***
7 августа 2025 г., 09:00
Тонкие пальцы, сжимающие его ладонь, были прохладными, несмотря на палящее солнце. Но на этом утёсе ему не было ни жарко, ни холодно — ему было чудесно, и только приносимая ветром морская соль оседала на губах. Впрочем, она быстро растворилась в поцелуе.
Язычок обвёл его губы, и это прикосновение отдалось искорками дрожи по всему телу. Он вдохнул — прерывисто и глубоко, а затем крепко прижал к себе точеное тело.
Вдруг она отстранилась; карие радужки, впитав в себя всполохи разгорающегося заката, переливались почти фантасмагорически. Без единой эмоции на лице она начала пятиться — отходить спиной навстречу к самой бездне, и он наблюдал за этим, затаив дыхание. У самого края она развернулась и сбросила платье, которое шелковистой волной стекло к её ногам. Он шагнул к ней, а она раскинула руки, подобно тому, как орёл раскрывает крылья, и её волосы кудряво затанцевали, повинуясь порывистым дуновениям ветра.
Его ладони легли на талию, очертили обнажённые бёдра, и когда он приник к её шее — одна переместилась к низу живота, а другая легла на грудь, а после, скорее, почувствовал, нежели уловил её полустон. Его пальцы опускались всё ниже и ниже…
— Я тут поразмыслила… — тихо начала она.
— М? — он оторвался от её шеи.
— Может, сделаем этот шаг?
Они и так были на самом краю.
— И что будет дальше?
— Мы либо разобьёмся, либо взлетим.
— А чего ты желаешь больше?..
***
Люциус Малфой сидел посреди судебного зала Визенгамота, наблюдая за собой как бы со стороны — так, словно это не его поместили в метафорический аквариум с пираньями, каждая из которых готовилась обглодать его до костей. Однако жадные взгляды, направленные на него, особенно, со стороны прессы, разрушали иллюзию непричастности напрочь. Как и магические путы, сковывающие его запястья обжигающе-холодно, намекали на его бессилие. Сегодня последнее слушание, но внешне он не выдавал волнения — его адвокат почти убеждён, что всё закончится оправдательным вердиктом. Впрочем, почему не должно? За него вступился сам «святой» Поттер. И даже Уизли, хоть и морщась, но заявили, что ничего плохого лично Люциус и его семья в их сторону намеренно не делали. Намеренно — ключевое слово. Умолчали про треклятый дневник, но Люциус и вправду не был полностью осведомлен, что именно эта вещь из себя представляет и какие последствия повлекутся в виду её нахождения в Хогвартсе. Выступал ещё кто-то, но сторона обвинения была до смешного жалкой. Все члены Визенгамота уже заскучали, а сам Люциус, расслабившись, в конце концов, не мог сдержать ухмылки. Вдруг все притихли, и он отмахнулся от дум; зрение его стало чётким, а взгляд сам собой направился на трибуну — туда, куда, впрочем, обратились взгляды всех присутствующих. Гермиона Грейнджер с решительным выражением на бледном лице попросила слово. О, вот и благородная гриффиндорка, героиня войны, известный борец за права всех, по её нескромному мнению, угнетённых. Что ж, «золотая девочка» — ещё один сикль в его копилку. Нет же, целый галлеон! Тем не менее, заговорила она совершенно не о том, чего все ожидали. Точнее, лично Малфой и его защита. Пираньи становились всё ближе с каждым кристаллом, падающем на дно больших песочных часов в противоположном конце зала, и каждой произнесённой девчонкой фразой. — Итак, вы подверглись пыткам. Что в это время делал мистер Малфой? — донеслось до Люциуса, как сквозь воду. — Он стоял рядом, — её же голос прозвучал чётко, с расстановкой. — Смотрел или нет — мне неизвестно. — Он не предпринял никаких попыток помочь вам? Но это же абсурд! Что он мог противопоставить обезумевшей свояченице без палочки, к тому же, будучи пьяным до пляшущих гиппогрифов? — Никаких, — на миг утратив запал, вполголоса просипела она, но он отлично это расслышал. — Ещё раз, мисс Грейнджер? — Никаких. Но зато… — голос её дрогнул, и она явно что-то взвешивала прежде, чем продолжить. — Зато… когда всё кончилось и явился Гарри Поттер вместе с Рональдом Уизли, Люциус Малфой поспешил вызвать Тёмного Лорда. На секунду прикрыв веки, Люциус перевёл дыхание и слегка повернул голову, тотчас встретившись со взглядами Драко и Нарциссы. Они уже были оправданы, а