В объятиях сумасшедшего

Дождь шел несколько дней. Мрачная погода, казалось, стала частью самой черной святыни, куда прибыла Нейра — убежище тьмы, смерти, пустоты. После долгих недель скитаний и испытаний, она стояла в каменном коридоре, перед дверью, которая должна была изменить ее жизнь. Астрид — лидер Темного Братства — ждала ее внизу, в главном зале. Первое знакомство с ней не было теплым. Астрид смотрела на нее с подозрением, будто оценивая, хватит ли духа у этой молодой девушки убивать по контракту. Но после первой удачно выполненной миссии сомнения исчезли. Нейра выполняла свою работу молча, точно. Без излишней жестокости, но и без колебаний. В ней была холодная решительность, странно сочетавшаяся с глубокой человечностью. Она познакомилась со всеми обитателями святыни. Везира, говорившего с сарказмом. Наазира, хваставшегося своим прошлым в Черном Марше. Бабета — та, кто выглядел как ребенок, но была старше всех здесь вместе взятых. Габриэла, Арнбьорн… Все имели свою историю, свои тени, свои грехи. Нейра не слишком к кому привязывалась. Она была новенькой — пришла, чтобы выжить, чтобы найти свой путь среди тех, кто уже давно его избрал. Прошло четыре месяца. Контракты, кровь, молчаливые ужины. И вот – прибытие Хранителя. Цицерон появился в святыне так, будто его сюда несли ураганы хаоса. Его карета с телом Матери Ночи прибыла ночью, и все убежище наполнилось его кровавыми шутками, смехом и… чем-то раздражающе нервным. – Цицерон! — выкрикнула Бабета, когда он появился в главном зале. – Хранитель вернулся! — Мать… Она, наконец, здесь! - прошептал он, став на колени перед черным саркофагом. Нейра впервые увидела его тогда. Тонкий, подвижный, почти мякотевший — он не казался опасным. Но что-то в его взгляде заставило ее остановиться. Те глаза — беспокойные, слишком бдительные. Цицерон не обратил на нее внимания. Впервые и не в последний раз. Первые дни он вообще не разговаривал с ней. Больше времени проводил у саркофага или в своей комнате. Иногда, в коридорах, он смеялся сам или тихонько бормотал. А иногда замолчал внезапно, и тогда его лицо становилось слишком серьезным, почти… страшным. Некоторые в братстве его презирали. Наазир считал его безумным уродом. Астрид – угрозой. Только у Бабета было какое-то свое детское тепло. Нейра… не знала, что думать. Она видела в нем что-то поглубже, но не понимала что. В нем жило что-то извитое, но… по-своему искреннее. Она не смеялась над его шалостями, не бросала взглядов презрения, не называла его "Диваком", как другие. Просто проходила мимо, кивала как каждому другому в Братстве. Однажды вечером она сидела в библиотеке. Случайно наткнулась на кожаную тетрадь, спрятанную между книгами о Даэдре. Он был старый, страницы — запятнанные чернилами, как чернила плакали на них. Это был дневник Цицерона. Записи фрагментированы, безумны. Только о Матери. О боли. О том, как у него болит, что она молчит. О том, что он слышит ее шепот. Что другие не понимают. Что Братство гниет. Что он должен что-то сделать. – Не твое, – раздался голос за ее спиной. Цицерон стоял в проходе, лицо его было без улыбки. Нейра резко обернулась. – Я… я просто нашла его. Это было… не специально. – Ты… не должна была читать. Это… Мои мысли. – Его голос вдруг стал хриплым. – Я ничего не… Он поднял руку – не агрессивно, скорее – чтобы прекратить