Тени Рима

Небо над Вечным городом было не пасмурным, оно было тяжелым, словно пропитанным вековой скорбью. Серые, плотные облака, будто вытканные из пепла забытых пожарищ, низко висели над черепичными крышами, затягивая даже самые яркие краски Рима в свою безрадостную вуаль. Ветер, пронизывающий до костей, не шелестел в листве, а скорее стонал, вырываясь из узких улочек, словно эхо давних криков. Он поднимает пыль с мостовых, не ту легкую, золотистую, что танцует в лучах солнца, а тяжелую, землистую, несущую в себе привкус веков, запах сырости и чего-то неуловимо горького. Деревья, раскинувшие свои ветви над древними стенами, казались не живыми существами, а скорее окаменевшими свидетелями минувших битв. Их голые, скрюченные ветви, лишенные летнего буйства зелени, напоминали костлявые пальцы, тянущиеся к небу в безмолвном проклятии. Листья, опавшие под натиском промозглого воздуха, лежали на земле плотным, влажным ковром, заглушая шаги и создавая ощущение, будто ступаешь по чьим-то похоронным венкам. Каждый порыв ветра, проносясь сквозь эти опавшие листья, поднимал их в воздух, заставляя кружиться в призрачном танце, словно души павших воинов, обреченные вечно скитаться по земле, которую они когда-то защищали. Даже Тибр, обычно сверкающий под солнцем, сегодня казался мутным и безжизненным. Его воды, темные и вязкие, не отражали неба, а поглощали его, превращаясь в зеркало собственной мрачной глубины. На поверхности, словно забытые обломки кораблей, медленно дрейфовали опавшие ветки и клочья водорослей, напоминая о том, что даже могучие реки несут в себе следы разрушения. Вдоль берегов, где обычно кипела жизнь, царила тишина, нарушаемая лишь плеском воды о камни — тихий, монотонный звук, словно сердцебиение умирающего гиганта. Воздух был густым и влажным, пропитанным запахом сырой земли, прелой листвы и чего-то еще, чего нельзя было определить, но что вызывало необъяснимое чувство тревоги. Это был запах истории, запах крови, пролитой на этих землях, запах страха и отчаяния, которые, казалось, въелись в саму ткань города — сама природа, наблюдая за этим вечным городом, говорила о былой войне, о жестокости, о потерях, о том, что даже самые величественные империи не застрахованы от падения. И в этой пасмурной, скорбной красоте Рима, где каждая тень казалась живой, начиналась история, пропитанная эхом прошлого, история, где тени прошлого были так же реальны, как и камни, из которых был построен этот город.

Зимнее Предчувствие.

Неспешная жизнь среди вечной суеты.

Римский Форум — сердце вечного города — пульсирует своей обычной, неумолимой жизнью. Даже в преддверии холодов, когда воздух уже нес едва уловимый запах приближающейся зимы, площадь не утихала. Это был не просто рынок: среди этой бурлящей жизни, под сенью величественных колонн и древних храмов, разворачивалась своя особенная история — неспешной, но удивительно продуктивной жизни. Солнце, уже не такое жаркое, пробивается сквозь легкую дымку, окрашивая каменные плиты в теплые, золотистые оттенки. Торговцы, с лицами обветренными и загорелыми, неторопливо переговариваются между собой; их голоса, низкие и размеренные, сливались в единый гул, наполняя пространство деловитой, но не суетливой атмосферой. Вот один, с густой бородой и крепкими руками, жестикулируя, объясняет другому достоинства своего товара — мешков с отборным зерном. Его слова падают на благодатную почву, обещая сытость и тепло. Другой, с более тонкими чертами лица и проницательным взглядом, внимательно слушает, кивая, и уже предвкушает выгодную сделку. Люди, словно муравьи, сновали по площади, но в их движениях не было той лихорадочной спешки, что присуща более ранним временам года. Зимой каждый шаг был обдуманным, каждая покупка — взвешенной. Они скупали зерно, этот драгоценный дар земли, запасаясь углеводами, которые станут их щитом против грядущих холодов. Мешки с пшеницей, ячменем, просом — эти символы грядущей зимы — аккуратно укладывались на телеги, готовые отправиться в дома, чтобы стать основой для сытных похлебок и ароматного хлеба. Женщины омеги, закутанные в теплые туники, с сосредоточенными лицами выбирали лучшие колосья, их руки, привыкшие к труду, ловко перебирали зерна, оценивая их качество. Неподалеку от шумных прилавков, прислонившись к холодной, но надежной каменной стене, сидели двое. Мальчик, чьи глаза, казалось, впитали в себя всю мудрость этого древнего города, и его верный друг — омега помладше — с длинными серебристыми косами. Оба кутались в теплые меха, уже изношенные, испачканные временем и дорожной пылью, служили верным укрытием для двух юных душ. Омега с задумчивым выражением лица осматривает суету вокруг. Он не участвует в ней активно, но считается ее неотъемлемой частью: греется под шерстью, сжимает тонкими пальцами бархатную кожу друга и передает тепло. Его взгляд скользит по проходящим мимо людям, по их лицам, на которых читались нужда и забота. Надежда и легкая тревога перед грядущим. Он замечает, как торговцы обмениваются монетами, как покупатели с улыбками уносят свои запасы. В его глазах отражается вся полнота жизни, вся ее многогранность. Его друг — такой же маленький омега, прижимается к нему, словно разделяя его мысли. Его теплый бок был источником утешения, его тихое дыхание — успокаивающим ритмом. Они были вместе. Это было их маленькое, но крепкое убежище. Они были свидетелями, хранителями мгновений, частью живой картины. Зимнее предчувствие витало в воздухе, но оно не несло с собой страха или уныния. Это было время подготовки, время, когда люди готовились к испытаниям, но делали это с достоинством и спокойствием. Омега, чьи пальцы машинально перебирали грубые ворсинки меха, чувствует эту атмосферу всем своим существом. Он не знает, что такое «продуктивность» в том смысле, в котором ее понимали торговцы, но он чувствует, что и его присутствие здесь имеет смысл. Его взгляд, цепкий, любопытный и внимательный, улавливал детали, которые ускользали от более занятых людей: игру света на мозаичном полу, тонкие узоры на глиняных амфорах, выражение усталости и удовлетворения на лицах тех, кто завершил свои дела. Он был чутким барометром настроения, его уши настороженно ловили каждый шорох, его ноздри втягивали запахи — запах свежеиспеченного хлеба, запах нагретого камня, запах приближающейся влаги. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в багряные и золотые тона. Воздух становился прохладнее, и люди начинали спешить домой, чтобы укрыться от наступающей ночи. Но омега и его друг остаются. Тихий вечер опустился на городскую площадь, окутывая ее мягким, серебристым светом. Луна, словно заботливая мать, ласкала своими лучами лица двух мальчишек, которые, увлеченные своим разговором, не замечали, как стихает жизнь вокруг. — Чимин, у меня есть яблоко. Ты не проголодался? — старший омега, укрытый мехами, заботливо перебирает серебристые густые косы своего друга, согреваясь о волоски. Голос звучит тихо, но уверенно. Его глаза искрятся, словно утренние росы на траве. Каждый трепет ресниц наполняет мир двоих вокруг теплом, побуждая открываться и делиться своими переживаниями. — Ты крепко спал, но я не стал будить тебя. Нас угостили сегодня, поэтому мы можем поесть. И смотрит настойчиво. Требует, чтобы друг принял пищу — мальчики выглядит худо и ежатся от поступившего ветра, обделенные жировыми отложениями — дополнительным теплом, отступившим от узких костей. Чимин облизывает пересохшие губы, разлепляет веки после сладкого сна. Он, моргнув сонными глазами, принимает дар и впивается в сочную мякоть. Широко открытые глаза наполняются изумлением, а по губам потек сладкий сок. — Ох, и вкусное же! — выпаливает он, облизываясь с явным удовольствием. — Давно я такого не пробовал. Словно само солнце в нем спряталось, такое спелое и сладкое! Ты пробовал, Тэхённи? Омега постарше, улыбнувшись, кивнул, наблюдая за искренним восторгом. — Да, оно правда очень вкусное… В последнее время поставка в торг оказывается куда выгодней и качественней! — омега обнимает друга и умещается у того под боком, пока мальчик с серебряными косами продолжает хрустеть возле ушка. — Но я все чаще думаю над тем, что… Зима близится, Чиминни. Они сидят у старой каменной стены, которая еще хранила тепло прошедшего дня. Тихо и безмятежно, любопытно, но оглушенно. Младший омега откладывает румяный фрукт в сторону, насытившись небольшими кусками. Обычно они растягивают пищу на несколько дней, привыкшие к долгому голоду и не испытывающие потребность в пище. В холодное время года это кажется сложнее. — Знаешь, — тихо, задумчиво глядя вдаль. — Надо было нам ночью все же укрыться в усадьбе. Той, что у церкви… Там ведь всегда бедняков принимают, и место для ночлега дают, и добрым словом поддержат. — Но, Тэхён! Это опасно, — омега даже поднимается, поморщившись от того, что прозвучал немного резко. Смущается и возвращается в объятия. — Разве ты не слышал, что произошло в ночь на той неделе? — садится на краю прогретого жаром двух худеньких тел, пледа, а его голос кажется задрожавшим от волнения. В тот день, когда Рим засыпал под тенью своих древних стен, никто не мог и представить, что ночные события станут темой шепота на устах горожан: о ней не говорят, но знают многие. Было тихо, пока тьма не окутала город, и небеса не рассыпали звёзды, как искры на алом пламени. В ту ночь тишина была обманчива. Лязг доспехов и крики женщин разорвали покой, словно грозовые раскаты, но страх парализовал сердца людей. Никто не решился выйти на улицы — они прятались, словно мыши в нору, оставляя своих соседей на произвол судьбы. На следующее утро, когда солнце, как всегда, поднималось над горизонтом, улицы наполнились жутким молчанием. Тела, найденные в бездыханном состоянии, казалось, хранили в себе тайны, которые никогда не должны были быть раскрыты — никому не удалось выяснить, что случилось в усадьбе. Их лица выражали ужас, смешанный с недоумением. — Некоторые шептались о древнем ритуале, о котором забыли, другие говорили о проклятии, нависшем над городом. Но в каждом взгляде, в каждом шепоте было что-то большее — страх перед неизвестным, перед тем, что могло вселиться в сердца, оставив за собой только вопросы… — Тэхён вздыхает, вычитав «сказание», которое быстро стало им считаться. Его глаза блестят от нахлынувших воспоминаний. Он замолкает и успокаивающе обнимает друга: глаза его отражают тревогу, а губы поджимаются от напряжения. Тэхён обязательно позаботится о Чимине. — Всё будет хорошо, — произнес он в тишине. Слова переплетались, создавая свой собственный, маленький мир, где время остановилось. Они еще некоторое время сидят молча, греясь у стены, каждый погруженный в свои мысли, но объединенные простым, но таким ценным моментом покоя и вкуса спелого яблока. — Но мы все же отпр… Внезапно тишину разорвал нарастающий гул. Земля задрожала под топотом множества копыт, а звон колоколов, словно набат, возвестил о приближении… Воины. Городская площадь вмиг оживает, словно пробудившись от сна. Женщины и омеги, забыв обо всем, выбегают из домов, одетые в длинные ночные сорочки: их лица светились предвкушением и радостью. Навстречу им, гордо и величественно, скачут воины — они были воплощением силы и отваги, их движения были отточены и уверены, а каждый удар поводья, каждый взмах руки — все говорило о готовности служить родине, о желании поделиться своими подвигами и вновь обрести покой родного дома. О, Великий, древний Рим… Среди этого всеобщего ликования, Тэхён становится поглощенным лишь одним образом… Его взгляд был прикован к фигуре, что возглавляет этот воинский строй. Это был предводитель Чон. Тот, кто вел за собой остальных. Он казался массивнее и солиднее других, его темные волосы, собранные в небрежный пучок, обрамляют лицо с мягкой, но отчетливой щетиной. Доспехи — словно вторая кожа, облегают его могучее тело, подчеркивая силу. Сильная рука, крепко сжимающая рукоять меча, выдавала в нем человека, всегда готового к бою — всегда на страже. В его облике была какая-то первобытная мощь, притягательная и завораживающая, которая полностью завладевает вниманием юного зрителя. Омега завороженно наблюдает, как альфа спешится с коня. Его движения были плавными и уверенными, словно отточенными годами тренировок и сражений. В каждом его жесте чувствуется мужественная сила, но не грубая, а сдержанная, контролируемая. Он видит, как женщины бросаются к воинам, обнимают их, целуют и плачут от радости. Пострадавших было немного — они отдали душу и склонили голову Родимой земле. Предводитель Чон остается невозмутимым, словно эта буря эмоций не касалась его. Он только тяжело кивает в ответ на приветствия, а его холодный взгляд устремляется куда-то вдаль, словно он уже планировал следующий поход, следующую битву. В его глазах читалась усталость, но не физическая, а скорее душевная. Усталость от постоянного напряжения, от ответственности за жизни других, от необходимости принимать сложные