потому зачем-то решили, что им необходимо находиться здесь, пускай он отговаривал. И Люциус больше не вслушивался: он не сводил взора с жены, ведя с ней молчаливый диалог, и то, что он разглядел в малейших изменениях её мимики, ему категорически не понравилось. В конце концов, она ухватила ладонь Драко, и они спешно покинули зал. Внутри всё оборвалось. Его приговор, вынесенный семьёй, стал очевиден. — Люциус Малфой, с учётом новых подробностей в вашем деле, вы приговариваетесь к трём годам условно, запрету на использование магии на три года, штрафу размером… Дальше Люциус впал в состояние, близкое к прострации. Как это — не колдовать три года? Из всех прогнозов его адвоката этот вариант был самым маловероятным. Пальцы правой руки закололо — он жаждал пощупать свою волшебную палочку, дабы убедиться, что всё это несерьёзно. Но палочки, разумеется, здесь при нём не было. И долго не будет… Он перестал осознавать, что у него вообще имеется эта самая рука — точно бы её отсекли с особой жестокостью. Люциус ещё до рождения был окружён магией: она так же естественна, как дыхание, так же обыденна, как сердцебиение, но всё-таки она не переставала являться предметом его гордости. И на долгие три года он будет лишён огромной части собственной природы, самой сути. Смысла. И это отнюдь не справедливое возмездие за его прегрешения, а ничто иное, как издевательство и неприкрытая насмешка. И он не будет потрясён, если раскроется, что именно Грейнджер настояла на данном пункте его приговора, пока он отвлёкся. Отвлёкся довольно надолго и, как выяснилось, фатально. Магглорождённая решила утереть нос чистокровному. Всё ясно как белый день. И он найдёт способ проучить её в отместку за вопиющую наглость. За его лишения. На протяжении полугода он засыпал и просыпался с мыслью лишь об этой мерзавке. Он каждый час думал о плане отмщения, пока эта тварь почивала на лаврах победительницы и купалась в лучах обожания. Он выжигал любую газетную фотографию, на которой запечатлена она. Спичками. Выжигал грёбанными спичками, испытывая при этом злость и удовлетворение. Лишь один день его разум занялся иными размышлениями… Малая столовая Малфой-Мэнора была наполнена гудящей тишиной — лишь приборы приглушенно позвякивали, хоть как-то её разбавляя. Этим утром Люциус не намерен был проводить привычный ритуал прочтения свежей прессы, маниакально выискивая ненавистную физиономию. Он желал отвлечь себя общением с семьёй. Но Нарцисса, прямая, словно натянутая струна, не обращала на него никакого внимания, а Драко не отрывался от учебника. Люциус звучно поставил бокал на столешницу: тонкая ножка, треснув, переломилась, и вино кровавыми каплями расплескалось на белоснежную скатерть. И он не был способен ни починить хрусталь, ни убрать с полотна следы. Две пары голубых глаз сию же секунду устремились на него. — Прекрати, — проговорила Нарцисса. — Мы постоянно молчим. Это невыносимо. Портреты моих дражайших предков кажутся первоклассными ораторами в сравнении с нами. — Неужели? — светлая бровь приподнялась, и правильные черты лица исказились тенью горестной усмешки. — И что ты предлагаешь? Он опустил подбородок и тяжело поглядел на Нарциссу исподлобья. Жена причудилась ему блёклым, но безупречным мазком на фоне мрачноватых сине-бирюзовых фресок бушующего моря. Драко снова уставился в книгу, но глаза его оставались неподвижными. — Поговорить. — О чём? О том, насколько ты несчастен и какие все кругом сволочи? Сожги очередную колдографию с мисс Грейнджер и успокойся. Я хочу закончить завтрак, — она поднесла к остро-очерченным губам чашку кофе. — Не произноси её имя в моём доме, — прошипел Люциус. — Она никогда не была достойна зваться волшебницей. Она никогда не была достойна просто существовать. Она жалкая, мелочная, трусливая… — Отец, ты преувеличиваешь, — раздался голос Драко. — По крайней мере, трусливой назвать её трудно. — Как ты смеешь защищать её, сын? — Малфой приосанился. — Из-за неё я лишился… — Чего ты, по сути, лишился? — перебила его Нарцисса. — Титула? Нет. Земель? И снова нет. Своих богатств? Семьи? Свободы? Жизни? Да, драккл бы всё это побрал! Он лишился возможности привычно, нормально жить. Чёртов