оправдание. — Люди не должны знать, что происходит в моей голове! - гаркнул он на девушку И вышел из библиотеки, оставив ее одну из дневником в руках. В ту ночь он больше не появлялся на ужин. И уже на следующий день что-то сломалось. Святыня проснулась в хаосе - Астрид бесилась, кричала на всех, потому что кто-то уничтожил две комнаты, кто-то отвернул голову чучела тела, которое тренировали для боя. Кто даже ранил Везара. Все – за ночь. – Это был Цицерон, – гаркнула Астрид. — Бесовый шут решил играть в бога. Нейра ничего не сказала. Только взглянула на проход ведущий в его комнату. Но уже тогда она начала думать: что же на самом деле живет в сердце того человека? И почему, когда она читала его журнал, ей впервые стало по-настоящему жаль кого-нибудь из этого братства? Это было первое зерно. Темные, еще неизвестные — но они уже пустили корни

***

Приезд Хранителя перевернул жизнь Тёмного Братства с ног на голову. Уже с первых дней его присутствие принесло тревогу — словно гниль, что медленно расползается в глубинах давно не чищенного склепа. Астрид видела: с этим шутом что-то не так. Он проводил слишком много времени у саркофага Матери Ночи. И не просто проводил — он с ней говорил. Шёпотом. Часами. Иногда… смеялся. А иногда — плакал. Сначала это пугало даже Везара. Но потом все привыкли. Потому что, в конце концов, Цицерон есть Цицерон. Безумие — его второе имя. Но Астрид не могла с этим смириться. Однажды утром она позвала Нейру к себе. В комнате было тихо. Оттого — тревожнее. Астрид сидела за столом, сложив руки. Её взгляд — спокойный, но внутри напряжение. Как у капкана перед захлопыванием. — У меня есть задание для тебя, сестра, — произнесла она медленно, каждое слово — как перед ударом. — Что-то случилось? — Нейра приподняла брови. Астрид на секунду отвела глаза, выдохнула. — Это насчёт Цицерона. Он… что-то задумал. — Хранитель? Да он же просто… странный. — Именно так мы все и думали. Сначала. Но я видела, как он смотрит на саркофаг. Как гладит его… что-то шепчет Матери. Как втирает кровь в её каменную кожу. — То есть он её почитает? Это же его обязанность. — Это уже не похоже на почитание. Это — одержимость. — Астрид подалась ближе. Голос стал острее. — Я хочу, чтобы ты проследила за ним. Подслушала, что он говорит. Нужно где-то спрятаться. Тишина. Напряжение. — Ты должна забраться в саркофаг, пока он не пришёл. Нейра смотрит молча. — Ты сейчас серьёзно?.. — Абсолютно. Там ещё достаточно места, он не заметит. Услышишь всё, что он скажет. Поймёшь, что у него в голове. А потом… расскажешь мне. Как бы мерзко это ни звучало для Нейры, она понимала: если не она, то кто? Она могла спасти Братство от опасности. — Хорошо. Я это сделаю. Астрид просто кивает. — Поспеши, Нейра. Он может вернуться в любую минуту. *** Каменная крышка саркофага заскрежетала, тяжело сдвигаясь. Нейра затаила дыхание. В лицо ударил затхлый, сырой смрад — запах гниющей плоти, воска, пыли и смерти. Она не оглянулась. Просто медленно сползла внутрь — в тесное пространство рядом с телом Матери Ночи. Касание костей было ледяным, как снег. Пальцы дрогнули. По коже побежали мурашки. «Я реально это делаю?..» Саркофаг закрыли. Наступила тьма. Абсолютная. *** Шли минуты. Может, часы — время исчезло в этом гробу. Дышать становилось труднее — не от нехватки воздуха, а от паники. Сердце стучало громко. В