Сестра моя, Королева моя

      Начало сто четырнадцатого года от Завоевания Эйгона двор встретил не с тревогой, а с нетерпеливым ожиданием. Прошлый год оставил после себя не столько шрамы, сколько открытые вопросы, и каждый лорд, от самого могущественного до самого ничтожного, делал свои ставки, предвкушая, как кости лягут в новой игре. Все взоры были обращены на Дрифтмарк, откуда уже ожидали вести о рождении первого внука короля.       На фоне этого всеобщего ожидания в тени Красного Замка велась иная, тайная война. Сир Гвейн Хайтауэр, человек, разрываемый между клятвой наследнице и верностью своей крови, приступил к выполнению своего обещания. Он не был ни мастером над шептунами, ни опытным интриганом; его оружием были не кинжалы и яды, а солдатская смекалка, обаятельная улыбка и сеть старых друзей, что он завёл за годы службы при дворе. Его расследование было медленным и кропотливым: вечера, пропахшие дешевым элем и дымом очага, проводимые в обществе отставных офицеров, чья память хранила дворцовые слухи; или же игры в кости с мелкими клерками из хозяйственной службы, чьи болтливые языки можно было развязать вином. Он не врывался в кабинеты и не допрашивал мейстеров, но между бросками костей «случайно» заговаривал о странной хвори Итрикса или расспрашивал о необычных поставках для Ямы. Каждое неосторожное слово в такой игре могло стоить ему головы.       Сама же принцесса Ингелия, казалось, преобразилась. Её былая осторожность сменилась холодной, отстранённой деятельностью. Возросший после возвращения драконьего яйца авторитет позволил ей вернуть себе небо. Загадочная хворь Итрикса, казалось, отступила, и она снова летала на драконе. Теперь никто, даже королева Алисента, не осмеливался ей препятствовать, опасаясь вызвать новый ропот среди лордов, что начали видеть в наследнице не слабую деву, а фигуру, имеющую ныне поддержку средь некоторых лордов Речных Земель и Короны.       Она стала реже посещать библиотеку, предпочитая долгие полёты над Королевским лесом и уединённые часы на Драконьем Камне. Туда же она направила часть своих верных фрейлин, и вскоре поползли слухи, будто наследница намерена обосноваться в родовой твердыне. Мейстеры допускают, хотя и не могут подтвердить, что именно оттуда снова полетели вороны на Север.       Хроники Винтерфелла за тот год на удивление скупы. В них нет упоминаний ни о королевских посланиях, ни о великих событиях. Записи мейстера Люкана, служившего тогда при дворе Старков, рисуют картину суровой, но размеренной жизни:       «…к третьей луне запасы зерна, привезённые из Белой Гавани, подошли к концу, и лорд Мандерли вновь шлёт письма, сетуя на пиратов и требуя повышения цены. Лорд Криган велел ответить, что пираты — его забота, а цена останется прежней. Подсчёт скота показал убыль в тридцать голов — волки осмелели…»       Единственным событием, удостоившимся отдельной строки, стал визит лорда Торрена Болтона из Дредфорта. Он прибыл в Винтерфелл со всей семьёй, дабы, как гласила официальная версия, «засвидетельствовать почтение своему сюзерену». Однако все на Севере понимали истинную причину. Говорили, что лорд Болтон, чьё участие в недавних волнениях так и не было доказано, но и не было забыто, искал пути к примирению. А лучшим путём к примирению всегда был брак. Он привёз с собой свою незамужнюю дочь, леди Роанну. Мейстер Люкан оставил в своих записях любопытную деталь об их прибытии: «      …когда их обоз въезжал во внутренний двор, колесо кареты, где ехали леди Роанна и её фрейлины, с треском лопнуло. Карета накренилась, и девы вывалились прямо в грязь. Но ни одна из них не вскрикнула и не покраснела. Болтоны не краснеют. Их кровь слишком холодна, чтобы приливать к щекам».       Увенчались ли старания лорда Торрена успехом, история умалчивает. И хотя некоторые свидетели, бывшие в Винтерфелле в тот день, позже вспоминали леди Роанну как «удивительно миловидную деву для отпрыска дома, чьи предки сдирали с людей кожу», помолвка не была объявлена. Спустя неделю, проведённую в холодной учтивости пиров и охот, Болтоны отбыли обратно в свои владения.       Тем временем в Королевской Гавани, вдали от северных интриг, дышал иной, куда более удивительный союз. Принцу Эйгону, жениху наследницы, исполнилось восемь лет, и этот год ознаменовался чудом, которого ждали с его рождения. Драконье яйцо, то самое, что некогда было выбрано для него принцессой Ингелией, наконец треснуло, и на свет появился дракон, которого позже назовут Солнечным Огнём. Говорили, то был самый красивый дракон из всех, когда-либо виденных в Вестеросе: чешуя его сияла, как расплавленное золото, а перепонки на крыльях были нежно-розового цвета, словно утренняя заря.       Ингелия, словно вспомнив данное много лет назад обещание, взяла юного принца под свою опеку в самом важном из искусств — искусстве быть Таргариеном. И если на тренировочных площадках, где сир Кристон Коль выбивал из мальчика непокорность деревянным мечом, принцесса более не появлялась, то в Драконьей Яме их видели почти каждый день.       В свои восемь лет принц Эйгон уже снискал славу упрямого и своенравного ребёнка. Он пропускал уроки с мейстерами, дерзил септонам и предпочитал общество конюхов и псарей компании благородных отпрысков. Его мать, королева Алисента, как говорят, не раз сокрушалась о его «дурном нраве», а наставники жаловались на его невнимательность. Но уроки с принцессой Ингелией он не пропускал никогда.       Их часто видели в полумраке Ямы: высокая, строгая дева в чёрном лётном костюме и светловолосый мальчик, чей взгляд был полон и страха, и благоговения. Вместе они пели Солнечному Огню колыбельные на высоком валирийском, чистили его золотую чешую и кормили его с рук. Ингелия учила его не страшиться огня, а чувствовать его, понимать настроение зверя.       «Однажды мы будем летать вместе!» — часто повторял Эйгон, и Ингелия, с мягкой улыбкой, которую редко видели при дворе, всегда отвечала: «Несомненно, принц мой».       Говорят, в один из таких дней она подарила ему пару крепких лётных сапог из мягкой кожи, точь-в-точь как те, что носила сама. «Эти будут лучше, — сказала она ему. — И ты совсем скоро ими воспользуешься». Эйгон, как вспоминали его слуги, дорожил этим подарком больше, чем любым иным. Он велел всегда держать сапоги начищенными и впадал в ярость, если не мог найти их в своих покоях. Казалось, рядом со своей невестой и своим драконом этот капризный и безалаберный мальчик становился тем, кем ему и суждено было стать — принцем дома Таргариен.       На пятую луну года, когда двор в Королевской Гавани был поглощён подготовкой к празднику Девы, с Дрифтмарка наконец прилетел долгожданный ворон. Весть, которую он принёс, была краткой, но заставила зазвонить колокола по всей столице. Но за сухими строками официального послания скрывалась история, едва не стоившая принцессе Эйнис жизни.       Роды, как свидетельствуют записи мейстера Герардиса, начались внезапно. Принцесса прогуливалась по пристани вместе с сиром Лейнором, когда её настигли первые схватки. Поначалу всё шло своим чередом, и двор Высокого Прилива был уверен, что молодая и сильная принцесса разрешится от бремени быстро и легко. Однако часы шли, а дитя не появлялось.       Из записок мейстера Герардиса:       «…к десятому часу стало ясно, что дело плохо. Положение плода и узкий таз принцессы делали роды невозможными. Я видел такое прежде и знал, чем это кончается. Призрак королевы Эйммы витал над Высоким Приливом в ту ночь... Её крики разносились по всему замку, она сорвала голос до хрипа, а в один из приступов боли, сжимая в агонии спинку кровати, она сломала себе палец. Леди Лейна и сир Лейнор не отходили от неё ни на шаг, пытаясь облегчить её страдания, но всё было тщетно…»       Говорят, лорд Корлис, не в силах выносить криков и собственного бессилия, сел на корабль и вышел в море, поклявшись не возвращаться, пока не получит вестей. Принцесса Рейнис же, с лицом, ставшим подобно камню, взяла управление замком в свои руки.       Под утро, когда силы уже почти покинули её, а бледность её кожи стала цвета воска, Эйнис, по словам присутствовавших фрейлин, слабым голосом велела принести ей чёрное драконье яйцо. Она держала его на груди, словно черпая в ледяном и неподатливом камне последние силы. И именно после этого, на исходе суток мучений, свершилось чудо. На свет появился мальчик — маленький, даже хилый на вид, но с густыми серебряными волосами и громким, требовательным криком.       Первые несколько дней принцесса не видела сына. Она потеряла много крови и металась в бреду родильной горячки. Но едва придя в сознание, первым её приказом было принести ей дитя. Говорят, она долго и пристально всматривалась в его лицо, а затем, с тенью своей прежней усмешки, произнесла: «Это будет славный правитель. Имя ему будет Рейгар».       Сир Лейнор, всё это время стоявший у её ложа, тут же с улыбкой согласился. Говорят, в последующие дни он отринул все свои привычные занятия — и тренировки с оружием, и ночные вылазки в порт. Его почти всегда можно было видеть либо в покоях супруги, либо у колыбели сына, где он подолгу стоял в молчании, с лицом, измождённым бессонницей, но светящимся тихой радостью. Он был единственным, кого принцесса Эйнис, даже в самые тяжёлые часы своей хвори, безропотно пускала и к себе, и к младенцу, и их тихие беседы, как вспоминали фрейлины, были единственным, что, казалось, приносило ей утешение. В тот же час она велела положить чёрное яйцо в его колыбель и пришла в ярость, узнав, что этого ещё не сделали.       Свершившееся следующей ночью стало легендой, которую на Дрифтмарке ещё долго пересказывали шёпотом. Веймор, дракон принцессы, всю ночь беспокойно кружил над замком, оглашая окрестности тревожным рёвом. А на утро, когда кормилица заглянула в колыбель, она в ужасе отпрянула. Чёрное яйцо, тёплое, как живое, лежало расколотым, а рядом со спящим младенцем сидел крошечный, красно-чёрный дракон.       Весть об этом событии принцесса приказала держать в строжайшей тайне. Но, как это бывает, правда просочилась наружу, обросшая домыслами. Шептались, что в суматохе маленький дракончик поцарапал лапой руку младенца, оставив на ней тонкий шрам. Другие же клялись, что, пытаясь выбраться из колыбели, дракон повредил принцу плечо, и правая рука его теперь навсегда останется слабее левой. Правда это или нет, но дракона, которому ещё не дали имени, поспешно убрали в драконьи загоны, подальше от чужих глаз.       