полупрозрачный браслет, блокирующий магию, что выпуклой татуировкой стискивал его запястье прямиком под выцветшей Меткой, каждую секунду напоминал ему: ты теперь неполноценен, Люциус Малфой. — Осталось не так долго, — аккуратно отметил Драко. — К тому же, тебе не то чтобы часто требовалось колдовать самостоятельно. Есть эльфы… Даже у домового эльфа больше прав, чем у него. Это позор. Он понимал, что в масштабах вселенной ждать в самом деле недолго, но лучше бы Драко смолчал. В конце концов, Люциус стал посмешищем, и желтушники при каждом удобном случае не прочь были наградить его парочкой саркастичных эпитетов. — Ты сам виноват, Люциус, — Нарцисса встала из-за стола. — И ты вправе винить исключительно себя. Гнев заклокотал в груди, и всё кругом застелила мутно-багровая завеса. Вскочив, Люциус сдёрнул скатерть — изящный севрский фарфор посыпался на пол, разбиваясь вдребезги. Подобно его жизни. — Браво, Люциус. Прекрасный спектакль. Ты превзошёл самого себя, — с убийственным спокойствием объявила Нарцисса. — Надеюсь, это конец. — Предатели! — рявкнул он. — Вы оба предали меня. Вместо поддержки я получил только отстранённость. — А мы страдали, отец. Но всё равно были за тебя. Пожалуй, мы очень устали… Они оставили его в столовой, как тогда, в суде. Только там он был наедине со всеми, а сейчас — с самим собой. Гнев отступал, и ему показалось, что фрески ожили, волны стали пробиваться сквозь стены, и на него вот-вот обрушится ничто иное, как девятый вал. Он спешно ретировался от нахлынувших наваждений, принявшись методично топить себя в спиртном до самого вечера — мыслей не было, и впервые за долгое время он ничего не чувствовал. Это открытие стало приятным. Неприятным стало то, что утром в Мэноре не обнаружилось ни Нарциссы, ни Драко — заместо них он нашёл бумаги с требованием о разводе. Он разгромил собственный кабинет — сбежавшиеся на шум домовики жались по углам в ожидании того момента, когда хозяин угомонится и можно будет приступить к восстановлению порядка. Люциус зловеще оскалился, пробормотал что-то об их бестолковости и магии, а затем размашисто подписал бумаги, подавив порыв разжечь ими камин. Безумие, охватывающее его скользкими щупальцами, становилось всё беспросветнее. Он перестал сжигать колдографии с девчонкой — он начал с почти мазохистким упоением вырезать их из газет. Она, уничтожив его как представителя — высшего представителя! — магического сообщества, умудрилась разрушить и его семью. Он смотрел на её лицо, и ему хотелось изувечить его. Смотрел на шею, и ему хотелось сдавить её до хруста, до удушья. Смотрел на руки, творящие колдовство, и ему хотелось переломать каждый палец. И когда он спустя год с того рокового дня решился выследить её, чтобы отомстить — она сама появилась в дверях его громадной библиотеки. Эльф сообщил ему о прибытии Гермионы Грейнджер, потому Люциус велел проводить «гостью» именно сюда, прекрасно помня, что книги являются, пожалуй, единственной страстью этого синего чулка. Это должно усыпить бдительность. — Какая пренеприятнейшая неожиданность, — он, вальяжно раскинувшийся в кресле, не поднялся, как подобает джентльмену, а лишь продолжил покручивать стакан виски, ведь она не леди. Хотя Грейнджер можно было бы назвать любопытной и вполне заметной, если бы Люциус не сдерживал приступы тошноты от одного лишь её присутствия в его доме. Да, стоит признать, визуально девчонка несколько изменилась. Не изменилось лишь её слабоумие, которое некоторые окрестили смелостью, иначе зачем бы ей сюда наведываться? Как на это отважилась — после всего, что натворила? — И вам доброго вечера, мистер Малфой, — сдержанно заговорила она. — Но мне здесь находиться также неприятно. Плохие воспоминания. Но, боюсь, у меня нет иного варианта. Нахалка! Плохие воспоминания! Он фыркнул в бокал и пригубил. — И какая такая необходимость сподвигла вас почтить меня своим визитом? — Видите ли, — она шагнула к нему, — из-за деятельности ваших бывших коллег я решилась на отчаянный шаг и в разгар войны стёрла своим родителям воспоминания обо мне, дабы спасти их жизни. Но вернуть их при помощи ментальной магии не получилось. Тем не менее, я обнаружила