решения. Но в то же время в них горел огонь, огонь страсти к своему делу, огонь преданности родине, огонь, который не позволял ему сломаться. Мальчик не мог отвести от него взгляда. Дождался… Он чувствует, как в его груди зарождается яркое чувство. Это было не просто восхищение, это было что-то большее… Омега смотрит на мужчину с уважением и восхищением, не обращая внимания на дернувшегося под боком Чимина. Внутренняя сила Чонгука ощущается даже на расстоянии. В этот момент сильный воин поворачивает голову в его сторону. Их взгляды пересекаются и на мгновение время останавливается. Как и омежье маленькое сердце, застывшее в предвкушении, молвившее: «Смотри, смотри, смотри на меня»… Тэхён чувствует, как его щеки заливает краска. Он не знает, что делать, куда деть в этот момент глаза. Он просто замирает, как привороженный — охваченный мужской властью, не в силах пошевелиться. В глазах воина мелькает легкая усмешка. Сдержанная, добрая. Он кивает мальчику, словно механически приветствует его, и отворачивается, продолжая свой путь. Этот короткий миг, эта мимолетная встреча взглядов, оставляет неизгладимый след в юной душе. Тэхён понимает, что его жизнь меняется, когда в это же мгновение подрывается и оставляет Чимина одного, несообразительно оправдавшись. Перед другом. Не перед собой. Теперь он преследует одну конкретную цель и провожает решительным, но пугливым взглядом широкую спину, не выдавая себя — прячется, пробираясь сквозь каменные ограждения. Он проходит мимо людей, сливаясь с толпой, продолжая следовать за широкоплечим мужчиной. Идёт прямиком к сердцу Рима, где старинные камни хранят в себе шепоты веков, а воздух становится насыщеннее, холоднее. Мальчик с любопытством оглядывается на строения, словно остерегаясь опасности. Предводитель Чон где-то впереди него — словно живое воплощение гордости, шагает по улицам города. Его спина была пряма, а голова высоко поднята, как будто он вдыхал сам воздух, наполняя его своей силой и уверенностью. Каждый его шаг звучит как уверенный аккорд, а прохожие, в особенности омеги, останавливаются, чтобы восхититься его мужеством и харизмой. Они шепчут слова благодарности, словно этот человек был не просто воином, а настоящим героем, вышедшим из легенд. Тэхён, не в силах оторвать взгляд от этого величественного мужчины, тихо шагает следом. Его маленькие ноги стремительно перебираются по мощеным улицам. Он проходит мимо высоких каменных окопов, которые, казалось, в этот момент охраняют не только площадь, но и его тайны. Каждый камень, каждая трещина в стенах хранили в себе истории о битвах и победах, о любви и предательстве. И, несомненно, запечатлят фрагмент Тэхёна, вожделенно идущего на поводу у своей любви… Омеге кажется, что он не идёт — он порхает, и непременно залетит в чьи-то крепкие, массивные руки. Сейчас его внимание было сосредоточено на фигуре воина, который, как будто не замечая никого вокруг, продолжает свой путь. Он сворачивает в узкий переулок, и Тэхён, не раздумывая, ускоряет шаг. Внутри него разгоралось странное чувство — это было что-то между восхищением и детским азартом. Он не понимает, почему его так тянет следовать за незнакомцем, но это было похоже на игру, в которую он с удовольствием играет. Переулок оказывается темным и узким, и мальчик, оглядываясь, ищет силуэт мужчины, но тот словно растворившись в тенях окопов, пропадает с его поле зрения. Сердце его бьется быстрее, но не от страха, а от какого-то необъяснимого волнения. Он действует решительнее, но выглядит растерянно. Его глаза лихорадочно скользят по стенам, выискивая знакомый силуэт. Казалось, что сам воздух здесь был гуще, пропитанный запахом сырости и древности. Омега проходит дальше, его шаги эхом отдавались от каменных стен, и вдруг его нога зацепилась за что-то неровное… Он вскрикивает, потеряв равновесие, и уже готовится упасть на холодный камень, как вдруг чувствует сильные, уверенные руки, мгновенно схватившие его за талию. О, Рим… Это были те самые руки, которые он видел на плечах мужчины, руки, излучающие силу и надежность. Тэхён замер, его дыхание перехватило. Он поднимает голову и встречается слезным взглядом с мужчиной, который теперь стоит совсем близко. В его глазах не было ни удивления, ни раздражения, лишь спокойное, понимающее выражение. Предводитель Чон слегка улыбается, и эта улыбка была такой же величественной, как и его поступь. Он не произносит ни слова, но в его взгляде читалось приглашение, молчаливое признание того, что омега, хоть и неосознанно, стал его жертвой. Тэхён почувствовал, как его щеки краснеют, но это смущение смешивается с новой волной восхищения. Он не может объяснить, почему этот воин так его притягивал, но в этот момент, держась за его крепкие руки, он чувствует себя в безопасности. — Извините… — в его глазах, цвета темного меда, отражается не только удивление, но и что-то более глубокое, что-то, что мальчик не мог пока назвать. Мужчина не отпускает его, а только мягко приподнимает, словно тот был невесомым перышком. Тэхён чувствует жар его тела, исходящий сквозь грубую ткань одежды, и это тепло разливается по его собственным жилам, распаляет расцветающие омежьи гормоны, заставляет узкие пальцы глубоко впиваться в металлические доспехи, а худые ноги сладко дрожать. — Господин… Он все еще не может отвести взгляда от лица воина, которое теперь было так близко. Черты его были резкими, но не грубыми, словно высеченными из того же камня, что и древние стены Рима. На скуле виднелся тонкий шрам — свидетельство прошлых битв, но он лишь добавляет ему мужественности, делая его образ еще более притягательным. Тэхён чувствует, как его собственное сердце забилось в унисон с размеренным дыханием незнакомца. — Что ты преследуешь, маленькая омега? — его интонация сдержанная, но в то же время бархатная, как мягкий шёлк, который нежно касается кожи. Когда он говорит, его слова струятся, как мед, наполняя пространство вокруг густым, сладким ароматом. Каждое произнесенное слово звучит с осознанием силы и уверенности, заставляя омегу невольно дрожать от волнения. — Может быть… Кого-то? Он произносит это надменно, понизив голос. Его мускулистая рука сжимает омежью талию, а мощные бедра внушительно давят на низ его живота. — Я шёл домой, господин… — Тэхён сворачивается в ком и старается звучать ровно. Его худые ножки дрожат, норовя уронить маленькую омегу мужчине под ноги — сейчас он думает, что ему, пожалуй, там самое место. Во рту скапливается вязкая слюна