Первые недели принцесса не принимала никого, кроме самых близких, и запрещала отправлять воронов с вестью о рождении. Двор Дрифтмарка выказал ей величайшее уважение, отложив все празднества. Но как только она смогла стоять, пусть и с трудом, она велела устроить приём. Опираясь на подушки, бледная и с трясущимися руками, она вместе с сиром Лейнором принимала поздравления и дары от вассалов дома Веларион, явив им не сломленную родами женщину, а свою госпожу, вернувшуюся к делам. Лишь после этого во все концы Вестероса полетели вороны. «Чтобы каждый лорд получил эту весть, — якобы сказала она мейстеру, — даже самый нерадивый».       Первые празднества прошли на Дрифтмарке, и гордость лорда Корлиса и принцессы Рейнис была безграничной. «Мальчик пошёл в отца, — громогласно заявлял Морской Змей каждому гостю, — тот же нос, та же линия подбородка!» Мейстер Герардис, принимавший роды у самой принцессы Рейнис, когда на свет появился Лейнор, оставил в своих личных записях:       «…Сходство, несомненно, имеется. Дитя унаследовало тонкие черты своего отца. После сего дня любые вопросы об отцовстве должны быть сочтены не просто сплетней, а злонамеренной клеветой».       Весть о рождении принца Рейгара достигла Королевской Гавани в разгар тронного дня, когда духота и скука уже тяжело висели в тронном зале, а король Визерис выслушивал, как какой-то лорд из Речных земель в очередной раз пересказывал межевой спор. Очередь просителей, состоявшая из мелких лордов, рыцарей и зажиточных горожан, казалось, не имела конца.       Именно в этот момент двери распахнулись, и герольд зычным голосом объявил о прибытии сира Веймонда Велариона со «срочным посланием государственной важности». Появление племянника Морского Змея, человека, известного своим суровым нравом и редко покидавшего Дрифтмарк, заставило всех замолчать. Король Визерис, чьё лицо вмиг просветлело, тут же поднялся с трона. Он прервал жалобщика на полуслове и, к всеобщему изумлению, объявил аудиенцию завершённой.       Длинная очередь просителей, что часами ждали королевского слова, была в недоумении выпровожена из зала гвардейцами. Они унесли с собой лишь гул разочарования и обрывки слухов о «морском чуде», что оказалось важнее их земель и тяжб.       Сир Веймонд был принят немедленно, и хотя суть его послания была изложена королю за закрытыми дверями, по его гордому и сияющему виду все и так поняли причину переполоха.       Реакция короля, как отмечали очевидцы, была на удивление сдержанной для столь радостного события. Он лишь кивнул и велел готовить пир. Но те, кто служил ему в личных покоях, позже рассказывали иную историю: что, переодеваясь к обеду, Его Величество тихо напевал старую валирийскую колыбельную, которую не слышали в замке со времён рождения его дочерей, и пребывал в столь благодушном настроении, какого за ним не замечали со времён свадьбы. Он немедленно вызвал к себе Десницу, лорда Стронга, и они долго беседовали за закрытыми дверями о титулах, землях и дарах, подобающих первому внуку короля.       Королева Алисента, которую весть застала на молитве в Великой Септе, вернулась в замок с лицом, подобным грозовой туче. Она тут же испросила аудиенции, но получила её лишь к вечеру, после того как король уже отдал все распоряжения о грядущих празднествах. О чём они говорили, осталось тайной, но фрейлины королевы шептались, что после этого разговора она велела принести ей графин крепкого дорнийского вина в покои после ужина, чего никогда не делала прежде.       На фоне этой суеты в тени продолжалась иная, куда более опасная игра. И здесь, я должен признаться, нити повествования запутываются в такой тугой узел, что распутать его не под силу и самому искусному мейстеру. Ибо в игру вступил самый загадочный и нечитаемый её участник — Ларис Стронг, младший сын Десницы, человек, чьи шаги были тише падающего листа, а замыслы — глубже колодцев Харренхолла. Что произошло в те дни, доподлинно не знает никто, но, сопоставив обрывки слухов и разрозненные свидетельства, можно попытаться воссоздать картину.       Первой присутствие столь незаметного при дворе человека ощутила на себе принцесса Ингелия. В тот день она отсутствовала при дворе, находясь на охоте в Королевском лесу. Когда она вернулась, усталая и разгорячённая после скачки, её встретил не кто иной, как Ларис Стронг. Он первым сообщил ей радостную весть о рождении племянника, опередив даже королевских гонцов. И вместе с этой новостью, как вспоминала одна из её фрейлин, леди Мира, он передал ей ещё одно письмо.       «Это послание, — якобы сказал он с вежливым поклоном, — Предназначалось для Десницы. А оттуда, полагаю, его путь лежал бы прямиком в огонь камина. Но я счёл, что его содержание может заинтересовать Вашу Милость куда больше».       Само письмо, разумеется, не сохранилось. Но леди Мира, видя, в какое смятение оно повергло её госпожу, той же ночью, когда принцесса забылась тяжёлым сном, осмелилась взглянуть на него. Позже она клялась своей сестре в письме:       «...то был несомненно почерк сира Гвейна, я видела его сотни раз. Слова были странными и туманными. Я запомнила лишь обрывки... что-то о том, что "доверие — зверь пугливый, его трудно приручить, но легко спугнуть", и что "дальнейшие попытки могут лишь всё испортить". А в конце было сказано, что он "отступает, дабы не обрушить своды пещеры, в которой все мы находимся". После этого письма моя госпожа долго и горько плакала у камина, а потом бросила пергамент в огонь».       С того дня, как свидетельствуют стражники у её покоев, лорд Ларис посещал принцессу ещё как минимум дважды, всегда под покровом сумерек. Его визиты были столь краткими и тихими, что иные из караула позже сомневались, не привиделся ли он им в предрассветном мраке.       И пока семена сомнения, посеянные в душе принцессы, давали свои ядовитые всходы, сир Гвейн Хайтауэр, не ведая о нависшей над ним тени, продолжал своё собственное расследование. Или делал вид, что продолжает. Но что мог сделать один, пусть и честный, рыцарь против паутины, что десятилетиями плелась в тёмных углах Красного Замка? Каждый его шаг, казалось, упирался в невидимую стену. Драконохранители, прежде охотно делившиеся с ним элем и сплетнями, теперь отвечали на его вопросы односложно. Мейстеры ссылались на клятвы и утерянные реестры.       И куда бы ни пошёл сир Гвейн, он везде, словно по злому року, натыкался на хромую фигуру Лариса Стронга. То младший Стронг выходил из кабинета Великого Мейстера как раз перед тем, как Гвейн собирался войти. То он вёл тихую беседу с тем самым сержантом стражи, с которым Гвейн планировал поговорить вечером, и оба они умолкали, едва замечая капитана.       Впрочем, было бы ошибкой считать, что сир Гвейн был слепым щенком в этой игре теней. Он быстро понял, что за ним наблюдают, и начал действовать с упреждающей хитростью. Сохранилась жалоба одного из шпионов лорда Лариса, в которой тот сетует, что «капитан Хайтауэр три ночи кряду отправляется в таверну “Дырявый котёл”, заставляя меня мёрзнуть и пропитываться запахом мочи в подворотне, а сам, как выясняется, выходит через чёрный ход и проводит время совсем в другом месте».       Нет ни одного свидетельства, чтобы они хоть раз заговорили друг с другом напрямую в те дни. Но у меня, изучавшего эти разрозненные донесения, не раз возникало ощущение, что они один из них водил другого за нос, словно опытный пастух заблудшую овцу. И кто был пастухом, а кто овцой — понять решительно невозможно.       Ибо Ларис Стронг, в те годы служивший лишь королевским дознавателем, был человеком, которого легко было не заметить. Робкий, хромой, он никогда не перечил сильным мира сего и не имел ни веса при дворе, ни, как казалось, друзей. И лишь с высоты прошедших лет становится ясно, что именно эта его неприметность и была тем ключом, что отпирал для него любые двери и любые умы. Однако, даже сейчас, понять, что двигало этим загадочным человеком — не в силах никому.       Было ли то письмо, переданное принцессе, действительно написано рукой сира Гвейна? Или же это была искусная подделка, созданная в тёмных комнатах, где лорд Ларис творил свои дела? Сравнить почерки ныне не представляется возможным. Но, как бы то ни было, сир Гвейн, кажется, нашёл то, что искал. В его личных записях, от которых до нас дошли лишь обрывки, есть одна любопытная строка, сделанная, судя по всему, в спешке:       «Рован ответил. Пишет, пасынок тётки его жены. Пропал, говорит, года два как. Нужно будет наведаться в “Дырявый котёл” на улице Мух. Говорят, там теперь собираются все, у кого нет имени, но есть цена».       Смею предположить, что сир Гвейн не только узнал имя, но и нашёл след того таинственного человека из Драконьей Ямы. И намеревался, без сомнения, провести с ним беседу в своей солдатской манере. Что произошло после этого — история умалчивает. Ибо аколит этот, как и многие другие мелкие фигуры в этой большой игре, просто исчез со страниц хроник, словно его никогда и не было.       Существовал ли этот таинственный аколит на самом деле? Не почудилось ли принцессе в своё время, в порыве спешки и ярости? Или же, может сир Гвейн, отчаявшись найти реального виновника, ухватился за тень, за случайное лицо, увиденное кем-то в таверне? Ведь записи драконохранителей, которые я тщательно изучил, не содержат ни единого упоминания о посторонних в Драконьей Яме в те дни. При дворе его точно не было, ибо появление нового лица в сером одеянии не осталось бы незамеченным. Даже если он и существовал, его личность и происхождение сокрыты еще более густым туманом. В Цитадели служат сотни аколитов, и записи о них до обидного однообразны: «принят в ученики», «провел столько-то лет за службой», «направлен клерком в такой-то замок» или «оставлен при обители». Пытаться найти среди них одного, якобы пропавшего, — все равно что пытаться отыскать одну конкретную песчинку на берегах Дорна.       Более того, дела самой Цитадели — это поле столь тонких и сложных игр, что вдаваться в них было бы не только бессмысленно, но и самонадеянно. Скажу лишь, что нити, что плетутся в Староместе, порой бывают прочнее королевских указов. Как бы то ни было, после этой записи в дневнике сира Гвейна аколит больше не упоминается. В следующие дни, прежде чем прийти с докладом к наследнице, сир Гвейн, как свидетельствуют записи стражи у покоев королевы, испросил срочной аудиенции у своей сестры.       