрелы, он слышит стук. Тоже ото всюду. И тоже, как и Томми, ждёт наступления рассвета, который, как кажется, единственный может спасти от кровавого кошмара. Но солнца не будет, Артур давно не верит в лучшее. И сейчас лучшим оказывается всеми силами скрывать свою слабость и нечеловеческий страх перед этими ужасающими постукиваниями словно с другой стороны этого грешного мира. Штукатурка сыпится со стен, но Артур уже даже не поворачивается на шум. Лопат нет. – Это не нормально, слышишь? Их нет. Война закончилась. Нет, он не слышит, ведь снова напивается до безрассудства. Тогда на душе становится чуточку менее отвратительно. Лопаты далеко, пока что можно не бояться и жить без рассвета. В голове ничего, воспалённое сознание окутывает плотная дымка тумана с горьковатым привкусом дорогого виски на языке. Адреналин бушует в крови, кажется, что чувства чуть обостряются из-за таблеток, и лопаты начинают стучать чуть громче. Но это ведь ничего, да? Но он ломается на моменте, когда в яркие краски очередной ночи вступают наркотики. Покалывание в кончиках пальцев стремительными импульсами разносится и бьёт по всему телу, сотрясая его в бредовых фантазиях и несуществующей картинке мира. Яркой картинке. Эйфория накатывает с новой силой, бьёт по вискам и прожигает огненное тепло под рёбрами. Всё это было похоже на весенний сон в фиолетовой дымке, настолько всё было нереальным. Но за всё приходится платить, и за краски – особенно. Артур, моги он сейчас думать, был бы почти полностью уверен в том, что это из-за таблеток. Тех, что вроде успокаивают, но лишь раздражают картинку перед глазами, превращая ярко-красные тона в серую тоску за окном. Его неоднократно рвёт, даже когда в желудке уже давно ничего не остаётся. Надо же понимать, что мешать таблетки с алкоголем и наркотиками нельзя. Что наркотики вообще нельзя, даже такие. Еле как, на негнущихся ногах и дрожью во всём бренном теле, поднимаясь, он смотрит в зеркало и не видит там того, кого видел буквально час назад. От дерзкого, пьяного и немного безумного, в глазах других людей, Артура Шелби, не остаётся ничего. Он до сих пор в чьей-то крови, с порезами от стекла на руках, с бешенно раскрытыми глазами и лихорадочным взглядом, но это не он и не здесь. Настоящий Артур Шелби сжимается в один сплачённый комок страха и ужаса, когда слышит, что лопаты снова здесь и теперь не прячутся, ведь действуют таблетки. Таблетки убивают в нём бесстрашного героя, безжалостного и жестокого, каким бы его хотели видеть, ведь война закончилась. Зеркало разбивается в дребезги, (ведь их это приманивает) но из-за непродуманно запущенной траектории полёта, в ту же секунду со звоном окрапляет пол кровью. Чёрной. – Томми это не понравится. Таблетки делают только хуже... надо только дождаться рассвета, и тогда он поймёт... Лопат нет. Артур вжимается в уголок, подтягивая колени к рвано взыдающейся в каждом вздохе груди. Над головой раздаются удары лопат, со стены сыпется штукатурка и вот-вот появятся трещины. Он заходится в рыданиях, содрагаясь всем телом от каждого своего всхлипа. Слёзы были тоже чёрными, как и кровь. Но это не страшно, его глаза уже давно выцвели, главное, чтоб наступил рассвет. Чтоб лопаты стихли.

***

Артур ненавидит эти таблетки, а ещё больше – мешать их с наркотиками для искажения реальности. Отправной точкой после последних встаёт призывно висящая петля на шее. Звон в ушах в тот раз сопровождался болью в грудной клетке и огнём вокруг горла. Казалось, что лёгкие сейчас взорвутся, из трещин шла чёрная кровь. Ещё немного и всё закончится. Но... разве Томми не говорил, что оружие, в отличие от удавки, сработает наверняка? Бред. Но верёвка в очередной раз рвётся от своей ветхости и явно не такого использования, для какого задумывалось. Лирический герой внутри Артура не умирает, а лишь скручивается в тщетных попытках исчезнуть. Точно павший ангел он лежит, распластавшись на холодном и мокром полу в каком-то из не очень обитаемых зданий. К вискам прилила кровь, в которой на этот раз, кажется, процент содержания спирта выше, чем процент содержания самой крови. Голова не трезвеет, лишь болезненно ноет, как бы намекая, что его страдания на этой земле ещё не окончены. Если в этот момент где-то и стучат лопаты, то ему уже всё равно. Таблетки превращают всё в серую дорожную пыль перед глазами. Тогда-то в первый раз и пришла она. Та, которая до сих пор редкими вечерами отрывками всплывала в памяти. Артур ненавидел вспоминать о том дне. Его теперь мутит от блондинок с зелёными глазами и чёрной шляпой. Но её звали Агата, хоть она никогда не представлялась, но Артур это знал точно. Именно она в тот вечер привела его к себе домой, с чувством долга в спасении пропащих, отмыла, отогрела и даже выслушала спутанное повествование, постоянно прерывающееся жалкими всхлипами, о лопатах и таблетках. А Агата, кажется, была не особо удивлена происходящему, хоть и подобная первая встреча была при весьма не романтических обстоятельствах. Лирический герой ликовал, а Артур снова не знал что делать со своей жизнью. Он ведь не сумасшедший, верно?