рецепт некоего зелья, которое сработает с вероятностью девяносто три целых и семь десятых процента. Но мне не достаёт одного ингредиента, которым, по некоторым данным, можете владеть вы. — И я, несомненно, должен сыграть в благородство и предоставить вам его? — терпеливо выслушав её речь, ехидно поинтересовался Люциус. — Да. Потому что вы, как ни крути, соучастник преступлений. — Вот как, — он сжал челюсти. — Насколько мне известно, в моём личном деле не было упоминания ни об одном убийстве. Как и о пытках. — Это не отменяет ваших злодеяний. — Презумпция виновности? — он рассмеялся безо всяческого веселья. — Вам пора прекратить обобщать, иначе придётся трудно по жизни. — По себе судите? — её большие глаза сощурились. Он встал и медленно приблизился к ней, практически нависая. Вновь сделал глоток, не прерывая зрительного контакта, и с торжествующим злорадством отметил, что девчонка прекратила дышать. — И что за ингридиент? — Вода из реки Эвноя, собранная в ночь первого после дня солнцестояния полнолуния. Он едва не подавился. Да, у него был этот ингредиент — и он крайне, крайне ценен. Люциус, обладающий обширными связями по всему миру, и представить не мог, у кого бы ещё он мог оказаться в наличии. А девчонка, прекрасно это осознающая, требует вручить флакон просто потому, что он, Люциус, якобы причастен к преступлениям, которых никогда не совершал? Нонсенс и крайняя степень опасной самоуверенности. — Вам следовало бы проявить вежливость, а не распыляться на подтрунивания и нескрываемые оскорбления, — понизив тон, он приблизил своё лицо к её. — Вы выбрали неправильную стратегию. Я волен гнать вас в шею. — Тогда я… — Снова вздумали сыпать угрозами? Уже поздно копать под меня — себя только и закопаете. — Мне нужен этот ингредиент. Это — единственный верный способ вернуть моих родителей. — С чего бы мне помогать вам с их возвращением, не подскажите? — сардонически уточнил он. — А с того, что вы должны сделать хоть что-то хорошее в этой жизни. — И, разумеется, безвозмездно? — На то это и добро… — уже менее самонадеянно выговорила она. — У вас очень искажённые понятия о мире, — Люциус отошёл от неё, отвернулся и уловил шумный выдох, раздавшийся за спиной. В голове его загорелся огонь идеи многим лучше, чем все те сотни, что он перебирал на протяжении долгих месяцев. И всё может сложиться во сто крат эффективнее, чем её бесславная кончина. То, что он вознамерился с ней сделать, девчонка запомнит на всю жизнь, и он очень надеялся, что она станет хоть наполовину такой же сломленной, как он. — Но я помогу вам. Только при одном условии, — он обернулся. — Раздевайтесь. Застывшая в полумраке, она беззвучно открыла и закрыла рот. И впервые за время пребывания здесь обратила пустой взгляд на книги. Люциус, подобно коршуну, обошёл её кругом и остановился напротив. Он выжидал и был полностью уверен: она сделает всё, что он прикажет. Самоотверженная гриффиндорка — ей наверняка не привыкать жертвовать собой ради мнимых высших целей. — Я вам что, нравлюсь? — шокировано выдала она и нервно облизнула пересохшие губы. — Что? — он не сдержал неприязненного изумления. — Я же не извращенец. — Значит, вас это возбуждает? — Выражайся яснее. — Перспектива отыметь меня. Разумеется, он понял, к чему она клонила. В один прыжок он оказался вплотную, но не притронулся. Зря она заикнулась об этом. — О да. Трахнуть тебя — ведь этого ты никогда не забудешь, верно? Никогда, — прошипел он в её лицо. — Ты исковеркала мою жизнь, унизила, украла не только магию, но и семью. Это разве хороший поступок? Разве твоё так называемое добро напрочь лишает умения прощать и отпускать? — Вы не камертон. А я действовала согласно совести, — вполголоса заключила она. — Ты разрушила и свою жизнь. Так пусть в остатках твоего жалкого существования всегда будет память о том, что ты ползала у меня в ногах, вымаливая недостающий ингредиент, дабы вернуть воспоминания родителям. И каждый раз, когда ты будешь общаться с ними, если они тебя, конечно же, сумеют простить, — будешь помнить, чем тебе пришлось заплатить за эту возможность. Её кулаки сжались до побеления, а щёки, напротив, пошли пунцовыми пятнами. — Да если бы