Отношения между братом и сестрой Хайтауэр никогда не отличались семейной теплотой. С тех самых пор, как Гвейн прибыл в столицу, они строились на холодной учтивости и строгой иерархии: Королева и её верный рыцарь. Он был всем обязан ей и своему отцу, и этот долг, казалось, вытеснил из их общения всякое родственное чувство.       О чём они говорили в тот вечер за закрытыми дверями, доподлинно не знает никто. Одна из фрейлин королевы, что ожидала в приёмной, позже рассказывала своей подруге, что разговор, хоть и вёлся на пониженных тонах, был напряжённым, но конкретных слов она не расслышала. Добавила только, что королева всё это время не отрывала взгляда от своего вышивания, будто разговор был столь же незначителен, как и узор на полотне. После этого разговора сир Гвейн вернулся к своим обязанностям и более их не оставлял.       Тем временем в тронном зале и залах Малого Совета разворачивалась иная драма. Рождение принца Рейгара Велариона, первого внука короля, потребовало немедленного решения вопросов о его статусе, титулах и наследстве. Лорд Корлис, занятый празднествами на Дрифтмарке, учтиво отклонил приглашение прибыть в столицу. Он поручил своему племяннику, сиру Веймонду Велариону, что и принёс весть, представлять их дом, наделив его всеми полномочиями.       На первом же заседании Малого Совета, посвящённом этому вопросу, сир Веймонд, человек прямой и не склонный к придворным экивокам, встал во весь свой немалый рост и, откашлявшись, громко и чётко зачитал официальные предложения своего дома.       Первым было предложение издать королевский указ, закрепляющий за новорождённым Рейгаром статус второго в линии наследования Железного Трона, сразу после принцессы Ингелии и её будущих детей. Это требование, по сути, вычёркивало из линии наследования всех сыновей королевы Алисенты.       Вторым — закрепить пост Мастера над кораблями за домом Веларион наследственно, а также гарантировать сиру Веймонду место в Малом Совете на первой же освободившейся должности, «предпочтительно, — добавил от себя сам Веймонд, — Мастером над монетой».       Затем последовало менее ошеломляющее: выделить часть доходов с королевских земель на содержание и развитие Драконьего Камня под фактическим управлением Веларионов.       И, наконец, дать королевскую клятву о помолвке принца Рейгара с будущей, ещё не рождённой дочерью принцессы Ингелии, дабы «навеки скрепить две ветви дома Дракона».       Когда сир Веймонд закончил зачитывать свои требования, в зале Малого Совета воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине. Её прервал язвительный смешок лорда Тайланда Ланнистера. Требования были неслыханно дерзкими — они вызвали бурю негодования. Лорд Джаспер Уайлд, ударив кулаком по столу, назвал их «посягательством на сам здравый смысл», а Великий Мейстер Меллос — «опасным прецедентом, нарушающим все законы андалов».       Споры растянулись на несколько заседаний. Но, к удивлению многих, у Веларионов нашлись и сторонники, особенно среди лордов, чьи земли зависели от морской торговли. Однако самый неожиданный голос в их поддержку прозвучал от Десницы. Лорд Лионель Стронг, известный своей честностью и приверженностью закону, заявил, что, хотя требования и чрезмерны, вопрос о статусе внука короля действительно требует ясности, дабы избежать будущих распрей. Его умеренная позиция не позволила сторонникам старого порядка немедленно отвергнуть все предложения и затянула дебаты.       С одной стороны, был прецедент Великого Совета 101-го года и вековая андальская традиция, гласившая, что мужчина-наследник всегда имеет преимущество перед женщиной. Следуя этой букве закона, очередь на трон была ясна: после Визериса должен был править его старший сын Эйгон, затем Эймонд, затем Дейрон. В этой картине мира принцессы Ингелия и Эйнис, как и их дети, стояли далеко в конце списка, после всех мужчин дома Таргариен. Для королевы Алисенты, её отца и их сторонников это была единственно возможная и праведная истина.       С другой стороны, был указ самого короля Визериса от 105-го года. Назвав Ингелию своей наследницей и заставив лордов принести ей клятву, он создал новый прецедент, поставив право первородства выше пола. И если следовать этой, новой логике, то очередь была совершенно иной: после Ингелии и её будущих детей должна была идти её младшая сестра Эйнис, а затем уже сын Эйнис, Рейгар. Принцы Эйгон, Эймонд и Дейрон оказывались позади них. Для дома Веларион и их союзников клятва, данная Ингелии, была нерушима, а созданный ею порядок наследования — единственно законным.       Вся эта путаница усугублялась помолвкой самой Ингелии. Для многих лордов её брак с Эйгоном был своего рода компромиссом: да, на троне окажется женщина, но её мужем и соправителем будет законный наследник-мужчина, и их дети объединят обе линии. Это хрупкое равновесие и пытались разрушить Веларионы.       Их требование признать Рейгара вторым в очереди было дерзким ходом. Они предлагали королю выбор между двух огней. Утвердить Рейгара наследником после Ингелии означало бы признать традиционный принцип (мужчина важнее), но при этом унизить собственных сыновей, поставив внука чистой Валирийской крови выше их. Отклонить же это требование означало, по сути, подтвердить принцип строгого первородства, а значит, косвенно признать, что второй в очереди является не Эйгон, а Эйнис.       Принцесса Ингелия, присутствовавшая на всех этих заседаниях, хранила молчание. Позже поползли слухи, что именно она, в частной беседе с отцом, убедила его отклонить все требования Веларионов, касающиеся линии наследования.       Итог был предсказуем. Король Визерис, в своей вечной попытке угодить всем и не обидеть никого, не сделал ничего. Он отказался официально утверждать Рейгара следующим в очереди, заявив, что «вопросы наследия его внуков будут решаться, когда придёт время». Этим он очередной раз пренебрег домом Веларион. Но он также не отменил свой указ о наследовании Ингелии, чем продолжал злить сторонников Эйгона.       В центре этой бури амбиций и противоречивых законов находилась сама принцесса Ингелия, и её положение было как никогда шатким. Да, за ней всё ещё стояла клятва, данная великими домами. Но клятва — вещь хрупкая, когда на другой чаше весов лежат золото, земли и брачные союзы. Аррены, Старки, Талли — все они помнили о своём долге, но ни один из них не желал ввязываться в открытое противостояние с могущественным блоком Простора и Западных земель, с которыми их связывали десятилетия договоров и торговли.       Вся эта ситуация, как позже отмечали многие мейстеры, могла бы не возникнуть вовсе, уступи принцесса своему упрямству годами ранее. Согласись она на брак с сиром Лейнором, или с одним из сыновей лорда Ланнистера, или с кем-либо ещё, кто принёс бы ей сильных союзников, и роди она к этому времени собственного сына — никто не посмел бы оспаривать её права. Наследник мужского пола, рождённый от наследницы, прекратил бы любые споры.       Но Ингелия оставалась бездетной в силу возраста Эйгона, и эта пустота в её линии наследования стала тем вакуумом, который с жадностью принялись заполнять другие.       Для королевы Алисенты и её партии сложилась парадоксальная ситуация. С одной стороны, они жаждали утвердить право Эйгона на трон. Но с другой, сохранение Ингелии в статусе наследницы, но помолвленной с Эйгоном, было для них самым выгодным сценарием. Это гарантировало, что их кровь в любом случае окажется на Железном Троне. Требования Веларионов нарушали эту хрупкую конструкцию. Говорят, некоторые из «зелёных» втайне даже надеялись, что король примет дерзкое предложение Корлиса. Это стало бы доказательством того, что Визерис сам не верит в право женщины на трон, и после этого убедить его заменить «дальнего» внука на «близкого» сына было бы делом техники.       Уговоры Ингелии, какими бы мотивами они ни были продиктованы, сорвали этот план. Всё осталось как было. И в этой патовой ситуации вдруг выяснилось, что та «мелкая пешка», которую некогда списали со счетов, выдав замуж за человека, от которого не ждали наследников, внезапно сделала самый сильный ход. Эйнис, в свои юные годы, первой явила миру наследника — мальчика, в чьих жилах текла чистейшая кровь Таргариенов и Веларионов. Для многих сторонников «старой валирийской гвардии» этот ребёнок был куда более легитимным претендентом, чем сыновья короля от «андальской» королевы.       Так обе сестры, Ингелия и Эйнис, каждая по-своему, превратились в лишние спицы в колесе, что веками вращалось по заведённому порядку. Они нарушали покой и стабильность королевства, и чем дальше, тем сильнее у многих становилось желание просто выломать эти спицы, чего бы это ни стоило.       На фоне этих споров, сотрясавших Малый Совет, принцесса Ингелия, казалось, обрела второе дыхание. Пока лорды ломали копья о будущее, она взяла в свои руки настоящее. Здоровье короля Визериса, подорванное, как шептались, неумеренными возлияниями, всё чаще не позволяло ему высиживать долгие часы в тронном зале. И тогда его место на аудиенциях стала занимать наследница.       Ко всеобщему удивлению, и к явной радости просителей, она оказалась деятельной и внимательной правительницей. Мелкие лорды и рыцари, чьи жалобы на межевые споры, браконьерство или несправедливые пошлины годами тонули в придворной бюрократии, вдруг обнаружили, что их слушают. Она часами вникала в суть тяжб, разбирая груды потёртых свитков и выслушивая речи поседевших в седле рыцарей, от которых в зале пахло пылью дорог и конским потом. Её решения были взвешенны и справедливы, и вскоре по коридорам замка поползли одобрительные шепотки о том, что наследница, быть может, и не смыслит в великой игре, но прекрасно понимает нужды тех, чьи мечи кормят королевство.       Порой она просила приводить на эти аудиенции и юного принца Эйгона, дабы тот «учился искусству править». Но мальчику, как отмечали наблюдатели, эти долгие и скучные часы давались с трудом. Он ёрзал на стуле, зевал, рисовал узоры на пыльном столе и всё чаще пялился в высокие витражные окна, словно надеясь увидеть там пролетающего дракона.       После одной из таких долгих аудиенций, когда последний проситель покинул зал, принцесса, не заходя в свои покои, направилась прямиком в Драконью Яму, намереваясь совершить вечерний полёт. Именно там, в гулких, пахнущих серой и дымом сводах Ямы, её и настиг сир Гвейн Хайтауэр. С тех пор, как лорд Ларис посеял в её душе семена сомнения, они виделись реже. Было ли это связано с её новыми обязанностями, или же она сама избегала его общества, — хроники умалчивают. Но в тот вечер вопрос его верности, отложенный, но не забытый, должен был найти свой ответ.

