Крестоносцы и Мироходец Божий.

плохо. очень плохо. он не может больше так. он устал. ему одиноко. он сошел с ума.

юноша с потрепанным голубо-черным шарфом из последних сил выходит на улицу и падает на колени от истощения.

«−вот! смотри, ?%#@№! я сдаюсь!»

антискинт в скафандре высосал всю энергию с мироходца.

он давно понял свои ошибки. он сдался. он уже даже не надеется на пощаду.

разум уже не контролирует тело, руки непроизвольно ложатся на шлем от скафандра и снимают его в такой давящей атмосфере. концентрированное время со всей своей мощи начинает захватывать легкие и мозг. видимо даже сам «воздух» ждал, пока парень сдастся. Междумирец уже не осознает, как давно он снял шлем, или.. снимает? или погодите ка, он его только-только вот снимет? он уже ничего не понимает. время давит со всех сторон. а точнее его отсуствие. или всё-таки.. непрошенное присутствие?

в замыленном взгляде появляется ели-ели видная фигура Его. темный плащ и белые очи, что кажись прожигают лежащего Лололошку насквозь, смотрят и что-то выражают. или, уже выразили? Он все еще не может разобраться, хотя ему уже кажись, и ненужно. темный дым последним вздохом выходит из легких мироходца, а сознание окончательно теряет его.

***

      гроза за окном бушевала. словно сама мать погребённых игралась с простым людом, проливая свою силу и могущество на землю. дождь лился сильными потоками, ветви деревьев трещали под напором ветра. где-то вдали гулко грохотал гром, рассекая небо, но вдруг, в один миг среди серо-белых ярких молний мелькнул иной свет — ярко-жёлтый, что явно чуждый небу. всполох разлился по пространству на мгновение, будто разрывая его, впуская туда что-то иное. или может, не будто?       Айвен, привыкший к плохой погоде, и знающий причину её, всё же почувствовал долю неведанного в сердце. очи его красные сузились, присматриваясь, а уши напряглись, прислушиваясь. хоть и невиданно ему такой слух иметь, как у эльхов. он резко повернулся к окну и, не отрываясь, следил за мерцающим светом. это было не похоже ни на что привычное.       вопреки всем опасениям капитана рыцарского ордена, невероятно сильная гроза за окном убедила его остаться сегодня дома и дождаться вестей. или не дождаться. оставалось только либо получить подтверждение своим тревогам, либо понять, что чутьё его на этот раз подвело, и стоит, наконец, унять беспричинную паранойю.

