Морена

Будто крохотная льдинка вместе с морозным воздухом просочилась и кольнула сердце: Аякс внутренне съёживается, когда жрец проходит мимо. Высокая фигура, громадная, настолько сильная, будто не ощущает вовсе вес утаскиваемого настила, верёвки от которого сжимает ручища в жёсткой перчатке. Жрец будто плывёт вдоль пустынной дороги, вдоль робко зажигающихся окон уцелевших и кое-как подлатанных изб. Люди прячутся от хвори и от собственных страхов. Тарталья коротко утирает промокший на морозе нос и упрямо сощуривается, силясь разглядеть тёмное пятно на белом снегу. Никто не знает, как зовут этого жреца. Пара ребятишек, с которыми Аякс вызвался дурачиться и приглядывать за ними, доколе родители заняты были восстановлением домов, обмолвились о страшном духе. Совсем взрослым жителям уж точно не до таких вопросов. Жрецы не отвечают дурному Аяксу. Как зовут этого наводящего ужас защитника их деревни? Воспоминания о нём уходят глубоко в собственное детство. Аякс уже видел его. Из любопытства поднимался с кровати, не хотел будить Антона, вставал на цыпочки и дышал на заледеневшее окно, тёр замерзающей рукой, чтоб хоть одним глазком увидеть, откуда посередь ночи исходит едва слышный низкий гул, вызывающий мурашки по телу и волны холода в натопленной избе. Аякс боялся, но смотрел, как плыла эта жуткая чёрная фигура, окутанная суетливыми снежинками и непоколебимая, как каменный идол. Аякс молился богам, чтоб его синий глаз сквозь протёртую щель на стекле не привлёк внимание.  Но теперь он взрослый. Семья так не считает, не поручая ему ничего сложнее колки дров. Но дрова Аякс уже отнёс в сени – а значит, свободен. Он мысленно считает до трёх и вскакивает на ноги. В этот же миг неведомая силища будто давит его обратно, заставляет сесть на крыльцо или убраться прочь, в тепло, к огню и жизни. Жрец уходит всё дальше. А Аякс, нарочито громко хрустя замерзающим снегом под подошвами сапог, ускоряет шаг и идёт следом. Никто не знает имени этого жреца. Многие его даже не видели ни разу. Будто детские выдумки. Аякс фыркает, долбестно борясь со схватившим за самое нутро страхом.  Будто бы этого жреца видели только дети. Будто смешки женщин о страшных сказках, чтоб малышню пугать, могли оказаться правдой. Но Аякс-то взрослый. Сколько можно над ним шутить и издеваться, мол, детство всё играет? Он едва не давится морозным воздухом, следуя за спиной жреца на почтительном расстоянии, но так или иначе сокращая это расстояние. Настил оставляет широкую борозду на светящемся в сумерках белом снегу, по которой Аякс бредёт почти бесцельно и всё рассматривает молчаливого путника. Чёрные одеяния и длинные гладкие чёрные волосы, ниже пояса достают, покачивающиеся от неспешных шагов. Аякс смотрит во все глаза, стараясь упомнить каждую деталь, и поправляет тёплую шапку, лезущую на лоб.  Будто всё вокруг стремится отвратить его взор. Будто сам воздух вокруг жреца делается ледяным, густым, вязким и плотным, как стена.  Не в силах сдержать взгляд, Аякс опускает слезящиеся от холода глаза на настил и видит накрытое промёрзшим и заиндевевшим покрывалом тело. Лица не разобрать, оно тоже накрыто. Лишь окоченевшая рука со скрюченными пальцами скользит по земле. Он спешно оборачивается – последние дома остаются позади. Впереди только дорога к реке, где отец запрещает рыбачить. Ведь за рекой начинается туман.  Но упрямство не даёт отступить. Аякс хмурит рыжие брови и бредёт вперёд, ускоряет шаг. Жрецов нечего бояться. Они – защитники.  Но в этот же миг жрец слегка поворачивает голову. И холод добирается будто до самых пяток Аякса, уходит в землю, ведь ему кажется, будто вместо лица он видит лишь непроглядную тьму. Но это маска, непохожая на белые черепа животных у других жрецов. Сплошная чернота. Которой Аякс улыбается во все зубы. Прижмуривает синие глаза, хлопает длинными ресницами, вот-вот покроющимися белоснежной наледью.  – А можно я с вами пойду? – без обиняков спрашивает он. И дрожит. Весь, внутренне, отчего ноги не гнутся, но продолжают идти. Собственный звонкий голос будто бы забивается непроглядной коркой льда, звучит приглушённо. Местный наивный дурачок Аякс. Порой, этот образ играет ему на руку.  Жрец будто бы коротко втягивает воздух. Или же это воет вдалеке морозный ветер, предвещающий ночную вьюгу и гонящий по домам всё живое и тёплое.  – Можно, – звучит низкий голос. От которого небесно-синие глаза Аякса распахиваются в святом неверии. Жрец умеет разговаривать. Это не плод его воображения, не сон. Не морок.  Короткий смешок вырывается из груди и очень быстро превращается в звонкий смех, бьющийся о стены морозного воздуха, разудало крошащий их и разбивающий на куски, как лёд по весне. Аякс лихо поправляет пояс на кожухе из овчины и сдвигает шапку на затылок, высвобождая рыжую буйную чёлку и во все глаза рассматривая вблизи ставшего попросту гигантским жреца, ради которого приходится задирать голову и стараться не споткнуться о собственные ноги на ровной дороге.  – Это пьяница, которого на днях хватились? – заводит беседу Аякс, хотя бы для виду повертев головой по сторонам, но вернувшись к причине своего повышенного внимания. – Ну и нерадивый, хоронить такого никто и не станет да избу ему в лесу мастерить.  Он ёжится от понимания, что труп на настиле с шорохом волочится позади, а лежащий по бокам дороги снег скрывает лишние звуки. – Должен же кто-то его хоронить, – грудным баритоном отвечает жрец. И безумная радость вновь зацветает в груди Аякса, будто сам он лично нашёл цветущий папоротник на Ивана Купала. Даже лучше. Голос жреца пробирает до костей, сплетаясь с ветром в вершинах деревьев.  – От хвори помер али от пьянства? – Аякс деловито фыркает, но прескверные мысли откуда ни возьмись лезут в голову. – Хвори? – переспрашивает жрец. Таким тоном, будто впервые слышит о чудовищной напасти, поразившей всю деревню, и теперь задумчиво пробует на вкус это слово. Его размеренное дыхание свистит сквозь маску, как буран в разгар буйства. В какой-то миг Аяксу мыслится, будто под маской, продуваемой ветром, и нет ничего. А мысли скверные. Половина деревни скоро вымрет от этой хвори, а перед глазами встают небылицы. Бледная мать на постели, Тоня, бьющаяся в конвульсиях, тихо засыпающий без сил маленький Тевкр. Аякс стряхивает пелену. Нет, нельзя так думать. Они все будут здоровы. Они все чтят богов.  – А вы иначе хворь называете? – Он обеспокоенно теребит край пояса и вновь украдкой поглядывает на исполина, монотонно тянущего ношу за собой. – Наверное... – Аякс покусывает замёрзшую губу. – Наверное, боги гневаются на нас? Так вы, жрецы, считаете? Они останавливаются у кромки промёрзшей реки, где не видно даже бегущего под серой коркой источника. Жрец опускает руку, и заледеневшая верёвка падает на твёрдую землю с тихим стуком. Он смотрит на Аякса. Свысока, долго и молчаливо, будто испытывающе. Будто его невидимый взгляд пронзает насквозь, отыскивает в теле тепло души человеческой и обволакивает холодом, столь сильно напоминающим о смерти.  Говорят, что глаза – зеркало души. Аякс открыто смотрит в ответ, демонстрируя, что на душе его нет вины. Лишь неуёмный интерес. Интерес к молчаливому жрецу, тенью ходящему по их деревне испокон веков.  – Нет, Аякс, – помедлив, говорит жрец. – Боги не гневаются на тебя. Глаза Аякса почти лезут на лоб, а рот в восторге раскрывается сам собой в отвисшей челюсти. – Вы меня знаете?! – радостно восклицает он. – Я хочу тебя поблагодарить. За разговор и за компанию. Редкая смелость для живого человека... Смелость на грани с глупостью. Едва не подпрыгивая от счастья, Аякс смотрит во все искрящиеся блеском глаза. Никто ему в жизни не поверит, но и хвастаться без причины он никогда не пытался. Всем похвастается, от мала до велика, всем докажет, что своими глазами видел того, о ком так расспрашивал у всего люда. Но жрец наклоняется ближе. Чем ближе его маска, полная тьмы, тем ближе он сам, будто заполняющий собой всё пространство. Тень его стелется по земле, заслоняет небо. Дыхание его совсем близко – ледяное, как зимний ураган. Аякс невольно хочет сделать шаг назад, но пригвождён к земле. Огромные руки в перчатках из толстой кожи ложатся на его щёки, и зубы болезненно сводит от холода. Руки тянут его выше, приподнимают на носки, и синие, как быстрый весенний ручей, глаза Аякса покрываются коркой льда.  Маска жреца растворяется чёрной дымкой. Но Аякс не видит ничего, кроме тьмы. Ледяные губы крепко жмутся к его губам, и будто лезвие полосует по ним. Будто холод отнимает язык, душащей хваткой сцепляет горло, стремительно мчится по груди и в крепкие тиски сковывает отчаянно забившееся сердце. Аякс пытается уцепиться за ладони, обхватившие будто всю его голову целиком, опоясавшие тугим обручем. Его пальцы слабо сползают обратно, а ноги подкашиваются. Глаза, так и не увидевшие лица, медленно закрываются.  