* * *

Холод древних камней Драконьей Ямы впитывал в себя не только свет, но и звук, оставляя лишь едкий дух серы и далёкий, похожий на шелест пергамента, шорох кожистых крыльев. Ингелия стояла неподвижно у входа в логово Итрикса, её серебряные волосы ловили случайные лучи света, что пробивались сквозь полумрак. В тени зашевелился Итрикс, его бледная чешуя переливалась, как лунный свет на воде. Огромный глаз дракона открылся и остановился на ней со знакомым, разумным выражением. Ком подступил к горлу, сдавив дыхание, когда она вспомнила все вечера, проведённые здесь, когда она шептала ему свои страхи после заседаний Совета, доверяя его молчаливому пониманию. Её пальцы слегка дрогнули, когда она протянула руку, чтобы провести по прохладной чешуе на морде Итрикса, ощущая знакомые гребни под кончиками пальцев. Дракон заурчал глубоко в груди — звук, что когда-то приносил ей утешение, но теперь лишь вторил боли в её собственном сердце. Тяжесть короны, которую ей ещё предстояло носить, давила на виски настоящей, физической болью, будто обруч из раскалённого железа. Она закрыла глаза, и перед ней всплыли воспоминания: тихий, чуть хрипловатый смех Гвейна, заглушаемый стенами библиотеки; тепло его плеча рядом, когда они склонялись над одним свитком; то, как он хмурил лоб, вглядываясь в древние письмена... Неужели всё это было ложью? Итрикс пошевелился, его массивная голова с удивительной нежностью ткнулась ей в плечо, и она почувствовала, как по её спине пробежали мурашки. Она прижалась к нему лбом, вдыхая знакомый запах дыма и камня, черпая в нём силы, какие только могла. — Что бы ты хотел, чтобы я сделала? — выдохнула она, не ожидая ответа. Сапфировые глаза дракона смотрели на неё, не мигая, и в их глубине ей почудилось нечто древнее и безжалостное, что судило не по словам, а по крови и огню. Тяжёлые, мерные шаги, прерывающие тишину, заставили её вздрогнуть. Сир Гвейн замер на пороге, там, где тени уступали место свету факелов, его рука привычным жестом покоилась на эфесе меча. Стражники вытянулись по стойке смирно — он удостоил их едва заметным кивком, его взгляд уже был прикован к силуэту принцессы рядом с её драконом. Голова Итрикса резко поднялась, ноздри раздулись, и из его глотки вырвался низкий, предупреждающий гул, от которого по коже побежали мурашки. Гвейн оставался неподвижен, ожидая. Протокол предписывал ему ждать её сигнала, но его острый взгляд отметил ту самую, едва уловимую скованность в её плечах, которую он научился читать за долгие годы. Его обычная ухмылка уступила место чему-то более нейтральному, более настороженному. Тишина затянулась. Он слегка кашлянул — достаточно громко, чтобы должным образом заявить о своём присутствии. — Принцесса. Ингелия не сразу обернулась, позволив эху голоса Гвейна раствориться в пещерной тишине. Её пальцы замерли на морде Итрикса, ощущая слабую вибрацию настороженного рычания дракона. Где-то в глубине души шевельнулось старое чувство — привычка оборачиваться на его шаг, но сейчас его заглушил холодный ком под сердцем. Когда она наконец повернулась, свет факелов отразился в серебре её волос, делая их почти неземными на фоне тьмы Ямы. Её лицо было бледным и неподвижным, как маска. — Сир Гвейн. — сказала она, и в её голосе было достаточно силы, чтобы он её услышал, но ни капли тепла. — Я вас не звала. Он двинулся вперёд осторожной походкой человека, идущего навстречу чему-то куда более опасному, чем просто дракон. Глаза Итрикса следили за каждым его движением, дыхание дракона горячим и сернистым облаком клубилось в холодном воздухе между ними. Гвейн почувствовал, как по спине пробежал ледяной холод, а в горле пересохло. Первобытный страх сжался где-то внизу живота, словно зверь мог испепелить его одной мыслью. Остановившись на, как он надеялся, почтительном расстоянии (и, что важнее, вне зоны немедленного испепеления), он завёл руки за спину. Поза была почтительной, но спина оставалась прямой. Он отметил, что её глаза больше не теплели при его приближении. Даже в худшие свои дни она дарила ему хотя бы это. — Нет, принцесса, не звали, — признал он, его тон был лёгким, но теперь с ноткой настороженности. — Хотя я всё же надеялся урвать минуту вашего времени. — Пауза. Он слегка склонил голову, изучая её лицо в поисках подсказок. — У меня есть новости, касающиеся нашего… общего интереса. Её пальцы незаметно сжались на чешуе Итрикса — единственный внешний признак напряжения. Невысказанная связь вибрировала между ними, старое понимание: он чувствовал её беспокойство и был готов. Она не повернулась к Гвейну полностью, оставаясь к нему в профиль, словно не могла заставить себя посмотреть ему прямо в лицо. Вместо этого её взгляд скользил по гребням на спине Итрикса, следуя по знакомым узорам, которые она заучила за бесчисленные полёты. — Говорите, — сказала она наконец, её голос был тише, чем скрежет драконьих когтей по камню. Он шагнул чуть в сторону, оказавшись прямо на линии её взгляда, несмотря на её явную сосредоточенность на Итриксе. Хвост дракона дёрнулся — предупреждение. Гвейн проигнорировал его, несмотря на страх. — Я нашёл человека, о котором вы просили, — начал он, его голос был низким, но ясным. — Провёл три ночи, выслеживая его по тавернам и борделям Блошиного Конца — не самая славная работа, но эффективная. — Сухая ухмылка тронула его губы, хотя в ней не было обычной теплоты. — Оказалось, ваши инстинкты острее, чем у мейстеров Староместа. Он действительно был аколитом из Цитадели, хотя его лишили цепи много лет назад. Специализировался на… нетрадиционных лекарствах. — Его взгляд многозначительно метнулся к Итриксу. — Полагаю, включая вещества, которые могли повлиять на… аппетит дракона. Слова упали, как камни в тихую воду, посылая круги ужаса по её груди. Подтверждение должно было принести облегчение, но вместо этого оно легло свинцовым грузом в животе — доказательство заговора, который она надеялась считать лишь паранойей. Кто-то целился в Итрикса, её душу, обретшую крылья. Кто-то хотел видеть её слабой, возможно, даже стремился устранить её совсем. От этого осознания тени, отбрасываемые факелами, казалось, сгустились, киша невидимыми угрозами. Существование аколита указывало на более глубокие махинации — возможно, даже фракции внутри самой Цитадели вмешивались в королевские дела. Её ногти сильнее впились в шкуру дракона, нуждаясь в этом ощущении опоры. Затем пришла более острая мысль, скользнув между рёбер, как отточенный кинжал, — а не ты ли это, Гвейн? Не ты ли ведешь эту игру, прикрываясь солдатской прямотой? Время было слишком удачным, признание — слишком гладким, и то письмо... Она наконец повернулась к нему лицом, и сапфировый лёд в её взгляде был неумолим. — Где этот человек сейчас? Ах. Вот он — вопрос, которого Гвейн надеялся избежать. Его пальцы слегка дрогнули по бокам, прежде чем он заставил их замереть. Взгляд принцессы впивался в него, острее драконьего огня, и впервые за много лет он почувствовал неприятный укол от того, что его по-настоящему изучают. — Исчез, — признал он, слово прозвучало отрывисто. — Растворился, как туман после восхода. Я нашёл его комнаты пустыми, его обычные притоны — покинутыми. — Он посмотрел ей прямо в глаза, отказываясь отводить взгляд. — И прежде чем вы спросите — нет, я его не убивал. Хотя кто-то, очевидно, убил. Невысказанное предположение повисло между ними: тот, кто отравил Итрикса, обладал достаточными ресурсами, чтобы заставлять исчезать неудобных свидетелей. Его губы сжались в тонкую линию — он не смог принести ей доказательств, лишь больше теней. Но за тенями можно было следовать, если бы она всё ещё доверяла ему это... Но этот взгляд в её глазах… Седьмое пекло. Дыхание Ингелии слышно прервалось — не от удивления, а от чего-то куда более холодного. Пламя ближайших жаровен отразилось в её расширившихся глазах. — Как удобно, — прошипела она. — Исчезнуть ровно в тот момент, когда ваше расследование началось всерьёз. Её рука оторвалась от чешуи Итрикса, когда она сделала один шаг вперёд — её дракон глубоко зарычал, почувствовав изменение в её осанке. — Скажите мне, сир Гвейн, — продолжила она, и её тон впервые потерял размеренное спокойствие, — когда вы писали «Пришлите ещё, и я прослежу, чтобы негодяю заплатили и он сделал, как велено»… — её пальцы сжались, словно сжимая невидимый пергамент, — …вы намеревались, чтобы он просто исчез… или пострадал? Обвинение повисло между ними, острее утёсов Драконьего Камня. Хвост Итрикса хлестнул раз — оглушительный треск о камень — и крылья его полураскрылись. Впервые в жизни сир Гвейн Хайтауэр совершенно лишился дара речи. Его обычно острый ум споткнулся, разрываясь между недоверием и зарождающимся ужасом. Кровь отхлынула от его лица, оставив обычно невозмутимые черты резкими в свете факелов. — Что… — слово вышло хриплым. Он сглотнул, попытался снова. — Принцесса, я бы никогда… — его руки слегка поднялись, не в знак сдачи, а словно физически отталкивая обвинение. — Это не мои слова. Я не писал… — прерывистый выдох. Он посмотрел на неё, и увидел не холодное безразличие, а предательство, вырезанное на каждой царственной черте её лица. Плотина прорвалась — не с рёвом, а с ужасающим треском сердца. Она двинулась вперёд с почти неземной грацией, каждый шаг размерен, несмотря на бурю в её глазах. Итрикс поднялся за ней, его тень поглотила их обоих, его змеиная шея выгнулась, челюсти раскрылись, обнажив пасть с блестящими зубами. Звонкий, сотрясающий землю визг вырвался из его глотки, но он остался на месте — связанный невидимыми узами её воли. — А когда вы говорили обо мне, — её голос дрогнул от первых трещин в сдержанности, — «Она — оса без жала», — повторила она, каждое слово острое, как разбитое стекло. Ещё один шаг ближе. Свет факелов отразился в блеске непролитых слёз, скопившихся на её ресницах, превращая её сапфировые глаза в бушующие моря. — «Безумие Таргариенов приходит к ним всем». Последний шаг сократил расстояние до вытянутой руки. Её грудь вздымалась от прерывистого дыхания, когда она прошептала самый жестокий удар: — И когда ваша собственная рука писала, что «она достаточно умна, чтобы говорить об Аурионе, но недостаточно, чтобы видеть простые истины…» Слёзы хлынули, прочертив серебряные дорожки по её щекам, — но её взгляд