не вы, Малфой, ничего бы этого не было! — она всплеснула руками. — Думаете, я не помню, как вы насмехались над моими родителями просто потому, что они принадлежат другому миру? А ваш сын, который издевался надо мной? А что делали вы, беспринципный Пожиратель смерти, на ваших милых собраниях? — Как ты смеешь? Я пальцем не тронул ни единого маггла, включая твоих родственников, — он брезгливо поморщился и глотнул виски. — Да. Но по вашей указке трогали. — Думаешь, я стремился к этому? Я стремился обеспечить покой и безопасность своей семьи! А ты, дрянь, из-за тебя… — А получилось наоборот! — воскликнула она. — Ты ничего не знаешь, глупая девчонка. Не пытайся рассуждать о том, о чём не имеешь понятия. Ты уже достаточно наболтала. Тебе нужна эта вода? Плечи её дёрнулись, как под ударом. Она вся как бы уменьшилась и опустила голову. — Да. — Ты согласна с условиями сделки? — Я согласна. Только если говорите правду. — Могу дать Непреложный обет, — с толикой издёвки хмыкнул он. — Не стоит. Я предполагаю, вы понимаете, чем может обернуться ваш обман. — Око за око, зуб за зуб, — он вернулся в кресло и, усевшись, закинул ногу на ногу. Руки её тряслись, когда она принялась расстегивать пуговицы тёмно-синей блузки — одна за другой выскальзывала из петель, открывая вид на небольшую грудь, скрытую под чёрным кружевом, и Люциус почувствовал прилив странной смеси презрения и возбуждения. Подбородок задрожал, когда она скинула блузку и завела руки за спину, щупая молнию юбки. — Не смей плакать. Ты сама виновата. Во всём, — почти промурлыкал он. — Не забывай об этом. Она переступила через юбку, оставшись лишь в нижнем белье и туфлях-лодочках, и тут же прикрылась. Нет, так не пойдёт. Он желал видеть её тело, желал воспользоваться им, унизить её. Признаться, она была складной — ничего чрезмерного, ничего недостающего. В брюках стало теснее. — Кстати… — он допил виски, провёл пальцем по стенке бокала и замедленным жестом отставил его на столик. — На колени. — Ч-что? — вскинула она голову. — На колени, — снисходительно повторил он, и она, помешкав, опустилась перед ним. — Итак, можно начинать. Сглотнув, она потянулась к пряжке ремня, но он ощутимо хлопнул её по кисти. Происходящее действо позабавило бы его, заставило бы торопливо опрокинуть её на ковёр и грубо взять, но он хотел довести игру до апогея. — Не сейчас. Я жду извинений. — За что? — ощетинилась она. — За правду? Дерзкая мелкая паршивка. Не в её положении и, более того, виде стоит разглагольствовать о правде или лжи. — У каждого она своя. Я слушаю. — Простите меня, — пробубнила она. — За что? — громко вопросил он. — За то, что я разрушила вашу семью и лишила возможности колдовать, — теперь отчеканила, словно давала зазубренный ответ на уроке. Девчонка сидела на коленях не в состоянии скрыть смущение. Взгляд его то и дело скользил по лицу, падал на ложбинку груди, и в тусклом свете настенных бра, смешавшемся с отблесками пламени камина, Грейнджер показалась ему совсем юной. Он поймал себя на мысли, что девчонка достаточно наступила на горло собственной гордости. Может, довольно с неё? Пусть забирает и катиться на все четыре — ему-то, по факту, этот ингредиент без надобности. Да и сколько ей? На год старше Драко? При воспоминании о сыне, а, точнее, о причинах их конфликта былая ярость вернулась. Нет. Он доведёт дело до конца, уничтожит её не физически, но морально. Преподаст этот урок. — Встала, — рыкнул он. Она, вопреки его повелению, замерла; Люциус, вскочив, перехватил её кисть и дёрнул вверх. Она коротко вскрикнула, но тут же умолкла. Оглядев её, он с нажимом провёл ладонями по её плечам, задержался на груди и стиснул бёдра, рывком вжав её в себя, давая почувствовать всю серьёзность его намерений. Она вновь мелко задрожала, и Люциус встряхнул её, отрезвляя, а затем подтолкнул к одному из читальных столов. — Ложись, — приказал он, и она неловко уселась на столешницу, а затем смиренно откинулась назад. Опустив кружево, скрывающее грудь, он накрыл два полушария ладонями. Её сердце билось быстро и гулко — он почти слышал этот звук. Посильнее сжав пальцы, он опустил их ниже, к другому кружеву; резко то сорвал и откинул в