***

      веки какие-то уж слишком тяжелые. холодно, мокро, больно. он умер? вряд ли. что-то уж сомневается он, что смерть будет такой ощутимой, а особенно с таким пронизывающим до костей холодом. с невероятным усилием веки всё же приподнялись, делая первые шаги к пробуждению разума. над головой оказался не потолок бункера и не ядовито-зелёное небо, а.. вполне самые обычные, пусть и нахмуренные грозовые тучи. и.. кажется сделав первый робкий глоток, он не почувствовал привычной удушающей тяжести.       сколько он тут пролежал?       и.. где он пролежал всё это время?       %#@?№* так издевается, интерпретируя по своему тюрьму времени?       что-то не очень похоже.       пора вставать.       тело не слушалось, ослабленные руки отказывались принимать на себя вес. кое-как поднявшись хотя бы в позу полу-сидя, Лололошка протёр глаза, пытаясь осмотреться. он был в лесу, под высоким и густым на ветви деревом. хорошо конечно, что лежал он именно под ним, ведь смотря на такой ливень он мог и от обморожения тут подохнуть.       вот только поняв, что скафандр скорее всего растаскало живье какое, а тонкая одежда под ним явно не была рассчитана на такую погоду, в голове промелькнула вполне разумная мысль — нужно искать убежище. а в лучшем случае местного жителя(если они, конечно, вообще обитают в этих краях), заодно разузнать об уровне развития и обычаях этого мира.       блуждать по темному и мокрому лесу казалось бесконечным занятием. он шёл, уже потеряв счёт времени и окоченев от холода, когда наконец выбрался на тропинку. последние силы уходили на то, чтобы двигаться туда, куда вела его искра. и она ведь не подвела: впереди, в сумерках, он увидел силуэт в тёмном плаще, шагающего в том же направлении. Ло подбежал к нему. –стойте! я.. потерялся. напали на меня.. — выдохнул он, пытаясь отдышаться. уж что, что, а просить помощи он всегда терпеть не мог. а уж тем более вот так — унизительно и жалко. в добавок с реальными людьми общался он давно, разучился уже.       силуэт оказался селянином — сгорбленным мужчиной лет пятидесяти, в простом домотканом кафтане и с корзиной хвороста и трав всяких за спиной. сначала тот было отпрянул, решив, что юнец перед ним — тварь какая или разбойник. но увидев смертельно уставшие глаза, перемазанное грязью лицо и беспомощность в движениях, только охнул, перекрестился и шагнул ближе. –ох.. дитя милое, — голос его был низкий, хриплый, но теплый. –неуж-то разбойники над тобой потешились? иль погонь какая, да? вот, возьми плаща мого, да пойдем за мною. хоть отогрею, а то уж совсем заболеешь ведь, юноша! — он снял с плеча свой старый плащ, хоть и промокший в ливне, но ещё тёплый. накинул его на дрожащие плечи Ло и, не дожидаясь ответа, приобнял за локоть.       кривая и мокрая тропа наконец вывела путников из леса. деревня появилась неожиданно: несколько покосившихся изб, пара каменных домов посолиднее и колодец посередине. У въезда стояла вывеска с выжженным названием «Посики». у самого входа, под навесом огромного дуба, переминался с ноги на ногу стражник в промокшем плаще. он лениво кивнул старику, а на Ло бросил короткий оценивающий взгляд. тот аж выдохнул, радуясь, что им сейчас не устроят допрос.       дом старика стоял на краю деревушки — невысокая деревянная изба, стены которой были темны от копоти. единственное окно было так задымлено и покрыто пылью, что напоминало матовый лед, сквозь который едва ли что можно было разглядеть. хозяин распахнул дверь, и тёплый воздух ударил в лицо: пахло хлебом, капустной похлёбкой и овечьей шерстью. –входи, милок, не стесняйся, — сказал он и, сбросив корзину с хворостом у печи, зажёг лампадку. –раздевайся, да садись ближе к огню.       Лололошка неуверенно переступил через порог. сырая, промокшая ткань одежды упала вниз, а ноги сами двигались ближе к теплу. в груди впервые за долгое время стало хорошо. юноша сел на низкую скамью, прислонился к стене и прикрыл глаза. общение хоть с кем-то идет ему на пользу. особенно когда этот кто-то такой добрый и душевный человек. –видать, дорога тебя совсем вымотала, — покачал головой хозяин, ставя перед ним деревянную чашу с горячей похлёбкой. –ешь, дитя, не гоже гостям голодным сидеть.       Ло взял ложку. горячий вкус простой похлёбки оказался странно утешающим. на миг ему даже показалось, что он снова дома. сидит за столом с Первыми и обсуждает свои приключения. Вальд говорит о дамах, которых повстречал, Эграсса рассказывает, что интересного происходило в Архее, как там местные жители. Эграсса.. –ох-ох, дитятко.. — сокрушённо покачал головой крестьянин, прерывая мысли юноши и всматриваясь в измокшую до нитки фигуру. –как же ты под таким ливнем выжил, в таком-то одеянии? этак ведь и до могилы недалеко. дай-ка я одёжонку свою уступлю, а то совсем продрогнешь. — с этими словами он подал Ло простую, но сухую рубаху и старый холщовый кафтан, пахнущий дымом и сеном.       когда парень доел аппетитный ужин, хозяин постелил ему место на лавке у печи, заботливо прикрыв шерстяным покрывалом. Ло лёг, завернувшись в старый плащ, но сон не явился. вместо отдыха приходили кошмары: друзья умирали снова и снова, еще и не быстро и героически, а медленно, беспомощно и мучительно. он не мог ничего изменить или помочь им. а потом наступала пустота. хуже любой боли или страха — всепоглощающее одиночество в мёртвом, беззвучном мире, где не осталось ничего, кроме него самого и давящей тяжести небытия.       он дёрнулся, распахнул глаза и резко сел, вырвавшись из очередного видения. лёгкие охватил внезапный, удушающий кашель. горло сжалось, дыхание оборвалось, а грудь сотряслась от тяжелых вздохов. он зажал рот ладонью, но сквозь пальцы всё равно проступило что-то чёрное, вязкое, как дым.       Лололошка с трудом перевёл дыхание и опустил руку, всматриваясь в то странное, инородное. он вздохнул. –опять оно.       долгое пребывание в скафандре, пропитанном антискинтом, снова дало о себе знать. искре с каждым разом становилось всё хуже и хуже. она тускнела внутри и словно трескалась на куски. нужно было придумать или найти хоть что-то. хоть крупицу скинта, иначе…              он опустил голову на колени. в груди гулко стучала пустота.

***

      Айвен опершись об стену держал в руках дневник — тот самый, куда брат его и разум Божий, Иглик, записывал свои наблюдения и знамения. красные глаза пробежали по недавним строкам, внимательно вчитываясь в содержание. брови нахмурились. на бумаге красовался рифмованный текст, что было обыденностью для Иглика, он частенько излагал свои мысли стихами. «миловостью Бог свой проявил Мироходца в мир наш спустил спроси у него про Высшего нашего что расскажет, напишешь мне сразу же.»