не отрывался от его. Когти дракона впились в камень с таким скрежетом, что Гвейну показалось, будто это скрипят его собственные кости. Он встретил её взгляд, её боль, её ярость, её чувство предательства — и не отвёл глаз. Он не дрогнул, когда Итрикс снова взревел, и звук этот болью отдался в его ушах. Он не пошевелился, когда горячее, сернистое дыхание дракона окатило его. Ноги его подкосились сами, будто сухожилия были перерезаны. Он опустился на колени. Не от страха, а от внезапной, странной ясности. Он не опустился на колени, чтобы молить о прощении — для этого было слишком поздно. Он не опустился на колени, чтобы показать покорность. Он опустился на колени, потому что женщина, которую он уважал, которой служил и, да, возможно, любил своей сдержанной манерой, стояла перед ним со слезами на глазах из-за того, чего он не делал. Его голова склонилась, не от стыда, а в полном поражении. — Принцесса... — сказал он, и слово это было густым от того, чего он не мог сказать. Вид его на коленях не принёс Ингелии никакого удовлетворения. Вместо этого гнев испарился, оставив после себя лишь леденящую пустоту и тяжесть. Её рука поднялась, чтобы смахнуть слёзы, которые теперь текли свободно. — Это, — её голос был полон горя, которое, как она и не осознавала, она носила в себе, — принесло вам радость, сир Гвейн? Выставить меня дурой? Он не поднялся. Он остался там, на коленях, его голова на уровне её талии. Его руки, открытые и пустые, лежали на бёдрах. Он не отводил от неё взгляда, даже когда его собственные глаза горели от желания моргнуть. — Нет, — сказал он, слово прозвучало тихо, но твёрдо в гулком зале. — Это не принесло мне радости. И я никогда не писал этих слов, Ингелия. Клянусь могилой моей матери, Семиконечной Звездой, костями каждого Хайтауэра, преданного земле. Я не писал этого. Он позволил тишине растянуться, позволяя ей увидеть правду в его глазах. Позволяя ей почувствовать неправильность ситуации. Дракон, почувствовав перемену, остался неподвижен — ожидая. — Кто-то, — осторожно и размеренно продолжил он, — выставил нас обоих дураками. — Его челюсти сжались, мускул дрогнул на скуле. — Если они смотрят — они видят, что их план сработал идеально. Её дыхание прервалось от убеждённости в его голосе, от полного отсутствия обмана в тех зелёных глазах, которым она научилась доверять за бесчисленные часы общего молчания и общего смеха. Её собственные глаза сузились, не от подозрения, а в сосредоточенности — взвешивая человека, которого она знала, против обличительных доказательств. Она наклонилась, их лица оказались на одном уровне. Её серебряные волосы упали вперёд, словно занавес. Тишина растянулась, наполненная лишь тяжёлым дыханием Итрикса и далёким капаньем воды. Её пальцы, огрубевшие местами от верховой езды, поднялись, чтобы обхватить его лицо. Она видела человека, который тайком научил её обезоруживать рыцаря вдвое больше неё. Человека, который проносил ей книги по валирийской истории, когда мейстеры отказывали. Человека, который однажды принял на себя удар дикого вепря, не прося благодарности. Её большой палец провёл по его щеке, ощущая знакомый шрам под его подбородком от того самого случая. Её голос упал до шёпота, который мог слышать только он. — Посмотри на меня и скажи это снова, Гвейн. Желание было внезапным и всепоглощающим — потребность преодолеть пропасть недоверия единственным, что он знал как истину во всём этом хаосе. Поцеловать её. Почувствовать её губы и знать, на секунду, что она знает, что он правдив. Это была глупая, романтическая мысль, из тех, за которые он высмеивал людей попроще. Но он не двинулся. Его взгляд опустился с её глаз на её губы, а затем снова поднялся, словно прочерчивая путь, который проделал бы поцелуй. Он видел доверие, которое она предлагала, не в её словах, а в том, как она приблизилась, в том, как её большой палец всё ещё покоился на его щеке. Это была близость, которой она никогда прежде не позволяла. Будь он любым другим человеком, он мог бы воспользоваться шансом. Но он был Гвейном Хайтауэром, а также человеком, который точно знал, где между ними проведена черта. — Я остаюсь верен вам, принцесса, — сказал он, его голос был низким и грубым от эмоций, которые он обычно прятал за сарказмом. — Всегда был. Ингелия не отрывала свой взгляд от его, словно могла прочесть правду в самой радужке его глаз. Её верный рыцарь, человек, которому она бы доверила свою самую глубокую тайну, стоял перед ней на коленях, клянясь в своей честности. Однако его же почерком было написано письмо, говорящее об обратном. Она бы выбрала верить ему. В этот миг она поняла, что совершенно точно выбрала бы верить ему. Забыть то письмо, словно его никогда не существовало. Забыть о том, что не будет ей покоя и мира, пока она не просто женщина с мечтами, а само государство. Но годы, проведенные при дворе, научили её не выбирать то, чего хочет сердце, поэтому облегчения эта мысль не принесла. Её глаза на мгновение закрылись, пока эти мысли бушевали в её голове. Человек, которому она доверяла, возможно и не был её врагом. Но он всё ещё был братом женщины, превратившей её жизнь в сущий ад. Братом женщины, которая с радостью увидела бы её и всю её линию прерванной ради места в Совете. Её челюсти сжались, старая ярость поднялась, как феникс из пепла её горя. Она открыла глаза, и маска сдержанности вновь вернулась на её лицо. — Хорошо. Ингелия отвернулась от него, её рука соскользнула с его лица. Итрикс вновь зашевелился, словно ожил, его челюсти наконец сомкнулись. — Но это не делает всё проще, — добавила она, окончательно вытирая слезы с лица и направляясь к дракону. — Встаньте, сир Гвейн. Гвейн плавно поднялся, движение было отточено тысячами подъемов на тренировочном дворе. Камень под его коленями был твёрдым и неумолимым, но он и не ожидал меньшего. Чувство в его груди он не мог назвать — смесь облегчения, разочарования и тупой, нарастающей злости. Он смахнул несуществующую пыль со своих штанов, жест настолько обыденный, что он вернул его в мрачную реальность. Дракон смотрел на него, не мигая. Гвейн на мгновение встретил его взгляд, прежде чем снова посмотреть на принцессу. — Мне ожидать вас у входа, чтобы сопроводить обратно в замок? Ингелия запрыгнула на спину Итрикса одним плавным движением, которое говорило о годах практики. Дракон поднялся под ней, гора чешуи и мышц пробудилась. Она легко кивнула, собирая поводья. — Ожидайте. Итрикс повернулся по её команде, его массивное тело на мгновение заслонило Гвейна. Чешуя дракона со скрежетом прошлась по камню — звук, подобный тысяче извлекаемых мечей. Она направила его к выходу, её взгляд был устремлён вперёд, спина прямая. — Вот, сир Гвейн. Вот что они пытаются у меня отнять. Гвейн смотрел им вслед — принцесса и её дракон, картине единства и власти, которую он всегда будет лишь наблюдать со стороны. Сама физическая мощь Итрикса, то, как дракон отвечал ей, само присутствие зверя… это завораживало. И это было её. Он посмотрел на свои руки. В них не было ни драконьего огня, ни королевской власти. У него не было ничего, что он мог бы предъявить за свои усилия, кроме неудачи и сомнительных родственников. Его сердце заколотилось в груди, не от страха, а от внезапного, острого понимания.

* * *

Утренний свет просачивался сквозь высокие окна Красного Замка, отбрасывая вытянутые тени на каменные коридоры, пока Ингелия с размеренной грацией двигалась к своим покоям. Её серебристо-белокурые волосы ловили бледное сияние, но сапфировые глаза оставались отстранёнными, уставшими от бессонной ночи и тяжких дум. Тяжесть вчерашней стычки с сиром Гвейном всё ещё давила на неё, но под этой поверхностью назревала новообретённая решимость — холодная и расчётливая. Лёгкий аромат лаванды от её рукавов едва ли мог скрыть металлический привкус опасности, что витал в воздухе. Её пальцы коснулись спрятанного сбоку кинжала, молчаливого напоминания о ставках. Весть о рождении Рейгара сместила фигуры на доске, и она почти чувствовала колющий, недобрый взгляд Алисенты у себя на спине, даже сейчас. Она придала своему лицу выражение безмятежной нейтральности, маску, отточенную годами, хотя её разум уже мчался вперёд, планируя следующий ход. Выживания было уже недостаточно; ей нужно было переиграть их всех. Внезапное появление служанки на повороте коридора заставило Ингелию на кратчайший миг запнуться. Зелёные ленты Хайтауэров на платье девушки затрепетали, когда она поклонилась, её голос был скромен, но настойчив, словно отрепетирован. — Её Милость просит вашего немедленного присутствия, принцесса. Пальцы Ингелии слегка сжались на юбках, тонкий шёлк зашелестел о её кожу. Это был не обычный вызов; Алисента не вставала с рассветом, если только не нужно было точить ножи. В покоях королевы воздух будет густым от запаха восковых свечей и того приторного парфюма с розовой водой, который она предпочитала. — Конечно. Веди. Следование за служанкой по непривычному маршруту вызвало волну беспокойства, пробежавшую мурашками по спине Ингелии, хотя выражение её лица оставалось безмятежным, как гладь пруда. Коридоры здесь становились тише, гобелены, изображавшие сцены юношеских охот и пиров, внезапно показались насмешкой. Шли они недолго, всего два поворота по коридорам, но каждый шаг отдавался в висках тяжелым стуком. Затем она увидела их — изумрудные юбки Алисенты элегантно растекались по каменному полу, пока та вполголоса говорила с сиром Кристоном. Пальцы королевы лениво теребили семиконечную звезду на шее — жест, который Ингелия научилась распознавать как прелюдию к тщательно нацеленному удару. В воздухе слабо пахло лимонным маслом и металлическим привкусом доспехов рыцаря. Ингелия остановилась на почтительном расстоянии, сложив руки перед собой. — Вы желали видеть меня, Ваша Милость? — её голос был идеальным сочетанием почтения и тихого любопытства, не выдавая бури под кожей. Королева обернулась на голос Ингелии, её лицо смягчилось в отработанной улыбке. Она отпустила сира Кристона лёгким наклоном головы, и рыцарь, бросив на Ингелию быстрый, оценивающий взгляд, сухо поклонившись, удалился по коридору. Служанка с быстрым реверансом упорхнула прочь, оставив двух женщин одних в приглушённой тишине. Пальцы Алисенты разгладили перед платья, будто