сторону. Её веки были плотно сомкнуты, длинные ресницы трепетали, и Люциус, усмехнувшись, ухватил её шею, вдавливая голову в столешницу. — Смотри на меня. Я хочу, чтобы ты видела, кто над тобой, — он, оперевшись, склонился и шепнул: — и в тебе. Отстранился он лишь для того, чтобы звякнуть пряжкой ремня, расстегнуть брюки и приспустить их. Схватившись за её бёдра, он направил себя в неё и на мгновение замер. Чудесное мгновение! На её лице промелькнул целый ворох эмоций, над которыми преобладал страх — он и застыл на её гладкой коже. — Не бойся, — почти ласково пропел он. — Ведь всё, что ни делается — делается во благо, верно? Не успела она ничего ответить, как он резко ворвался в её тело. Она подавила крик, закусив нижнюю губу, но из глаз её брызнули слёзы. Больно? И хорошо! Ему намного, намного больнее! Он, не отрывая от неё взора, стал двигаться быстро, с каждым толчком всё сильнее насаживая её на себя. Девчонка зажмурилась и заскулила, и Люциус, дабы напомнить ей о приказе, завёл её руки за макушку, сцепив запястья своей ладонью. Пришлось буквально навалиться на неё, потому чуть сбавить темп, но зато она стала взирать на него, не моргая. Вожделение доходило до пика… Он, несмотря на не очень удобное положение, всё же продолжил неустанно вколачиваться в неё, вырывая из её груди болезненные стоны. И сам не сдержал хриплого стона, когда подошёл к финалу. Всё кругом размылось, и он из последних сил держался, чтобы не рухнуть на неё, уже без утайки льющую слёзы. Истерзанные ей же самой губы кровоточили. Эффект достигнут. Наслаждение было умопомрачительным. — Вот до чего докатываются невинные гриффиндорские принцессы, — свистяще прошептал он ей на ухо и сильно прикусил мочку. — Бери флакон и убирайся отсюда. Видеть тебя больше не могу. Не смей приносить мне бастарда, а лучше сразу выпей противозачаточное. И если кто-то об этом узнает, я клянусь, я убью тебя. И обставлю всё так, что останусь ещё тем, кто пытался тебя спасти от возмездия до сих пор гуляющих на свободе Пожирателей. Ты уяснила? Дождавшись её судорожного кивка, Люциус покинул её тело. И только чуть отойдя, чтобы надеть брюки, заметил кровь, что, смешавшись с его семенем, стекала по её бёдрам. Посмотрев вниз, заметил её кровь на себе… Всё вновь закружилось, и он едва устоял на ногах… — Мисс Грейнджер… Это же не..? — хрипло выдавил он. — Я не знал… Не знал, что… — Что невинная гриффиндорская принцесса в прямом смысле невинна? — сев на столе, с нордической бесстрастностью проговорила она и поправила пышную копну растрепавшихся кудрявых волос. — Жалеете, что испачкались моей грязной кровью? Вот и жалейте. В неверии он рухнул в кресло. Она безмолвно одевалась, и он не смел глядеть на неё. Когда её блузка была застёгнута — Люциус позвал домовика, чтобы тот принёс обещанный флакон. Забрав его, мисс Грейнджер, не проронив ни слова, ушла. А он почувствовал себя ещё более сломленным, чем был доселе… Он плохо запомнил то, что произошло после. Помнил лишь, как его вывернуло наизнанку, едва он добрался до ванной. Помнил то, что, рассмотрев своё отражение в зеркале, он самому себе стал омерзителен. Зеркало тотчас разбилось от удара, и Люциус прижал окровавленный кулак к себе, пачкая рубашку. Чтобы избежать реальности он занялся приведением дел в порядок. Бумаги, расчёты и отчёты заполняли его дни с утра до вечера. Ночью он, бросивший пить любое спиртное, кроме лёгкого вина, читал — и читал много, пока сон не настигал его, кутая в тёмную пелену без единого вкрапления сновидений. Он постепенно принимал облик прежнего блистательного лорда Малфоя, которому не отказывали в сотрудничестве. И, внешне более безукоризненный, чем когда-либо, внутри он так и был… пуст. Настолько пуст, что эта пустота рано или поздно поглотила бы его. Он попытался заполнить её редкими переписками с сыном, с которым кое-как удалось наладить контакт, но ничего не помогало. Перед глазами фантомно воскресала дрожащая, невинная девушка, которую он, в сущности, изнасиловал. Чтобы не терзаться виной — он совершенно перестал читать прессу, где она могла хоть как-то упоминаться, и не посещал официальные собрания. Безусловно, это не спасло его от призраков — образ мисс Грейнджер плотно и до жути детально засел у него в разуме. На двухлетнюю годовщину победы его пригласил сам Министр Магии, видимо, решивший смилостивиться и потихоньку реабилитировать Малфоя в глазах волшебников. Отказать было невозможно и, более того, чревато… Он, окружённый косыми взглядами, опирающийся на трость, которая даже в отсутствии внутри палочки выступала гарантом спокойствия, находился в банкетном зале Министерства Магии и отстранённо отвечал на реплики Бруствера. Тот наверняка решил, что Люциус может быть полезен. Оно и понятно… статус, благосостояние и его дар вести финансовые дела. Что ж, будь что будет — Люциус предпочёл плыть по течению. Ему просто-напросто всё равно. Но вдруг весь воздух как будто выкачали. Люциус заприметил её сквозь калейдоскоп толпы… Она, облачённая в багровое шёлковое платье, застыла среди размытой суеты, точно бы медное изваяние, и глядела в ответ. Превратилась в самый чёткий силуэт на фоне общего мельтешения. Но не успел он моргнуть — как она исчезла… Уж не очередное ли это видение? — Извините, Министр, — обратился Люциус к Брустверу, кажется, прервав того на полуслове. — Я должен… Переговорить кое с кем. Я ненадолго. Министр просто пожал плечами и перехватил с подлетевшего подноса фужер игристого. Люциус заторопился, абсолютно не представляя, где её искать. Просканировав зал, он решил, что она, в целом, могла выйти на зачарованный балкон. Чуйка не подвела: она действительно обнаружилась там, и фигурка её подсвечивалась серебристо-розоватым лунным светом. Иллюзия приняла вид долины, перечёркнутой рекой; вдали чернел горный рельеф. — Мисс Грейнджер, — голос его сел, и он кашлянул. Она вся выпрямилась перед тем, как обернуться: взгляд её был абсолютно статичным и таким холодным, что Малфой поёжился. А после раздался голос — ровный, глубокий, почти не принадлежащий Гермионе Грейнджер. — Мистер Малфой. Медленно, словно боясь спугнуть, он приблизился к ней и в нежданном смятении покрутил трость. Мисс Грейнджер всмотрелась в его лицо и дёрнула уголком рта. — Не буду скрывать: я отнюдь не рада вас видеть. Как и то, что не удивлена. Всё возвращается на круги своя. Вы во многом были правы. Воспоминания о том вечере больно кольнули в области солнечного сплетения. Да так больно, что он ощутил, как его скулы принялись пылать от стыда. — Я думаю о вас с тех самых пор, — он сжал набалдашник непомерно сильно: змеиные клыки впились в его ладонь даже сквозь перчатку. — Не могу… не думать. Я никогда не прибегал к насилию. Я ведь и жене никогда не изменял. А после всего… я не смог притронуться ни к одной женщине. — Надо же, какой чувствительный Пожиратель смерти, — безразлично протянула она. — Вы знаете, что я давно… — Мне плевать, Малфой, на тебя, твоё прошлое и твои метания. Иди напейся или утопись. Или всё сразу. Только избавь меня от своих бредней. — Простите меня, мисс Грейнджер. Мне так жаль… Я… — Тебе не жаль. Никогда не было и не будет. Ты всё сообщил мне перед тем, как трахнул. Ты просто ничтожество. — Мне поистине очень жаль. Я и правда ничтожество. Я готов сделать всё, дабы заслужить ваше прощение, хотя полностью осознаю, что это невозможно простить. Сложив руки на груди, она долго-долго смотрела на него. Сердце его пропустило удар и замерло. Он отдавал себе отчёт, что у него фактически нет шансов, но… — На колени, — внезапно проговорила она. — Что? — На колени. Одёрнув брюки, он покорно опустился перед ней на колени. — Простите… — выдохнул он и посмотрел на неё снизу-вверх. В висках застучало. Мисс Грейнджер возвышалась над ним, и он с каждой секундой всё больше терял себя — она точно бы забирала его, при этом не совершая ни малейшего движения. — Знаешь, у меня появилась идея. Пожалуй, для этого нам нужно переместиться в более подходящее место. И они переместились. После трансгрессии с непривычки кружилась голова, и только тогда, когда всё встало на свои места, Люциус обнаружил, что они в Лондоне, недалеко от входа в какой-то отель. В номере она наблюдала, как он по её указке снимает с себя одежду. Как ложится на ковёр. А он наблюдал — как она стянула нижнее бельё и, задрав подол платья, оседлала его сверху, как