от того, насколько грязные мысли оседают в его голове. Волна нахлынувшего возбуждения оборачивается у его живота и ударяет резким валом, как если бы он нырнул в Тибр с головой до пят. Его сочные губы распахиваются, и мальчик смущенно опускает шею. — Я не люблю, когда мне лгут, — голос мужчины был низким и бархатистым, словно шелест старых свитков. Он не звучит как упрек — это требование, — освобождение от оков, чувство власти и призыв к честности. Тэхён, не в силах произнести ни слова, тяжело сглатывает и тихо дрожит. Его горло будто сжалось от волнения. — У тебя смелое сердце, однако, недостаточно честное для того, чтобы я тебя пощадил. Внезапно глаза мальчика распахиваются, а ресницы, длинные и темные, начинают дрожать, как листья под легким ветерком, «придавая его взгляду особую выразительность» — отмечает мужчина про себя. Кожа омеги покрывается мурашками от ощущения, смешанного с сладким, ноющим чувством внизу живота. Тэхён цепляется тонкими пальцами за холодный металл, словно ищет опору. Облизывая губы, он чувствует, как волнение нарастает, а сквозняк, пронизывающий его изнутри, распаляет вспотевшую от будоражащих чувств румяную кожу. Предводитель Чон замечает этот жест и пристально следит за ним. — Я не вру… Я… — Тэхён подбирает слова, робко устремив взгляд в сторону, и это продолжительное молчание выдает его внутреннюю борьбу. Мужчина, не сводя с него пристального надзора, наклоняется ближе. Его широкий нос касается виска мальчика и тот вздрагивает от этого прикосновения. Не решается нарушить тишину, возникшую между ними за жалобными попытками найти себе оправдание. Омега наслаждается ощущением близости, которое в этот момент кажется ему как спасением, так и проклятием. Он чувствует, что дрожь усиливается, охватывая его тело, и он не знает, что именно вызывает это состояние — спектр эмоций, испытывающий в этот момент его на прочность, разделившийся на страх перед неизвестным, — или неизмеримое волнение от близости к этому мужчине, который, казалось, был одновременно защитником и угрозой. В его глазах виднеется что-то первобытное, что заставляет Тэхёна чувствовать себя одновременно уязвимым и живым, как никогда прежде. Каждый вдох дается с трудом. В этом противоречии заключалась вся суть их встречи — страх и притяжение, нежность и жестокость, надежда и отчаяние. Эмоции Тэхёна накатываются волнами, как море, и он хотел бы сказать что-то, что могло бы объяснить его состояние, но слова застревали в горле, как будто они были слишком тяжелыми для его утонченного строения. Вместо этого он лишь крепче сжимает доспехи, ощущая холодный металл под пальцами, который был единственным связующим звеном между ними в этот момент. Чонгук от него не отрывается тоже. В полумраке, где лунный свет лишь робко пробивается сквозь плотную ткань платка, окутывающего голову омеги, таится аромат, способный свести с ума. Это был не просто запах, а целая симфония, сотканная из самых диковинных и манящих нот. Восточная пряность — терпкая, чуть дымная, напоминающая о дальних караванах, везущих сокровища из неведомых земель. Она была густой, обволакивающей, словно бархатный ковер, расстеленный под ногами. Этот омега — словно раскрывшийся бутон редкого цветка, аромат переходил в запредельную сладость. Это была не приторная, навязчивая сладость, а скорее нектар, собранный с самых спелых фруктов, с медом, настоянным на лепестках жасмина. Не резкие, а скорее мягкие, искрящиеся, словно цедра спелого апельсина, смешанная с тонким ароматом бергамота. Они добавляли свежести, легкости, не давая аромату стать слишком тяжелым, но лишь усиливая его многогранность и притягательность. Этот аромат исходил от длинных, шелковых волос, скрытых под шелковым платком. Мягкие пряди, выбившиеся из-под ткани, струятся, словно морской бриз, и ласкают его ангельское лицо. При лунном освещении они блестели, переливаясь, словно нити жидкого золота. Мужчина делает глубокий вдох. И еще раз. Упивается: этот аромат проник в него, словно живительный эликсир, но вместо силы и спокойствия, он пробуждает нечто иное. Внутри него, словно внезапно вспыхнувший огонь, разгорается желание. Оно становится настолько сильным и настолько всепоглощающим, что воин почувствовал, как его мускулистое тело напрягается, мышцы сжимаются, а дыхание становится прерывистым. Омега потекла у него в руках. Это было внезапное, необузданное влечение, которое сражает его наповал, оставив беззащитным перед дикими омежьими феромонами — этого восточного, запредельно сладкого и цитрусового аромата. Его оскал становится более выразительным, когда он замечает, как юное существо перед ним борется с собственными чувствами, предательски хныча, и плавится под мужской силой, сместившись на дрожащих ногах и мягко сжав свои бедра. Омега чувствует, как его собственная физиологическая особенность идет против него самого: ноги становятся ватными, а здравый рассудок исчезает, предоставляя свободу волю биологическому инстинкту. — Я… Помогите… — миг тянулся, словно время замедлило свой бег, и в этом затянувшемся мгновении Тэхён ощущает, как его сердце колотится в груди. Страх смешивается с возбуждением. Омега вновь пытается произнести слова, но они застревают в его горле, вытеснив наружу вкусный стон. Он чувствует, как слезы подступают к глазам, но не от горя или страха — это были слезы от осознания своей уязвимости, от того, что он стоит на краю бездны, где каждое движение, каждое слово зависит от альфы, в которого он впивается, как туго натянутые прутья. Он находится в состоянии неосознанности, когда мир вокруг кажется одновременно и ярким, и размытым. Тэхён вновь смотрит на мужчину, и в этот миг его сердце делает еще один резкий толчок. Взгляд мужчины был проницательным, горячим… Требовательным, совращающим, словно он мог читать мысли уязвимой омеги, видеть его страхи и желания, которые прятались глубоко внутри. Как может кто-то быть таким сильным, таким уверенным в себе, когда он сам чувствует себя таким хрупким и уязвимым? Мурашки по коже становятся все более ощутимыми. Мужчина наклонился к нему ближе: в его глазах мелькнули коварство и похоть. Он, ведомый силой нахлынувшего возбуждения, медленно сокращает между ними расстояние. Трепетно. В предвкушении. Его взгляд, прежде бродивший по мягким чертам омежьего лица, теперь замирает, прикованный к пухлым, манящим губам. Они раскрываются в едва уловимом движении, чтобы втянуть в себя воздух, словно утоляя жажду, которая была не только