смахивая невидимую пыль. — Принцесса, — сказала она, её голос был сладок, как мёд, — какая удача застать вас на ногах так рано. Мейстеры говорят, утренний воздух самый бодрящий. — Она грациозно указала на арочный коридор. — Я подумала, мы могли бы прогуляться. Некоторые из восстановленных покоев весьма… примечательны. Я бы хотела узнать ваше мнение. Губы Ингелии изогнулись в зеркальном отражении улыбки Алисенты, хотя её глаза оставались холодными и непроницаемыми, как сапфиры. Она грациозно склонила голову. — Для меня будет честью составить вам компанию. Она пошла рядом с королевой, хотя и держалась на осторожные полшага позади, как того требовал протокол и её собственная осторожность. Подошвы её туфель шептали по камню, каждый шаг был размерен, каждое дыхание ровным, несмотря на беспокойство, свернувшееся в груди. С каких это пор Алисента интересовалась её мнением о чём-либо, не говоря уже о восстановлении покоев? Рука Алисенты проскользила по свежеотполированным перилам, пока они спускались по лестнице, её пальцы задержались на замысловатой резьбе, изображавшей переплетённых драконов,словно проверяя качество работы. Голос её был лёгким, почти разговорным, но взгляд оставался устремлён вперёд, наблюдая за игрой теней в коридоре. — Ваш отец всегда так щепетилен в своём внимании к Замку, — заметила она с тенью понимающей улыбки на губах. — Такая забота о цветах, о гобеленах. Поистине, рука короля. — Тихий смешок, нежный, как звон колокольчика, сорвался с её губ. — Мой лорд-отец скорее подарил бы Староместу новый причал, чем сокрушался бы над образцами тканей. Люди Веры всегда практичны в своих приоритетах. — В отличие от ваших, говорил её тон. Ингелия позволила себе улыбнуться, ощущая, как затаённая обида заставляет кровь стынуть. Шутка, хоть и казалась безобидной, была колкостью, завёрнутой в шёлк, — напоминанием о разнице в их воспитании, в самой крови, что текла в их жилах. Она на миг опустила глаза, и солнечный свет из окон окрасил её ресницы в слабый золотистый оттенок, прежде чем снова поднять взгляд на коридор впереди. — Его щедрость и впрямь… не имеет себе равных. Коридор простирался перед ними, как позолоченный змей, его высокие арки были украшены затейливыми барельефами, отбрасывавшими переменчивые узоры света и тени. Между окнами висели свежие знамёна, их цвета — красный и чёрный Таргариенов, зелёный Хайтауэров — были молчаливым свидетельством непростого союза, сотканного в этих залах. Слуги разлетались перед ними, как осенние листья, склоняясь в торопливых поклонах и реверансах, их взгляды были решительно опущены. Пара рыцарей напряглась при их приближении, но и они склонили головы, один пробормотал: «Ваша Милость», другой: «Принцесса». Повисшая тишина между двумя женщинами была хрупкой, нарушаемой лишь далёким шёпотом придворных в соседних залах и слабым эхом их собственных шагов — размеренных и уверенных у Алисенты, лёгких, как шёпот, у Ингелии. Алисента остановилась у залитой солнцем ниши, её пальцы с нежностью, которой они были лишены в обращении с людьми, коснулись края нового витражного окна — изображения Девы, с безмятежным лицом и простёртыми в благословении руками. Цветной свет пятнами ложился на её кожу оттенками синего и золотого, когда она слегка повернулась к Ингелии. — Замок — это больше, чем просто камень, — пробормотала она, её голос был достаточно низок, чтобы его слышала только принцесса. — Это порядок. Оставь без внимания один коридор, одни покои, и вскоре гниль распространится незаметно. — Её взгляд стал острее. — Королева должна следить за всем — до последней петли на последней двери. Поступать иначе… значит накликать хаос. Шаги Ингелии совпали с шагами Алисенты, когда они возобновили свою прогулку, её пальцы легко скользили по прохладной каменной стене рядом с ними. Она слегка склонила голову, словно оценивая мастерство арки, под которой они проходили. — Весьма разумное наблюдение, Ваша Милость, — ответила она, её голос был мягок. — Хотя я полагаю, даже самый бдительный надсмотрщик может… упустить из виду петлю, если отвлечён более грандиозными замыслами. — Её взгляд на кратчайший миг метнулся к профилю Алисенты, прежде чем вернуться к пути впереди. — Но для того мы и полагаемся на верные руки, чтобы они сообщали нам о таких мелочах. Алисента внезапно остановилась перед богато украшенной дверью из тёмного дуба, её изумрудные юбки закружились у лодыжек. Она повернулась к Ингелии лицом и тихо вздохнула, словно готовясь к выступлению, прежде чем одарить той же отработанной улыбкой — губы изогнуты, глаза непроницаемы. — Вы всегда были мудры не по годам, моя дорогая, — сказала она, её голос был медовым, но с явственным холодком. Затем, не дожидаясь ответа, она потянулась к дверной ручке, её пальцы обхватили полированную латунь. — Я верю, вы уже нашли те… верные руки, о которых говорите. — Дверь шумно распахнулась, открывая покои за ней. Комната развернулась перед ними, как наполовину законченный сон, — стены были лишены финальных украшений, в воздухе витал запах свежей сосны и опилок. У окна, словно страж, стояла колыбель из светлого ясеня, её резьба, изображавшая драконов и звёзды, местами ещё была грубой, ожидая последнего прикосновения мастера. У очага лежала аккуратная стопка необработанной древесины, которой суждено было стать игрушками или, возможно, креслом-качалкой. Утренний ветерок проникал сквозь открытые окна, неся с собой далёкие крики чаек с залива, и холодил кожу под рукавами Ингелии. Алисента вошла внутрь с уверенностью той, кто уже объявил это пространство своим, её юбки зашуршали по голому каменному полу. Ингелия последовала за ней медленнее, её взгляд скользил по очертаниям комнаты — пустые полки, ждущие белья, незажжённые канделябры, ждущие свечей. Каждая деталь шептала о будущем, которому ещё предстояло сформироваться, о жизнях, которые ещё не начались. Алисента легко оперлась ладонями о подоконник, глядя на раскинувшуюся внизу Королевскую Гавань — башни Красного Замка отбрасывали длинные тени на пробуждающийся город. — Идеально, — пробормотала она, почти про себя. — Свет, воздух… Будь у меня такой вид, когда рождались мои дети, возможно, их первые вдохи были бы ещё слаще. — Она слегка повернулась, и утреннее солнце позолотило резкие черты её лица. — Но любовь вашего отца к своим дочерям всегда была… особенной. Редкость для короля. Ингелия, словно тень, двинулась по полупустому пространству, её кончики пальцев скользнули по краю колыбели — дерево местами ещё было необработанным, края ещё не сглажены временем или прикосновением. Она остановилась у очага, где ждали незажжённые поленья. Её взгляд скользнул к окнам, где утренний свет разливался по полу бледными, переменчивыми узорами. Она ничего не сказала, позволяя тяжести слов Алисенты осесть между ними, как пылинкам на солнце. Взгляд Алисенты следил за каждым движением Ингелии, выражение её лица было непроницаемым, за исключением лёгкого напряжения в уголках рта. Она сложила руки перед собой, и семиконечная звезда на её шее поймала свет, слепящий и холодный, когда она склонила голову. — Ваша сестра была весьма настойчива, — продолжила она. — Материнская преданность, я полагаю. Она желала, чтобы были подготовлены покои для будущих визитов её сына в столицу. Ингелия наконец повернулась, её сапфировые глаза встретились с глазами Алисенты. Она одарила её небольшой, вежливой улыбкой. — Эйнис найдёт это место весьма… приятным. Вы добры, что подумали об удобстве её сына. Тихий смешок Алисенты прозвучал, словно шипение змеи, когда она подошла к колыбели. Её пальцы с намеренной осторожностью провели по её ободу. Она замерла, её взгляд на мгновение стал отстранённым — возможно, вспоминая тяжесть младенца на руках, запах молока и лаванды, но в её глазах не было тепла. — Ах, нет, — пробормотала она, снова устремив свои острые зелёные глаза на Ингелию. — Эта, принцесса, для вашего. Губы Алисенты изогнулись в улыбке, её пальцы всё ещё легко покоились на краю колыбели. — Если этот день когда-нибудь настанет, — поправилась она, хотя её тон не оставлял сомнений, что она считала это неизбежным. — Но, конечно, настанет. Вы благочестивая женщина, Ингелия. Боги вознаграждают такую преданность. Многими сыновьями, я полагаю. Сильными мальчиками, с отцовской… энергией. Осознание ударило, как клинок между рёбер, — холодное, внезапное и острое. Воздух в комнате вдруг стал приторными. Пальцы Ингелии впились в шёлк юбок, сминая его в своих ладонях. Колыбель нависала перед ней, её неотделанные края внезапно стали уродливыми — обещание будущего, которого она никогда не хотела, обязанностей, которые она никогда не выбирала. Утренний бриз из окна казался насмешкой, неся с собой далёкие крики чаек — свободных, непривязанных, всего того, чем она никогда не сможет быть. — Ваша Милость весьма… заботлива, — пробормотала она, её голос был размерен, но в нём дрожала едва сдерживаемая ярость. — Хотя я полагаю, до таких дел ещё много лет. Взгляд Алисенты стал тяжелее, её улыбка не дрогнула, когда она подошла ближе, и запах розовой воды окутал пространство вокруг. — Да, — тихо согласилась она, — в этом и… трудность. Мы должны ждать, пока Эйгон вырастет, чтобы исполнить свою роль. И мы можем лишь молить, чтобы время не умалило вашей собственной… плодовитости. — Она повернула голову в сторону, и утренний свет поймал серебряные нити в её головном уборе. — Но, возможно, в этом и благословение. Вы избежите… трагедии вашей матери. Или поспешности вашей сестры. Упоминание её матери — и Эйнис — заставило кровь в жилах Ингелии закипеть, а в висках застучать. Горло сжалось от ярости, столь сильной, что она едва могла дышать. Кинжал сбоку, казалось, тяжелел на бедре, напоминая о своем весе. Как она смеет. Как она смеет использовать их имена, как дубину, словно их страдания были не более чем уроком благопристойности. Но она вцепилась в эту ярость, заставила ее осесть глубоко внутри, не дав ей проступить на лицо. Вместо этого она позволила своим ресницам скромно опуститься, её пальцы с намеренным спокойствием разгладили шелк юбок, и она сделала шаг ближе к колыбели. — Ваша забота о моём… здоровье весьма трогательна. — пробормотала она с отработанной безмятежностью. — Хотя я задаюсь вопросом, не имеют ли боги своих собственных