голове — вихрь: А если он заметит? А если скажет что-то ужасное? А если… он правда с Ней говорит?.. И потом… скрип. Дверь склепа. Шаги. Тихие, лёгкие… почти весёлые. Едва слышно — в гробовой тишине. Цицерон. Его лёгкий, еле уловимый смех выскальзывает из тьмы, как плесень. Двери скрипят. Он входит… медленно. С наслаждением. — Матушка… о, — шепчет он, как влюблённый. — Цицерон вернулся… снова. Как всегда. Тишина. Он осторожно опускается на колени перед саркофагом, обеими руками касаясь крышки. — Они не понимают, нет-нет… Они думают, что Цицерон просто… безумен. Хе-хе-хе… Но Мать знает, правда? Знает, как больно. Как одиноко. Как пусто без голоса, без шёпота. Он прижимает лоб к крышке. Нейра замирает. Хочется сбежать. Немедленно. Это невыносимо. Но… ещё секунду. Только ещё— Шшшурх. Холод коснулся её затылка. Но это был не Цицерон. Это был голос. Шёпот, что звучал не в ушах — внутри. — Ты… наконец пришла. Саркофаг начал холодеть. — Слушай внимательно. Все они — слепы. Даже тот, кто зовёт себя Хранителем. А ты — избранная. Моя. Единственная. Услышь мой голос, дитя ночи. Услышь и прими. Ты — та, кто ведёт. Ты — Слышащая. Глаза Нейры расширяются. Она не может пошевелиться. Не может дышать. — Не беги. Не бойся. Не сомневайся. Я вижу твоё сердце. СКРРРРИИИП. Крышка саркофага резко распахивается. Свет врывается внутрь. — ЧТО?! — орёт Цицерон, наклоняясь. Нейра буквально выпадает из саркофага. Глаза широко распахнуты от ужаса. Она падает на колени, задыхаясь, дрожа. Он замирает. И на его лице — не ярость. Боль. — Ты… ЧТО ТЫ ДЕЛАЛА?! — его голос больше не поёт. Он сухой, потрескавшийся, жёсткий. — Ты… подслушивала?! — Астрид… — хрипит Нейра, — …сказала проверить. Что ты там делаешь. Глаза Цицерона сужаются. — Ты… была там. В Ней. И она… заговорила с тобой. Он делает шаг назад. Расправляет плечи. В движениях появляется что-то… зверское. — Она молчала со мной МЕСЯЦАМИ… — хрипит он. — Молчала, пока я умолял! А теперь… заговорила с тобой. Маленькая лживая… Он глотает слова. Тишина. Астрид молча стоит у входа. Всё слышала. — Цицерон, успокойся, — говорит она тихо. — Это не её вина. Если Мать выбрала… — НЕТ! — Цицерон разворачивается к ней, глаза полыхают. — Нет. Цицерон служит Ей. Живёт для Неё. А она… — Она выбрала, — холодно перебивает Астрид. Но его спина напряжена, как будто вот-вот треснет. — Она заговорила, потому что Цицерон… не справился. Так? — он смеётся, но в этом смехе — слёзы. — Мать изменила выбор. Цицерон больше не нужен. — Хватит, — сухо бросает Астрид. — Ты всё ещё Хранитель. Но теперь… у нас есть Слышащая. Он смотрит на Нейру. Долго. Потом отворачивается — как от того, что слишком больно видеть — и исчезает в коридоре. *** Комната Нейры была, как всегда, тесной, глухой и… слишком тихой. Обычно она любила эту тишину после контрактов — как уютное одеяло. Но не сейчас. «Слышащая», — снова и снова звучит в её ушах. Не голос Астрид. И даже не Цицерона. А… Её. Той, что давно должна быть мертва. Матери Ночи. Нейра сидела на кровати, обняв колени. Взгляд упирается в трещину на стене. Подбородок дрожит. Руки холодные. Мысли — как крысы, грызущие стены её разума. Я выбрала тебя. Ты — Моя Слышащая. Всё, что она слышала в этом проклятом саркофаге, крутится снова и снова. Голос был гнилым, как труп. И в то же время… ласковым. Почти материнским? Но ещё хуже — реакция