физической. С каждым мгновением температура тел повышается. Разливается по венам горячей волной. Это прекрасное, юное лицо, которое сейчас было открыто ему, как никогда прежде… В глазах отражение собственных чувств — смесь желания и нежности. Предводитель видит в них нужду, явную, почти молящуюся, и слышит тихие, жалобные звуки, исходящие от мальчика, словно стоны души, жаждущей утешения, близости, чего-то, что могло бы утолить эту внутреннюю тоску, омежью боль и возбуждение. И тогда он целует его. В этот самый момент, когда все вокруг замирает, когда улица Рима сужается до пространства между их лицами, Чонгук, поддавшись неодолимому порыву, вожделенный, прислоняется своими губами к Тэхёновым. Это прикосновение, полное страсти, которое несет в себе всю тяжесть феромонов — потребность взрослого мужчины, зрелого альфы, истосковавшегося по омежьему телу, тонким изгибам и сладким стонам. Губы мужчины настойчиво исследуют нежную податливость жаркой полости рта; каждый изгиб, каждая линия были встречены с трепетным вниманием. Тэхён задыхается вместе с тем, как страсть накаляется, забрав его невинность. Он подарил этому мужчине свой первый поцелуй… Тот углубляется, становится требовательнее, жарче. Тэхён под его прикосновениями дрожит, дыхание учащается, а всхлипывает он только громче. Жалобные звуки превращаются в тихие стоны и нежные вздохи, которые только подстегивают вожделение альфы, внезапно грубо зарычавшего на него. — Ты следовал за мной, — не спрашивает, а утверждает. Его мозолистая ладонь стягивает шёлковый платок, настойчиво срывая ткань с тонкой шеи. Мужчина грубо хватает затылок пальцами, вырывая болезненный всхлип. — Решил, что можешь удовлетворить взрослого и ненасытного мужчину, изголодавшегося по омежьей плоти? Чонгук усиливает хватку, голодно обводя глазами разводы на румяном лице, что делает образ этой омеги невиннее, но от того и больше этот образ опьянет альфу, словно он вкушает не омежьи губы, а ром. Тэхён возбужден так, как никогда прежде: физиологическая особенность напоминает ему о том, кем он является, словно насмехаясь над крошечным ребенком, не умеющим контролировать незнакомые ему чувства, впервые столкнувшегося с набухающими инстинктами. Он догадывается, что находится в предтечном состоянии — они уже переживали первую течку Чимина, а у Тэхёна… Она настигла как никогда вовремя. — Нет… Я ничего не умею… Н-но, — всхлип. Влага расползается по телу противной, липкой пленкой, проникая под тонкую рубашку и заставляя бледную кожу покрываться мурашками. — Вы можете научить меня. Я… Х-хочу… Он цепляется за мужские плечи, сильные и широкие; пальцы, дрожащие от холода и переживающего ужаса, медленно скользят вниз, сжимая жесткую ткань доспехов, обтягивающих грудь воина. Внутри зрело смутное, почти неосознанное желание — увидеть его без этой брони. Желание, которое тут же оборачивается жгучим стыдом, заставляющим опустить взгляд. Но ему не позволяют. Грубые пальцы касаются его подбородка, мягко, но настойчиво поднимая лицо вверх. И в глазах мужчины, таких же серых и суровых, как зимнее небо, Тэхён не встречает осуждение. Его… хотят? — Такая маленькая, но мокрая омега, — мужчина скалится, говорит хрипло и низко. Широкая ладонь сжимается вокруг тонкой шеи, а узкие губы облизываются в предвкушении. — Я очень груб и не церемонюсь с девственницами. Тебе следует осторожнее обходиться со своими грязными желаниями. Предводитель Чон не возится, отрезает холодно, пронизывает омежью грудь так, как если бы схватился за рукоять сабли. Его слова — жестокие, взгляд — суровый. Омега горячо начинает плакать, задыхаясь от чувств, которых разом стало слишком много. Мужчина, завидев это, ослабляет хватку. — Пошли в дом, омега. Ты течешь. Твой запах привлекает внимание, — проводит носом по мокрым щекам, сужая хрупкую талию, и отрывает омегу от земли, не дождавшись последующей реакции. Омега и не сопротивляется. Он хватается за широкие плечи, стискивая мягкие бедра, когда прижавшись к мускулистому телу, начинает течь обильнее. Он пытается сжаться, но слышит… как начинает хлопать. Так постыдно и грязно, что мужчина, несущий омегу к своему окопу, наверняка улавливает этот звук. Святые Боги… Тэхён хочет исчезнуть. Он прячет красное лицо в мужских доспехах, но больше не пытается сжать ноги. Он пачкает ткань своего маленького платья, а смазка, вязкая и липкая, неприятно стынет меж бедер и натирает нежную кожу. Он испускает протяжный стон, прежде чем невольно задрожать. — Тише, моя маленькая течная омега, — Чонгук останавливается, протискиваясь внутрь убежища. Скрипнула тяжелая, окопная дверь. Омега дрожит, прижавшись к рельефной груди. Лицо его искажается болью, а тонкие плечи сотрясаются от беззвучных всхлипов. Маленькое тельце горело нездоровым жаром. Воин шагает в полумрак, дверь за ними с глухим стуком закрывается, отсекая мир снаружи. Внутри их встречает призрачный свет и едва уловимый запах дыма. В углу, у потухшего очага, еще теплилось воспоминание о тепле. Чонгук наклоняется, касаясь влажного от пота лба, почувствовав жар, обжигающий даже сквозь тонкую кожу. Спешно, но бережно, он стягивает тяжелый мех с омежьих плеч, обнажая его бледную, изможденную грудь, укрытую тонким платьем. Тэхён распластывается на койке, застеленной мягкими коврами и теплым пледом. В глазах его сквозь пелену боли мелькают отблески страха, но предводитель пересекает его попытки осторожности — проводит рукой по его спутанным волосам, пытаясь успокоить, но каждый его жест, казалось, лишь усиливает дрожь. Чонгук вбирает тонкий аромат, шумно дыша носом, но держась ровно: К нему в постель угодил течный и девственный омега, а его долг — защитить его. — Тише, малыш, — он шепчет тихо, словно сам находится в полудреме. Дышать становится сложнее. Омежий запах струится в помещении, наполняет легкие, направляя к неразрушимому. Мужчина сжимает крепкие ладони, касаясь узкой талии, а от прикосновения Тэхён инстинктивно тянется к единственному источнику тепла — альфе, разводит ноги и гибко выгибается. — Какая же ты… Сладкая. Массивные плечи напрягаются, руки обводят миниатюрную фигуру, сгребают, а в его руках рассыпаются, как песок. Он снова целует омегу, на этот раз гораздо настырнее и усидчивее, грубо вдавив мозолистые пальцы в поясницу. Омега протягивает хрупкие запястья и обнимает широкие плечи, полностью поддавшись доминантным феромонам. Его ноги становятся ватными, глаза мутными, пока тело предательски выдает его желание. Под мягкими