замыслов. В конце концов, они так любят напоминать нам, что терпение — это добродетель. — Ах, добродетели, — повторила Алисента, её пальцы лениво потеребили семиконечную звезду на шее. — Королева должна воплощать их все, не так ли? Чистоту, превыше всего. Никаких… шёпотков, порочащих корону. Но вам не стоит бояться на этот счёт. Эйгон будет прекрасным королём. Энергичным мужем. Никаких… странностей, усложняющих дело. Бедная Эйнис... — Её взгляд метнулся к окну, откуда доносился далёкий шум пробуждающегося города. — Боги так не любят осложнений. Ингелия почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Слова Алисенты были ядом, каждый слог пропитан лицемерной жестокостью. Стоять здесь, закутанной в зелёный цвет Хайтауэров, и сметь сомневаться в её чистоте? Говорить о шёпотках, когда её собственные руки плели интриги во тьме? Желудок сжался в тугой узел. — Боги и впрямь не терпят осложнений, — согласилась она, её голос был ровным, почти задумчивым. Она склонила голову, её глаза встретились с глазами Алисенты с нежностью, граничащей с жалостью. — Но правда всегда находит путь на поверхность, не так ли? Как бы глубоко её ни хоронили. Словно корни, пробивающиеся сквозь камень. Или… — пауза, бесконечно малая. — …яды, просачивающиеся в воду. Не так ли, Ваша Милость? Выражение лица Алисенты не изменилось — ни тени удивления, ни малейшего беспокойства. Но воздух между ними сгустился, словно перед грозой. Она задержала оценивающий взгляд на Ингелии на один удар сердца дольше. Затем, резко, она отвернулась и подступила к окну. Её голос упал до шёпота, едва слышного за шумом далёких волн. — Правда, — повторила она, слово прозвучало хрупко. — Любопытное понятие. Интересно, принцесса, — вы говорите о своих истинах? Или о чужих? О сире Гвейне, например. — Она слегка повернула голову, ровно настолько, чтобы уловить реакцию Ингелии. — В последнее время он был… внимателен к вам. Пальцы Ингелии впились в край колыбели, и шершавая древесина оставила занозу в ее пальце. Она слегка приподняла подбородок, её голос был прохладен, но размерен. — Сир Гвейн — ваш брат, — тихо возразила она. — И именно вашим приказом он был назначен моим защитником. Если вы находите его внимательность предосудительной, возможно, недосмотр следует искать ближе к дому. — Пауза, намеренная. — Или вы сомневаетесь в его верности… или в его компетентности? Алисента лишь тихо выдохнула. — Сиру Гвейну не быть королевой. А вам, моя дорогая, — быть. И всё же, у вас всегда был… дар располагать к себе тех, кто ниже вас по положению. — Её взгляд медленно, осуждающе прошёлся по Ингелии. — Это неподобающе. Привязанности королевы должны быть отданы королевству — и её мужу. Она подошла ближе, и запах розовой воды вновь стал приторным в пространстве между ними. — Больше не будет ни охот, ни потворств, когда появятся дети. Ваше чрево — ваш долг. Перед вашим королём, перед королевством. — Её голос смягчился, стал отравленным мёдом. — Вы ведь понимаете, не так ли? Предназначение женщины — не играть во власть. А носить её. Взгляд Ингелии оставался прикован к взгляду Алисенты, её глаза потемнели от бури эмоций, что вспыхивали и гасли, не успев расцвести. Она чувствовала, как тяжесть слов Алисенты сжимает ее горло, — те самые невидимые оковы, что сломали ее мать, отняли у нее дракона, ее волю и, в конце концов, ее жизнь. Недостроенная детская, некогда символ возможностей, теперь казалась тесной камерой. Никакой власти, никаких полётов на Итриксе, никаких охот в Королевском лесу, никаких тихих моментов утешения. Лишь неумолимое, животное требование рожать сыновей, быть сосудом для амбиций Хайтауэров, как её мать была для Визериса. Леденящее отчаяние просочилось в самые кости, осознание того, что её жизнь, какой она её знала, уже закончилась. Они заберут всё, кусок за мучительным куском, пока не останется ничего, кроме пустой оболочки. Ингелия наконец оторвала взгляд от Алисенты, отступив от королевы с тихим, почти незаметным отвращением. Её глаза вновь прошлись по голым стенам, пустой колыбели, незажжённому очагу. Но она не успела ответить. Резкий стук эхом разнёсся по тихой детской, врезаясь в тишину, как топор в колоду, заставив обеих женщин слегка вздрогнуть. Звук, хоть и вежливый, был грубым вторжением в напряжённую тишину. — Ваша Милость? Принцесса? — тихий, почтительный голос раздался из-за двери. Через мгновение молодая служанка, с широкими и испуганными глазами, нерешительно заглянула в комнату. — Его Величество, Король… желает видеть принцессу Ингелию в своём кабинете. Ингелия почувствовала волну глубокого, почти головокружительного облегчения. Её глаза, всё ещё хранившие затянувшуюся скорбь, едва заметно посветлели. Она повернулась к Алисенте, одарив её небольшим, формальным кивком — жест, который выражал и признание, и молчаливое прощание. Ровно в тот миг, как Ингелия повернулась, чтобы уйти, голос Алисенты — мягкий, почти приятный — остановил её на месте. Улыбка её была безмятежной, руки аккуратно сложены перед собой, но её зелёные глаза блестели холодным торжеством. — Чтобы избавить вас от дальнейших… осложнений, моя дорогая, — пробормотала она, и слова эти сочились фальшивой доброжелательностью, — я сочла справедливым сообщить вам, что сир Гвейн вернётся в Старомест. Как только будет найдена подходящая замена, разумеется. Ингелия замерла. Её спина выпрямилась, став жесткой, как стальной прут, под струящимся шёлком платья. Слова, произнесённые с такой небрежной жестокостью, пронзили её, как удар кинжала в спину. Гвейн. Резкий, непроизвольный вздох застрял у неё в горле, но она сглотнула его, ощутив вкус крови на языке от прикушенной щеки. Она не обернулась. Встретиться сейчас взглядом с Алисентой означало бы обнажить свежую рану, которую только что вскрыли. Её сердце сделало болезненный скачок, тупой, ноющий удар, что разошёлся по груди, и ощущение ледяной пустоты тяжело осело в её конечностях. Не сказав ни слова, Ингелия возобновила свой путь. Её плечи оставались прямыми, голова высоко поднята, пока она выходила из недостроенной детской, оставляя Алисенту и немой укор белой колыбели позади.

* * *

Коридоры Красного Замка казались бесконечными, их каменные стены давили, отзываясь эхом на каждый торопливый удар её сердца. Ингелия шла, не замечая ни слуг, что спешили уступить ей дорогу, ни гобеленов, изображавших славные победы её предков. В её голове билась одна мысль, отточенная до остроты кинжала: она проигрывала. Каждый её ход, каждая попытка обернуть игру в свою пользу, — всё оборачивалось против неё. Она доверилась Гвейну — и его отнимают. Она обрела уважение лордов — и Алисента напоминает ей, что её единственная роль — в родильной постели. Она нашла общий язык с Эйгоном — и ей запрещают с ним видеться. Стражник у покоев короля, увидев её бледное, решительное лицо, не посмел её задержать. Она вошла без приглашения. Утренний свет заливал солярий, играя на тысячах резных деталей огромной модели Древней Валирии, что занимала центр комнаты. Запах дерева, клея и старого пергамента витал в воздухе. Её отец, король Визерис, сидел в глубоком кресле, одетый в простецкую, запачканную краской робу. В руках он держал крошечную, едва законченную модель дракона, которую собирался поместить на одну из башен. Увидев дочь, он просиял. — Ингелия, дитя моё! — его голос был полон искренней, безмятежной радости. — А я как раз послал за тобой. Посмотри, я почти закончил квартал Повелителей Драконов. Осталось лишь расставить их по местам... Говорят, в дни расцвета в небе над Валирией одновременно можно было видеть сотни драконов... Ингелия на мгновение замерла на пороге, позволяя его словам о былом величии повиснуть в залитой солнцем комнате. Затем она медленно выдохнула, отгоняя тени, что собрались в её душе. Она пересекла комнату, её шаги были почти беззвучны на толстом ковре. Она опустилась на низкую скамеечку рядом с его креслом, её шёлковые юбки зашуршали, как осенние листья. Несмотря на бурю внутри, её сердце смягчилось при виде его искренней увлечённости. Это был её отец. Человек, который назвал её наследницей, который верил в неё, пусть и своей, слепой верой. Её пальцы легко коснулись крыла крошечного обсидианового дракона, которого он держал в руках. — Это прекрасно, отец, — её голос был тихим, почти шёпотом. — Ни один мастер в Семи Королевствах не смог бы сотворить такое. Валирия оживает под вашими руками. Визерис улыбнулся, его глаза на мгновение прояснились от её похвалы. Он осторожно поставил крошечного дракона на парапет одной из башен, любуясь своей работой. Но когда он повернулся к ней, его улыбка слегка померкла. Он вгляделся в её лицо, и его отцовский взгляд уловил тень, что не могла скрыть даже её выверенная учтивость. — Ты бледна, дитя моё, — произнёс он, его голос смягчился. Он протянул руку и коснулся её щеки тыльной стороной ладони. — Ты слишком много времени проводишь за книгами. Он вздохнул, его взгляд снова обратился к модели, но теперь в нём была не радость, а застарелая печаль. — Твоя мать... Эймма... она часто сидела здесь со мной. У неё были такие ловкие пальцы. Она помогала мне красить крыши домов. Говорила, что это успокаивает её нервы. — Он убрал руку, и его плечи поникли. — Мне не хватает её помощи. И твоей тоже. Особенно твоей. Его слова, полные невинной тоски, ударили её, как пощёчина. Ирония была настолько горькой, что на мгновение у неё перехватило дыхание. Она опустила взгляд, сжав губы, чтобы не выдать дрожь, пробежавшую по ним. Он жаловался на нехватку помощи в своей выдуманной игре, когда её реальный мир рушился на части. Она медленно положила свою ладонь на его колено, ощущая под тонкой тканью робы тепло его кожи. — Мне тоже... не хватает твоей помощи, отец, — произнесла она, её голос был едва слышен, но в нём звенела отчаянная мольба. Визерис нахмурился, морщины на лбу стали глубже. Он повернулся к ней, пытаясь заглянуть в глаза. — Что стряслось? — спросил он, и в его голосе прозвучала искренняя, но рассеянная, как у человека, разбуженного ото сна, тревога. — Опять эти споры в Совете? Лорд Корлис снова требует слишком многого за свои корабли? Или мейстеры утомили тебя своими отчётами? Скажи мне, и я прикажу оставить тебя в покое на неделю. Отдохнёшь, полетаешь на Итриксе… Ингелия