***

Всё это послужило началом к новой главе в жизни Артура. Он особо не менялся, лопаты всё так же стучали по внутренней стороне черепа, а таблетки откидывали к насущному, к серому и унылому. То, о чём даже после тревожного наркотического сна не вспомнишь, ведь не захочешь потом ходить с подобными мыслями до гроба. Он приходил к ней обычно после заданий, весь в крови и с потухшими, выцвевшими глазами, которые после войны никогда больше не загорались живым азартом к жизни, только, разве что, безумием и страхом. А Агата вздыхала, принимала, ставила чайник и усаживала его на бортик ванной, копаясь в аптечке. Артур помнил хорошо, что от неё пахло ночью, пахло чем-то неземным и притягательным, сотканным из тонких запахов если не адского пламени, то чего-то сладкого и не родного. Но манящего до пелены перед глазами. Она аккуратно смывала кровь, бережно обрабатывала раны и в нежном жесте пропускала сквозь пальцы его волосы или невесомо касалась острой линии челюсти, когда ватой с перекисью смачивала рассечённую броовь. В этих прикосновениях он в единственный раз забывал о лопатах, о боли и страхе. У неё были нежные, тёплые руки и зелёный кошачий прищур. В этих руках он мог забыться хоть ненадолго, сбежав от кошмара, который преследовал его повсюду. И дыхание ночи, напоённое её спокойным дыханием, забиралось в душу не с целью доломать оставшиеся там осколки, а с простым желанием вылечить, согреть и понять. С ней спутанные и бессвязные мысли о дьявольских ночах исчезали, всё становилось таким спокойным и родным, что даже не верилось в происходящее. И Артур с нечеловеческой благодарностью, с таким иррациональным, в его случае, рвением к жизни, ловил и целовал эти руки, лучше которых его ничто не согревало. Он ценил всё это и боялся её потерять. Агата действовала лучше любого наркотика и несчитанного количество алкоголя. Она делала его серое и тоскливое пребывание на этой земле более чётким и осмысленным, словно никаких таблеток не существовало раньше. Словно война действительно осталась в прошлом, и тело теперь обжигало не адское пламя, а нежность её рук и красота ночного небосвода, что был виден из её окна в кухне. И пусть таблетки убивали его изнутри, рвали и ломали остатки искалеченной души, но она склеивала и забинтовывала. Так просто и без геройства. У неё был кошачий прищур, она видела и знала какого это, каждый день уходить от реальности. Она не давала тонуть в чёрной крови. Лопаты всё ещё стучали. Но уже далеко.

***

В какой-то день он проснулся от чего-то разбитым. На улице шёл дождь, а желудок снова скручивало от чёртовых таблеток, хоть Артур их давно уже не принимал. Колени всё так же тряслись, а взгляд на этот раз не мог не на секунду задержаться на чём-то одном. Странное чувство тогда прожигало изнутри, и дело даже не в лопатах за стенкой. Нет. Это было сродни, потеряй он что-то важное. Важное, с памятью о зелёных прищурах и чьих-то руках. Слишком странно. Всё утро он пытался вспомнить и не находил себе места. Стены давили, а лёгкие произвольно сжимались каждый раз при новом кусочке воспоминаний о недавних днях, а точнее ночах. Тогда Артур отправился бродить по городу на пару со своей головной болью и спазмами в пустом от таблеток желудке. Улицы казались незнакомыми, все до единой. Они закручивались, сходились и расходились, и только небосвод был его единственным проводником в необъяснимое путешествие. Артуру казалось, что он заблудился, когда сумерки начали сгущаться в воздухе. Где-то недалеко по ощущению была знакомая квартира, куда он и направился. Но никого там сегодня не оказалось. Как и на следующий день. Соседи не знали никакой Агаты, блондинки с зелёными глазами и чёрной шляпой. Даже Томми сказал, что никогда не слышал о такой девушке. Артур не верил. Он бродил с утра до вечера по городу, в толпе глазами ища её. Но её не было. Она не оставила о себе и своём уходе ничего. Лопаты всё ещё стучали. И рассвета не будет уже никогда.