бёдрами становится влажно, а чистая простынь запечатывает его плоть. Они целуются долго, нетерпеливо и жадно. Тэхён ещё не умеет целоваться, но следует тому, как руководит им мужчина: двигает губами осторожно, всхлипывая наивно, и в предвкушении распахивает рот, пока его сжимают властно и целуют с тем же напором. Он не хочет смотреть на Чонгука тогда, когда он отстраняется. Мужчина не требует и припадает губами к мокрой от слёз шее, его шершавый язык скользит по крупинкам пота, смакует, пробует, деловито облизываясь. Его распаляет вкус, ощущение жара под прикосновениями. Тэхён содрогается, неожиданно резко для самого себя, задирая подол своего платья, которое неприятно липнет к телу. Чонгук не без удовольствия обнажает омегу — чувствует себя дьяволом, когда скалится на пышную, несозревшую грудь, с крупными выпирающими соскамм. Он взвешивает ее пальцами, сжимая мягкую плоть мужественно и любовно, и снова мажет губами по обнаженной шее, кормящийся интенсивными, мелодичными, и звонкими стонами. Этот сладкий звук предводитель запомнит надолго — как и вид течной омеги, без принуждения выгибающейся ему навстречу. Мужчина ощущает преддверие полной потери контроля. Его губы скользят по плечам, оставляя за собой легкое покалывание. Он не спешит, исследуя каждый изгиб, каждую нежную линию. Его чуть прерывистое дыхание касалось бархата омежьей кожи, вызывая дрожь, которая колкими комками пробегает по всему телу. Он прижимается ближе. Тэхён запрокидывает голову, отдаваясь неизведанным прежде ощущениям — чувствам, которые быстро сражают его без дуги. Он пачкает постельное белье под собой, громко вскрикнув. После чего пугается, начиная рыдать, когда чувствует вспышку боли, скрутившую его внутренности: — Господин… Ах! Чонгук отвлекается от медовой шеи, лицезрея, словно бутоны красных роз — пятна, и вспыхивая огнем, сам сгорает от нетерпения. Он подрывается шумно, скалясь жарко и мрачно, а его вожделение хмелеет. Омега кончил от обыкновенной ласки, а его рука даже не коснулась его девственной промежности. Его собственная страстность от дурманящих, сладких мыслей наливается кровью — грубая бронь доспехов кажется ему как никогда противной и лишней, не предназначенной для того, чтобы быть его щитом. Сейчас они окаймляют его тело, как оковы. Он чувствует себя, словно ступает по вражескому полю, окровавленному его грязными желаниями. Член, сжатый за тисками его одеяний, причиняет ему ватную, но неприятную боль. Позже... Сейчас он должен довести до оргазма омегу, его зрелому альфе необходимо познакомить ее с мужчиной, чтобы та, познавшая его крепкий член, больше не смогла от него отречься. Реакция Тэхёновой омеги на приятные ласки вспыхивает удивительно быстро, и взгляд больших глаз, прячущихся под дрожащими длинными ресницами, становится липким и мутным от пелены, обрамляющей его зрачки. Чонгук, переместившись корпусом меж пышных бедер, грубо притягивает омегу за щиколотки, от чего та начинает скулить. Ангельское создание… Предводитель Чон принес в Рим победу, и Боги не могли не наградить его. Глаза мужчины становятся тёмными, в зрачках — сокрушимая гора. Тэхён, ощутив внезапную жажду в том, чтобы его касались так же властно, как и прежде, вытягивает тонкую длинную ножку и слабо ударяет по сильному и мужественному бедру, заставив альфу обратить на себя внимание. Узловатые пальцы перехватывают его слабые икры. — Нетерпеливый ребенок, — не укоризненно. Голос воина сиплый, но властный, сумевший сохранить отточенную сталь. Его пальцы отводят ногу в сторону, а мощные руки ложатся на мягкие бедра. Прощупывают бархатную кожу, в контрасте с его — гармонично бледную, чистую, румяную и разнеженную. Мужчина шлепает его несильно, прижавшись натренированными бёдрами к низу живота. Омега вспыхивает краской и протягивает свои маленькие запястья вперед. — Поцелуйте… — просит требовательно, но жалобно. Чонгуку этот момент кажется сладким, и он, разумеется, не отказывает. Не позволяет. Целует, впившись в пухлые губы, терзает их грамотно, резко и несдержанно, охваченный взаимным желанием. Его ладони гладят румяную кожу, ненасытно сжимая увесистые ляжки, несмотря на юношескую худобу, а бедра механически совершают фрикции, из-за чего Тэхён широко распахивает рот, а мужчина, воспользовавшись случаем, глубоко исследует полость его рта. Вкусно. Жарко. Мокро. Омежьи бедра неосознанно сжимаются, а новая порция щедро капающей смазки оставляет пятно на доспехах воина, который, словно изголодавшийся хищник, облизывается, прежде чем впиться зубами в шею. Дышит этим омегой, что доверчиво благоухает в его руках, отдаёт свое девстенное, неприкосновенное тело. Нежность… Дары Рима. Эти мысли внушают довольство, только больше побуждают его к искушению — подбадривающе, влекут к страстному преобладанию. На лице мужчины — похоть, укрытая за доминантным контролирующим чувством. Он возбужден, но держит себя в узде, только горячо прислонившись бёдрами, распаляет и себя, и омегу, толкаясь дерзко, заставляя омегу задыхаться от спектра физического акта. Во второй раз это происходит, когда большие пальцы касаются его промежности, перепачканной в жирной смазке и естественных выделениях. Тогда Тэхён сжимается особенно сильно и широко распахивает глаза, прежде чем крикнуть, вонзившийся ногтями в мужское предплечье. Его влагалище инстинктивно сжимается, тогда он получает предупреждающий шлепок. Толстые пальцы купаются в промежности свободно, проникая неглубоко, знакомят омегу с новыми чувствами. Их достаточно, чтобы Тэхён чувствовал себя оглушенным от этой жизни. Сейчас омега чувствует себя как никогда невесомым, растворившись в прострации. И даже самостоятельно принимается насаживаться на крепкие пальцы, быстро избаловавшись приятными ощущениями. Чонгук ухмыляется, но толкает руку мощнее, совершая глубокие фрикции. — Омега… Как же ты вкусно пахнешь, — он выдыхает ему в губы, дыша пылко, пока вгоняет пальцы глубже. Его широкая грудь, обтянутая грубой одеждой, натирает нежную омежью, из-за чего Тэхён хнычет, стиснув пальцы киской. Та хлюпает, вытолкнув обильное количество смазки на руку. — Ммм? Провоцирует, двигая сильной рукой нарочито быстро. Омега в блаженстве прикрывает веки, сокращаясь на пальцах компульсивно, словно пытается удержать это мгновение наполненности. Ему нравится это чувство. Сладкое… Приятное. А Чонгуку нравится то, что он видит: омега, вошедший во вкус, постепенно увлекается и начинает сам руководить процессом, отзывчиво подмахивая навстречу