покачала головой, отгоняя его слова, как назойливых мух. Все эти мелкие придворные дрязги казались сейчас пылью, бессмысленной суетой. Она подняла на него взгляд, и теперь в её глазах не было ни дочерней нежности, ни учтивости наследницы — лишь острая, как обсидиан, воля. — Это не лорды и не мейстеры, отец, — сказала она, её голос обрёл твёрдость, от которой он отшатнулся, будто от внезапного холода. — Ты назвал меня своей наследницей. Ты заставил лордов принести мне клятву. Ты сказал, что Железный Трон будет моим. Она сделала паузу, её пальцы на его колене слегка сжались. — Но у меня не будет ни единого шанса править, пока я помолвлена с Эйгоном. Пока я связана этим браком, я — не будущая королева. Я — лишь сосуд. Заложница в руках его матери. Лицо Визериса исказилось. Он сбросил её руку со своего колена, словно её слова обожгли его. По его щекам разлился густой румянец досады. — Алисента? — переспросил он, в его голосе прозвучало откровенное недоумение. — Глупости. Королева желает тебе лишь добра. Как и Эйгону. Ингелия горько усмехнулась. Уголок ее рта дернулся. — Сегодня она дала мне понять, в чём именно заключается это "добро", — ответила она тихо, но каждое слово было отчеканено. — Моя единственная функция, отец, — рожать. Рожать сыновей для Эйгона. Сильных мальчиков, с его... энергией. А потом… Визерис встал с кресла и отошёл к окну, отвернувшись от неё. Его плечи были подняты к ушам от напряжения. — И это тоже, — произнёс он, глядя на город внизу. — Это женская доля, Ингелия. Долг перед домом и королевством. Алисента лишь пытается помочь тебе. Она тоже женщина, тоже королева. Она знает эти тяготы лучше, чем кто-либо другой. Она хочет подготовить тебя, уберечь от ошибок. Ингелия поднялась и медленно подошла к нему, её тень легла рядом с его тенью на залитом солнцем полу. — Ты хочешь, чтобы я была королевой, — сказала она, её голос был низким и сдавленным. — Но ты не даёшь мне править. И никто не даст. Не пока его мать будет решать, в какой цвет красить стены моих детских. Она встала так, чтобы он не мог больше отводить взгляд. — Помолвку нужно расторгнуть, — произнесла она, и это был не вопрос, а приговор. — Расторгни её, отец. Если ты действительно хочешь, чтобы я правила. Взгляд Визериса стал жёстким. Усталость и благодушие исчезли, сменившись глубоким, застарелым раздражением. Его губы побелели. — Опять, — прошипел он. — Снова эти разговоры. Я думал, мы закрыли эту тему. Он отошёл от неё, вернувшись к своей модели, схватив со стола крошечную башню и сжимая ее в ладони. Его пальцы нервно пробежались по крыше миниатюрного дворца. — Вы с Эйгоном прекрасно ладите, — произнёс он, не оборачиваясь. Его голос обрёл упрямые, капризные нотки. — Я видел вас. Зачем рушить то, что наконец-то начало работать? Нет другого пути, Ингелия. Он наконец повернулся к ней. В его глазах была мольба, не менее отчаянная, чем её собственная — мольба о том, чтобы она просто согласилась, чтобы перестала терзать его просьбами о том, чего он не мог исполнить. Ингелия смотрела ему в глаза, и вся боль, весь страх и всё отчаяние последних лет собрались комком в горле. Она сделала шаг к нему и протянула руку. — Отец... — её голос сорвался, превратившись в шёпот. — Они… Визерис нахмурился, его лицо вдруг стало землистым. Он резко прервал её, прижав пальцы к вискам, и она увидела, как дрожат его веки. — Прекрати, — выдохнул он, его голос был слабым, но полнымтошнотворной усталости. — Довольно. Он опустился в кресло, тяжело откинувшись на спинку. — Я не намерен начинать утро со споров о том, что было решено и скреплено клятвами, — устало произнёс он, не глядя на неё. — Я не буду этого обсуждать. Ступай. И поблагодари королеву за её заботу. Не будь неблагодарной. Он закрыл глаза, и его дыхание стало тяжелым и шумным. Ингелия замерла, глядя на него — на своего отца, короля, что прятался от её правды за стеной усталости и головной боли. В этот миг в ней что-то лениво и окончательно переломилось. Последняя нить надежды, что ещё теплилась в её душе, истлела и обратилась в пепел. Она не сказала больше ни слова. Молча развернулась и вышла из его покоев, оставив его наедине с его мёртвым городом и живым, но умирающим королевством. Дверь за ней закрылась с тихим, окончательным щелчком.

* * *

События, что последовали за этими встречами, разворачивались с тихой, но неумолимой скоростью. Минуло несколько дней. При дворе готовились к большой королевской охоте, но принцесса Ингелия, к всеобщему удивлению, отказалась в ней участвовать, сославшись на мигрень. Именно в один из этих дней, когда двор пребывал в Королевском лесу, в столицу вернулась леди Мира Мандерли. Её долгое отсутствие было замечено, ибо леди Мира была не просто фрейлиной, а ближайшей доверенной особой наследницы на протяжении многих лет. Она сопровождала её повсюду, и, как шептались, именно она часто оставалась на Драконьем Камне, пока принцесса была в столице. Более осведомлённые в хитросплетениях северной политики утверждали, что именно через леди Миру, имевшую обширные родственные связи в Белой Гавани, принцесса и вела свою тайную переписку с Винтерфеллом. С её возвращением, как говорят, и было доставлено то самое, последнее письмо. Было ли оно от самого лорда Кригана Старка, как утверждали одни, или от его мейстера, как настаивали другие, — содержание его осталось величайшей тайной. Известно лишь, что, получив его, принцесса не выказала ни радости, ни печали. Она провела остаток дня в своих покоях, не принимая никого, и чем она занималась в те часы, пока двор был вдали, остаётся неизвестным, ибо фрейлины её не внесли никаких записей об этом. Развязка наступила на следующий день, на утреннем заседании Малого Совета. День был ясный, и ничто, казалось, не предвещало бури. Лорды собрались в обычном составе, обсуждая текущие дела с той ленивой обстоятельностью, что рождается от долгого мира. Лорд Тайланд Ланнистер как раз начал свой витиеватый доклад о снижении пошлин на торговлю с Пентосом, когда принцесса Ингелия, сидевшая рядом с отцом, подняла руку, прося слова. Лорд Тайланд умолк на полуслове. Все взоры обратились к наследнице. Она редко вмешивалась в дебаты, предпочитая слушать, и её жест заставил всех насторожиться. «Лорд-десница, — её голос прозвучал спокойно, но в нём слышались нотки холодной стали, что заставили даже бывалых игроков в зале выпрямиться. — Не будете ли вы так любезны предъявить Совету документ, что я передала вам вчера на заверение?» Лорд Лионель Стронг, чьё лицо было непроницаемо, как стены Харренхолла, молча поднялся и положил на стол тяжёлый свиток пергамента, скреплённый двумя печатями: личной печатью принцессы и печатью Десницы. Король Визерис, с недоумением взглянув на дочь, дрожащими руками развернул документ. Пока король, с каждой прочитанной строкой белея лицом, вчитывался в пергамент, принцесса встала и обвела Совет долгим, тяжёлым взглядом. Она начала издалека, с самой зари их династии. Она говорила об Эйгоне Завоевателе, который принёс в Вестерос не только огонь и кровь, но и новый порядок. Она напомнила о пакте, заключённом между ним и Верховным септоном, пакте, что даровал дому Таргариен особый статус — не просто правителей, но потомков Древней Валирии, чьи обычаи и кровь стоят особняком. Она говорила о «Доктрине Исключительности», что была выкована её предками, и о том, что их дом всегда ставил благо королевства выше догм, а судьбу — выше законов. Лорды слушали, затаив дыхание, не в силах понять, к чему ведёт наследница. Её слова были безупречны, её знание истории — глубоко. Она говорила как истинная королева. Затем она обратилась к Вере Семерых, которую, по её словам, «бесконечно уважала и чтила с самого рождения». Она говорила о праведности и грехе, о законах богов, что стоят выше законов людей. Лица сторонников королевы Алисенты просветлели — им казалось, что речь идёт о благочестии, и они одобрительно кивали. Здесь же она сослалась на теологический трактат “О природе власти”, якобы недавно изданный в Звёздной септе. Говорят, при этих словах Великий Мейстер Меллос едва заметно нахмурился, словно пытаясь припомнить сей документ. И тут, в наступившей тишине, она нанесла удар. «Посему, — произнесла она, и каждое её слово падало в тишину зала, как камень в глубокий колодец, — следуя заветам наших предков, чтя законы богов и людей, и превыше всего блюдя мир и благоденствие Семи Королевств, я, Ингелия из дома Таргариенов, Принцесса Драконьего Камня и Крови Дракона, отрекаюсь навеки от Железного Трона и всех прав, что давали мне рождение и воля короля». В зале воцарилась мёртвая тишина, словно сам Неведомый пронёсся по комнате, коснувшись каждого ледяным дыханием. Лорд Тайланд выронил свой кубок, и красное вино растеклось по дубовому столу, как кровь. Великий Мейстер Меллос уронил перо. Король Визерис уставился на дочь, его рот был открыт, а рука, державшая свиток, бессильно опустилась. Но принцесса ещё не закончила. Она говорила о Дейнис Мечтательнице, что отреклась от Валирии ради спасения их рода, и о Короле-Отшельнике, что сложил корону ради исполнения своего пророческого долга. Она представила свой поступок не как поражение, а как высший акт служения — королевству, своей крови и богам. «Я слагаю с себя все титулы, обязанности и почести, что дарованы мне как наследнице престола», — завершила она, и её голос не дрогнул ни на йоту. Молчание нарушил лорд Джаспер Уайлд, вскочив с места, и его голос дрогнул от плохо скрываемого триумфа: «Во имя чьё, Ваше Высочество?» Все взоры обратились к ней. Сторонники королевы уже предвкушали, как она назовёт имя Эйгона. Но принцесса лишь с холодной, едва заметной усмешкой взглянула на них. «Полагаю, этот вопрос уже был решён на недавних заседаниях, милорды, — её голос был спокоен и безмятежен. — Когда вы так рьяно отстаивали нерушимость закона первородства, отвергая прошения дома Веларион. Закон есть закон». С этими словами она сделала безупречный, но насмешливый поклон и, не дожидаясь ответа, не глядя на отца, чьё лицо побелело, как мел, развернулась и покинула зал Совета. Массивная дубовая дверь захлопнулась за ней с гулким, окончательным стуком, оставив самых могущественных людей Вестероса в оглушительной тишине, наедине с хаосом, который они сами же и породили.