Цицерона. Нейра вздрогнула. Она не забудет, как он чуть не разнёс всё святилище, когда увидел её, выползающую из саркофага. Его глаза — полные боли, злости и страха. Он выглядел так, будто у него вырвали смысл жизни… и отдали ей. — «Слышащая… Слышащая! Она не должна была… Она не имеет права!» — он бесился, метался, кричал. А потом исчез. Просто… исчез. «Что теперь?» Она закрыла глаза. Вспомнилось его лицо. Бледное. Разукрашенное. Искажённое ревностью. Он убьёт меня? Уйдёт? Предаст? Но внутри — другое чувство. Жалость? Тревога? Одну эмоцию она боялась назвать. А если он не примет?.. А если… примет слишком сильно? Это пугало ещё больше. Мысли кричали громче, чем голос Матери. Хуже шёпота мертвеца. Ведь теперь она будет видеть Цицерона каждый день. А он… уже не просто Хранитель. И она — не просто Нейра. Тело чувствовало это. Как будто в самой ткани реальности что-то изменилось. Всё Братство — молчало, когда Астрид просто кивнула. Все поняли. Но Цицерон — нет. Он почувствовал предательство. И это может быть опаснее всего. *** Он не спал. Глаза Цицерона горели красным, сухие от бессонницы. Он сидел в углу, сгорбившись, обняв себя за плечи, как ребёнок, боящийся темноты. Но он не боялся тьмы. Он боялся пустоты. «Она говорила… не с Цицероном…» Он тихо смеялся. Хрипло, надрывно. В голове крутился один и тот же момент — как из ЕГО саркофага выпала ОНА. И вместо его имени… …прозвучал голос, обращённый к ней. — Цицерон верно служил. Цицерон убивал. Цицерон молился, рыдал, молил! — прошептал он в темноту. — А теперь… теперь Мать выбрала другую. Забавно, правда? ХА-ХА! Лицо дёрнулось в гримасе. Он вцепился в голову. «Она — Слышащая . Она. Она. ОНА!» Но когда он думал о ней… злость уходила. Она не была врагом. Она просто была. Слишком… тихой. Слишком близкой. — Она смотрела на меня, когда я смеялся. И не испугалась. Она была… спокойной. Он уже шептал не Матери. А себе. — Ночная Мать… Ты шутишь? Это наказание? Это испытание? Это… судьба? Лицо искажено. Потом — снова улыбка. Больная. Но тихая. «Мать не ошибается… да? У Неё есть план. Её выбор — закон. Тогда… Цицерон принимает. Принимает…» Но глаза горят. Беспощадно. «Но Слышащая должна знать, с кем она имеет дело. С кем делит этот титул. И она должна… должна уважать МАТЬ!» *** Трапезная наполнена шелестом. Кто-то жует так тихо, будто боится спугнуть тишину. Астрид на месте. Наазир косится. Даже Бабетта молчит. Нейра молча ест. Чувствует взгляд. Как нитка внимания — острая, как лезвие. Цицерон заходит. Не поёт. Не вертится. Идёт, как тень. Но все замечают. Садится напротив. Медленно. Молчание. Секунда. Другая. Потом — он наклоняется. — Цицерон не держит зла, о нет… Голос мягкий. Почти ласковый. Но в нём — натянутая струна. — Слышащая— это великий дар. Великая честь. Великая ответственность. Ты ведь понимаешь, да? Она смотрит. Кивает. Молчит. — Я служил. Служу. И буду служить. Тебе. Но прежде всего — Ей. Улыбка исчезает. Голос — острый. Почти шёпот: — Ты будешь уважать Мать. Или… я напомню, что бывает с теми, кто Её предаёт. Даже если это — Слышащая. Он поднимается. Кладёт руку ей на плечо — вроде бы ласково. Но пальцы сжимают чуть сильнее, чем нужно. — Она выбрала тебя. А Цицерон… не будет мешать. Если ты будешь… послушной. И уходит. Без звука. Без смеха. Нейра остаётся сидеть. Но где-то внутри — не страх. А ярость. И вызов.