бёдрами. Вероятнее всего, неосознанно, но выглядит это настолько вкусно и горячо, что свободной рукой мужчина тянется к своему достоинству. Он видит пухлые губы, истерзанные его губами; то, как они широко распахиваются, чтобы издать стон… Омега свободно и охотно принимает в себя три сильных пальца, растягивающих его нежную дырочку умелыми движениями, подготавливая к настоящему мужскому члену. Тэхён вздыхает, облизывая сочные губы в нетерпении, и приятно подминается под альфьим феромоном. Он внезапно ловит себя на мысли, что возбуждается от того, каким крохотным кажется в сравнении с ним — способным сдавить его шею в конвульсивной пытке только одной своей могущественной рукой, при этом не потрудившись. Его киска сокращается от скользнувших мыслей. Омега широко раздвигает ноги, насаживаясь на быстро и глубоко трахающие его, пальцы, подготавливается к новому чувству удовольствия, но… Внезапно такое желанное, такое близкое, уже знакомое, но необходимое ощущение заполненности исчезает, заставив маленькую дырочку сжаться вокруг пустоты. Она выталкивает природную жидкую смазку и издаёт громкий вязкий звук, когда выпускает воздух. — Нн-ет… — жалобно. Предводитель Чон хмыкает, прежде чем переворачивает омегу на живот, вынуждая того опробовать новую позу. Та приходится ему по душе, хотя, как думает Чонгук, течной омеге должно быть неважно, в какой позе принимать в себя член. — Раздвинь ноги. Похвастайся альфе своей дыркой, — он грубо хватает его за ягодицу, больше не церемонится, ибо сам находится на грани того, чтобы взять омегу в привычном себе темпе — резко, грубо, повязать, трахнуть остервенело, после чего заткнуть растраханную толстым членом дырку спермой. В ответ ему мальчик пищит, но послушно выгибается в спине, робко расставляя ноги, и сжимается вокруг пустоты, когда чувствует голодный взгляд, устремленный меж его ног. Киска, словно почувствовав это, обильно пачкает новыми выделениями бедра. — Не смотрите… — его щеки румяные, а взгляд становится потерянным от смущения, которое сковывает его и без того неумелые движения. Он хочет сжать ноги, но его угрожающе ударяют по ягодице, оставляя за собой опечаток мужской ладони. Девственное влагалище сжимается, заставляя омегу по-детски ойкнуть. — Пожалуйста… Чонгук любуется румяной кожей, сохранившей отпечаток его ладони — мягкие половинки подрагивают, словно предвкушают следующее действие, и покрываются мурашками, а сокровенное меж них нетерпеливо сжимается. Эта омега просит о невозможном. — Не смей прикасаться к себе, — он громко рокочет, прослеживая то, как омега пытается прикрыться, протягивая руки к своим дырочкам. Мужчина перехватывает тонкие запястья, скрещивая их за поясницей. То, как послушно омежья спина изгибается, призывает Чонгука стиснуть зубы. Он гладит ягодицу, после чего кусает ее губами — мягко, заставляя омегу пискнуть от неожиданности. Тэхёну кажется, что он не может покраснеть ещё больше: — Господин… — Чонгук, — грубо отрезает и исправляет, целуя мягкие половинки и касаясь скользкими пальцами складок влагалища. Киска охотно принимает его прикосновение и инстинктивно раскрывается навстречу. — Стони это имя, когда я буду глубоко в тебе. Омега, будучи смущенной и разнеженной за пределами ее возможной чувствительности — дальше некуда, как думает Тэхён, лишь тонко мычит и активнее двигает бедрами, внутренне изнемогая от ощущения пустоты внутри себя. Ему хочется ощутить сладкое, такое приятное чувство наполненности… Хочется опробовать это властное, такое притягательное имя на своих губах, чтобы запомнить его произношение, то, как будет звучать его голос, когда он будет… выстанывать его. Омега не сомневается, что это имя ожоговым шрамом отпечатается на его сердце — оно будет напоминанием о вожделении. Напоминанием того, кому Тэхён принадлежит. О, Боги Великого Рима… Ему кажется, что он превращается в грешное существо. Особенно, когда смелеет, оглядываясь и устремляя поплывший взгляд на своего мучителя, медленно, с придыханием выпаливает: — Господин… Ч-чонгук… — всхлип. — Позаботьтесь обо мне… Пожалуйста. Это срывает ему тормоза. Чонгук рычит угрожающе. Предупреждает. Его ладони впиваются в мягкие бедра, а собственные, массивные, толкаются в промежность так, что киска гибко изгибается, пусть и неполноценно, вокруг выпирающего, все еще прикрытого грубыми брюками, твердого члена; она трется нетерпеливо своевольно, намокая, и становится ещё более жадной. Мужчина смотрит надменно, прежде чем отточенными движениями раздеться, небрежно сняв с груди доспехи. Он остаётся в рубашке, потому что отвлекается на раздавшийся нетерпеливый вздох — вздох восхищения и жадности, вмиг примкнувший к телу Тэхёна после того, как Чонгук начал обнажаться. Его внутренней омеге было необходимо прикоснуться к нему… Опробовать на ощупь мужские сильные руки, плечи, испытать его мускулатуру на прочность. Тэхён невольно задумывается над тем, что предводитель Чон без труда сможет взять его на весу, заставив его унизительно кататься на нем — неспособным сделать ничего, кроме как нуждаться и сладко стонать его имя на… — Господин..! — омега вскрикивает громко, когда его маленьких и распаленных складочек касается что-то массивное, твердое и большое. Тэхёну как никогда хочется прикрыться, но он только вжимается носом в простынь, слабо дергая тонкими запястьями — те по-прежнему крепко сдерживаемые мужчиной, покрасневшие от того, с какой силой их сжимают. Его внутренняя омега сходит с ума от того, насколько беспомощно он себя ощущает в этот момент. И вот тогда… Его веки широко распахиваются, а ангельское лицо искривляется в яркой, пронзительной, глубоко проткнувшей его тело — боли. Тэхён инстинктивно пытается избежать этого ощущения, но его быстро возвращают на крепкий член, раскатывая на нем девственную дырочку. Та сжимается вокруг крепкого ствола, что провоцирует Чонгука издать громкий рокот, а руки зазывающе сжать румяные ягодицы. Омега кричит, нанизанная и охваченная болевой схваткой. Ей кажется, что в маленьком и тесном влагалище не остаётся места для того, чтобы мужчина продолжил брать его. Она начинает плакать, в изумлении распахивая губы и пачкая подбородок вытекающей слюной. Тэхён оставляет грязные разводы: на себе, на крепком члене, простыне, одежде. И где-то глубоко проскальзывает мысль, что омега теперь тоже грязная, — от этого он ощутимо сжимается, после чего его шлепают и останавливаются, вогнав член в дырку полностью. — Тише… — Чонгук гладит его бока, смотрит