Он лишь знает, что за этим всем стоит огромная сила. Всепоглощающая, будоражащая, пугающая и манящая безропотно отдаться в объятия, где можно остаться навеки. Ему не страшно. Тысяча ледяных кинжалов режут его губы, его лицо, его тело, но Аяксу... хорошо и спокойно.  Неведомая сила отрывает его грудь от постели. Аякс вскакивает, хватается за подоконник, но сон утаскивает обратно: урчащий гул закладывает виски, копошится в простуженных лёгких, продирает горло. Он хватает воздух, как после долгого бега, покрывается холодной испариной. Хватается за центр груди, перестав бесцельно комкать одеяло и несколько шерстяных пледов поверх. В груди поселился кусочек льда, неудобный и болезненно режущий. Это был сон? Аякс трёт глаза, старается проморгаться в тёмной спальне. Окно по правую руку светится холодным голубым светом, а за стеклами горестно воет ночная метель.  – Зачем подскочил? Ох, проснулся! – вполголоса шипит зашедшая Тоня и кладёт тёплую ладонь на его плечо, второй поднося глиняную кружку к его губам. – Выпей, выпей, надо. Послушно Аякс принимает кружку, и ароматное горячее питьё разливается по горлу. Молоко, мёд, лечебные травы.  – Меня лихорадило? – Аякс оттирает губы, благодарно отдавая пустую посудину обратно, и задирает голову на сестру. Тоня обмотала голову и горло тёплым платком – одни только глаза и торчат, такие же синие, как у него.  – Ты сам не свой домой вернулся! – сокрушается она вполголоса, чтобы не разбудить мирно дремлющего Антона. – Ничего не говоришь, глаза круглые, губы синие! Как есть – синие! Еле с матушкой раздели да уложили, будто с лешим повидался. Где ходил? Сказано же было, домой сразу, хворь бушует! Аякс молча моргает, осознавая, что увиденное не было больным сновидением. Увиденное и испытанное. Жгущее ледяным осколком, застрявшим между рёбер, что не достать.  – Братик, тебе лучше? – доносится от двери робкий голос Тевкра.  – Ты-то чего проснулся? – шипит Тоня, отворачиваясь к младшему так резко, что длинная рыжая коса описывает в воздухе полукруг. – Бегом спать, не то придёт к тебе Морена!  Аякс вновь хватается за грудь. Морена. Морена... Он вскакивает на колени на кровати и принимается тереть заледеневшее стекло ребром ладони. Дышит изо всех сил на тонкую корку горячим воздухом, трёт неистово, как в детстве, слыша в голове не недовольства сестры, не знающей, за кого из братьев первым хвататься. В его ушах на разные лады, то вразнобой, то единым порывом, слышится множество шепотков. Морена, Морена, Морена. Придёт и заберёт за собой в зимний лес или чисто поле. Прерывисто вздохнув, Аякс подносит глаз к растопленному стеклу. За окном – белоснежное родительское поле, укрытое толстым покрывалом снега до самой весны. А среди поля – чёрное изваяние, стоящее вдалеке. Сердце Аякса сжимается вновь. От страха, от неверия, от холода. От восторга, от радости, от необъяснимой тяги. Придёт и заберёт с собой. Крупные хлопья снега вихрями вьются вокруг жреца, кружа в неистовом танце, но опасаясь касаться. Ветер усиливается, и чёрные одеяния раскрываются одиноким крылом за спиной жреца, безжалостные порывы терзают его длинные волосы. Буран усиливается. А Аякс будто из отчаяния цепляется за этот нерушимый образ, сам себе дивится, но почти жмётся грудью к окну. Будто стоит отвести взгляд, и видение исчезнет. Жрец медленно отворачивается спиной, и ураган сбивает его волосы на лицо, скрытое под маской. Снег уже летит на сверху вниз, а строго вбок, и неистовый ветер свистит и воет в щелях под потолком, с деревянным стуком потряхивая балки на чердаке. Белая пелена постепенно скрывает жреца, размывая очертания. Отчаяние бьётся в груди. Аяксу неведомо происходящее с ним же. Он продолжает тереть стекло, вглядываться в пыльную снежную мглу, но ледяные края с едва слышным треском на глазах затягиваются обратно. Огромная чёрная фигура неспешно уходит по полю в сторону леса. Будто жрец положил в его грудь этот болящий и зудящий ледяной осколок, а сам нечто забрал взамен. Аякс не чувствует пальцев, отчаянно пытаясь остановить наползающий лёд на стекле, но тот смыкается обратно сам собой. – Морена... – шепчет Аякс одними губами. Забрал его душу. И нечто оставил взамен.