мучительно-медленно опускалась на его ноющее от желания естество… Он лишь на миг закрыл глаза, но звук пощёчины заставил немедленно разомкнуть веки. Щека воспылала. Каждый нерв оголился, и Люциус слегка задрожал. — Смотри на меня, — процедила она. И ускорилась. Он не смог сдерживать стоны, когда она сжимала его изнутри, пытала изменением ритма, царапала его грудь и шею. Душила. Его разрывало в клочья от невиданного напряжения и высвобождения, от невыносимого удовольствия. Спустя несколько таких встреч, каждую из которых он ждал с нетерпением, Люциус стал зависим от Гермионы Грейнджер. Он тонул, растворялся, как соль в море, отдавая всего себя на её милость. Они почти не разговаривали, но то, что она вытворяла с его телом, с его пропащей душой, было больше любых бесед, громче тишины гостиничных номеров, а, что самое главное, заполняло ту устрашающую пустоту, которая совсем недавно засасывала его в бездну. «Я тебя уничтожу, Малфой», — однажды заявила она. Если в этом уничтожении заключается его прощение и спасение — он готов подставить другую щёку. Он подолгу размышлял о том, что между ними в самом деле возникло и как назвать их взаимоотношения. Они однозначно с каждым разом всё больше ломали друг друга и с каждым разом всё крепче выстраивали заново… Но его тревожило, что за весь год, что они предавались страсти, она ни разу не поцеловала его. В конечном итоге, Люциус понял, что жаждет этого поцелуя, как заплутавший в пустыне странник — воды. И каждый раз — ни глотка, а лишь сухое «нет». Но настал день, когда его жажда утолилась. Конечно, после этого она становилась лишь сильнее — с каждым новым поцелуем… Это был день снятия с него всех ограничений. Гермиона впервые за время их настоящего знакомства появилась на пороге его дома — сама, без приглашения, но с неуверенностью и даже тоской на прекрасном лице. Люциус сгрёб её в охапку прямо в холле, и они стояли, как две мраморные статуи, целую вечность. — Поздравляю, Люциус, — его имя, произносимое её карамельно-медовым голосом столь редко, и впрямь звучало для него лучшей мелодией. — Ты свободен. Неужели она решила, что, снова обретя магию, он готов потерять её? Гермиона стала для него магией намного более истинной, чем любое проявление той, что он практиковал на протяжении всей своей жизни. — Я — твой, — просто признался он. Тогда она его поцеловала. В этот раз они занимались любовью медленно, тягуче, так, что соприкосновения их тел запечатлевались не только на коже, но намного глубже. И, наконец, они говорили. Говорили часами. Обсудили её родителей, которые якобы простили её, но на деле это было лишь полуправдой; обсудили Драко, который открещивался от общества отца, зачастую ограничиваясь перепиской. Они обсуждали магию, колдовали, и Люциус окончательно уверился: он жив как никогда прежде. Гермиона даже попросила провести её в библиотеку, хотя он всячески избегал упоминаний об этом месте. Она рассматривала корешки книг, бормотала себе под нос, а он не мог ею налюбоваться. — Это… Боги, это же редчайшее издание! — она вытащила древний фолиант и с невесомой нежностью провела по переплёту. — Хочешь прочесть? — он ласково погладил её плечи. — Разумеется. Я лишь слышала об этом великом труде, не надеясь, что… — Можешь взять, Гермиона, — мягко предложил он. — Навсегда. — С чего бы такая щедрость? — с хитринкой прищурилась она и засмеялась. Что он мог ей сказать? Что счастлив видеть блеск в её глазах? Что готов исчезнуть в этом сиянии? Что любил её надрывно, порой больно, но всё-таки — всепоглощающе?***
Ветер не стихал, и её кожа покрылась мурашками. Она не ответила на его вопрос, но он, по правде, не нуждался в этом. Он всё равно последует за ней, куда бы она ни ступила. — Люциус… — обратилась к нему Гермиона. — Да? — Ты ненавидел меня когда-то? — По-настоящему? Нет. А ты меня? — Нет. И каждый из них осознал, что ещё заключалось в этом «нет». Каждый понял, что будет дальше. — Гермиона… — он крепче обнял её, грея своим теплом. — Я люблю тебя. — И я — тебя. И даже если любовь их была надомлена, неправильна, безнадёжна — он безоглядно шагнёт в эту бездну. Разобьются они или взлетят — неважно. Важно, что — вместе.