не без восхищения — даже гордится, поскольку видит, как быстро омежьи глаза наливаются слезами, потом закатываются в блаженстве; его губы, истерзанные его, и мужчины, зубами; нахмуренные в изумлении брови; изогнутую узкую спину, широко разведенные бедра, где красуется соблазнительный стык их слияния. Предводитель Чон глубоко толкается, позволяя привыкнуть к ощущению заполненности. — Вот, что значит мужчина. Омега, теперь ты расцвела. И не врёт. Его запах жасмина, вобравший в себя цитрусовые ноты — несильно ощутимые, но с близостью заметно уплотнившиеся. Альфа впитывает его запах кожей и помечает в ответ, плотно прислонившись к нему бедрами. Тэхён сжимает слабые ручки в кулаки, уже не брыкается и дышит спокойнее, привыкая к новым ощущениям. Он даже выглядит любопытно, когда всхлипывая, пробует качнуть бедрами, чтобы сместить член в киске. Задрожав, он сжимает пальцами пустоту, недовольно хнычет и смотрит на мужчину из-под подрагивающих ресниц. Тянет к нему запястье, а тот, склонив голову перед его ангельской нежностью, прижимается к нему ближе. Его ладонь оказывается крепко сжата в крупной мужской. Внутренняя омега успокаивается, почувствовав поддержку своего возлюбленного. Теперь он нетерпеливо, на пробу крутит бёдрами, закусив губу. Чонгук воспринимает это за зов и начинает двигаться. Сперва неторопливо, растягивая удовольствие. Маленькая дырочка только познакомилась с альфой, и любое проникновение, любые фрикции покажутся ей чувственными, насыщенными, яркими. Словно подтверждая его слова, та сжимается вокруг его члена, стискивая его плоть узкими стенками. Воин, рыкнув, толкается в нее особенно глубоко и интенсивно, сжимая хрупкое запястье. Этот мальчик сводит его с ума, и мужчина не будет отрицать этого — он не лжец. Его движения мелкие, но быстрые и глубокие: с каждым новым толчком движения мощных бедер учащаются, а дыхание становится прерывистее. Омега под ним выглядит на грани от того, чтобы задохнуться — жадно вбирает воздух, широко распахивает рот и громко стонет, не прерываясь. Ему никогда не было настолько хорошо… Тэхён не знает, что он скажет Чимину, когда возвратится к нему — затраханный, взлохмаченный, испачканный и подозрительно… счастливый. Он решает, что подумает об этом позже, когда альфа хватает его за бедра, насаживает на член и основательно толкается. Их близость перерастает в животное спаривание. Чонгук вбивается в хлюпающую дырку остервенело, сочно и с оттяжкой, что та жалобно плачет у него на члене, сжимается так тепло и мягко, словно пытается захватить это ощущение наполненности. Мужчина совершает ещё пару глубоких толчков, пока не доводит омегу до исступления. Тэхён кончает у него на члене долго, громко и сладко. Он стискивает мужское достоинство, словно пытается выдоить его, и рыдает, прерываясь только для того, чтобы громко и часто дышать, не соображающий и не оценивающий трезво состояние, в котором находится. Он брызгает на простыни и мочится на Чонгука, постыдно ввизгув и прикрывая лицо руками. Как же это стыдно… Грешно… Он издаёт очередное рыдание, уже короткое, но надрывное, когда мужчина прижимается к нему сильной и напряженной грудью, заполняя семенем. Его киска хлюпает от обилия смазки и спермы, наполняющих хорошо растраханную и воспаленную дырку. Он послушно принимает в себя мужское семя, ощущая ровное, но хриплое дыхание у себя над ушком. Чонгук целует его шею, обнимая увесистыми руками талию, пока еще какое-то время раскачивается в его промежности, распространив свое тепло. Член выскальзывает из его нутра с сопровождающимся причмокивающим и влажным звуком, из-за чего омега больно прикусывает губу. Он чувствует себя менее жадным, наконец-то удовлетворенный альфой. Тэхён начинает смущаться, когда до него доходит только что произошедшее. Предводитель Чон переубеждает его, направляя пальцы в чувствительную после неоднократного оргазма промежность, купает их в киске, резко сжав ее мощной пятерней. Омега снова ощущает себя униженной и… Голодной. — Простите… Мне… М-мне стыдно, Господин, — она всячески избегает зрительного контакта, кусает набухшие губы, сдерживая в груди дрожь, так и норовящую вырваться из нее сильными рыданиями. Чонгук притягивает за подбородок, направив в свою сторону, после чего целует — нежно, мягко и спокойно, как еще не целовал. Тэхён, распахнув аккуратный ряд зубов, отвечает ему тоже, пока не умело, но старательно, позволяя мужчине доминировать над собой. Хотя внутри… Мужчина давно властен над всем, что есть у маленькой омеги: его сердце, тело, девственность, душа и близость. Он создан для крепких мужских рук, продолжающих крепко удерживать его на месте. Они пригвождают его к простыни, когда свободно орудуют по бедрам и промежности. — Моя омега… Ты боишься меня? — голос сиплый и хриплый, а Тэхён, вынужденный признать себе, но только не вслух — заводится от его низкого и глубокого тона. Он мигает киской на мужской ладони, от чего его поджавшаяся дырочка издает влажный звук, а на крепкие пальцы скатываются капли вытекающей спермы. Унизительно… — Ты, может быть, и боишься меня. Однако же, твоя девочка… — он водит пальцами по складкам, собирает вытекающую по бедрам смазку вперемешку со своим естеством, и заталкивает обратно. — Очень гостеприимно ко мне относится. — Н-не говорите так… Альфа ухмыляется, но переводит руку на обнаженное бедро. Оглаживает, мягко сжимает, прощупывая нежную кожу. — Ты должен признать, что я не соврал, — целует в шею, прикусив острыми зубами загривок. Тэхён, утихомеренный нежностью, оборачивается к нему и обнимает за шею. Вблизи этот мужчина кажется ему обворожительнее: он по-прежнему избегает прямого зрительного контакта, но мимолетное движение глаз, которое запечатлело его лицо, говорит Тэхёну о том, что влюбился он… Наивно, но так искренне. Омега крепче сжимает его сильные плечи и успокаивается, переводя дыхание, пока лежит у него на груди, играясь с влажными от пота волосами: они у мужчины волнистые, рельефные и красиво подчеркивающие его достоинство. Он касается пальцами бархата его зрелой щетины, внезапно улыбаясь, словно ангельское божество. Альфа властно обнимает его за талию, примкнувший сухими губами к узким плечам. Его образ запечатлен в его душе, а ангельское лицо этой омеги… оно было соткано из грёз, из тех совершенств, что рождаются лишь в самых чистых мечтах. Тэхён будет принадлежать ему, и только ему, словно драгоценный камень, который он отныне клянется оберегать от всех невзгод и чужих взглядов.