ссадина

Хильда Фуфелшмерц — опасная и сумасшедшая на всю голову сука — это Перри понимает ещё в первый день их знакомства. Спустя время Перри думает, что знает её абсолютно наизусть, каждый размашистый жест длинных пальцев, каждый поворот взлохмаченной сумасбродной головы. Хватило историй про то, как в детстве её били родители, а бывшие бойфренды изменяли один за другим. Про успешного брата, сломанную жизнь и бредовые планы мести каждому по списку. Перри каждую эту историю знает как личную. До тошноты уже. Перри даже могла бы пожалеть свою несчастную заклятую соперницу, посидеть и, допустим, по дружески-неформально-вне работы выпить с ней и оплакать тяжкую жизнь, не будь Хильда такой конченой эгоистичной сучкой. Перри хмурит брови, вечно хмурит. А ещё глаза любит закатывать, педантичная и строгая. С короткой стрижкой, чтобы волосы не лезли в глаза, твердая, крепкая, как броня. Хильда по сравнению с ней болезненная и тощая как палка. Скрюченная палка — ссутулится ещё потому что. Натянула старый чёрный свитер прямо поверх голого тела — сисек у неё почти нет, а сверху дурацкий белый халат, и где откопала только, из какой больницы спиздила? Так и ходит. Драться Хильда не умеет совсем, зато мозг отлично выносит, строит каждый день дикую невообразимую дрянь, которую Перри вынуждена разрушать, ломать и разбирать на части. Хильда и сама перед ней как на ладони разобрана — вся биография, вся боль, все сломанные ребра и разбитые в кровь острые коленочки. Выросла в неблагополучном немецком городе. Тяжелое детство, юность, взросление, и, видимо, еще и предстоящая старость. Имеет дурацкий акцент и взрослую дочь, которая искренне стыдится своей странной матери. Храни, Боже, Америку, в которой Перри без зазрения совести может вышибать дурь из женщины средних лет, вдруг возомнившей себя диснеевской злодейкой. И когда та обиженно лежит на полу, свернувшись калачиком и плюёт на фиолетовый пол кровью, Перри тяжело вздыхает и, конечно, чувствует внутри что-то похожее на угрызение совести, но тут же одергивает себя. Даже среди агентов-мужчин Перри славится железной выдержкой. Боевая леди, гордость организации. Слишком долго она шла по мужским головам, чтобы полноправно считаться лучшей в агентстве. Слишком через многое пришлось пройти, чтобы сейчас поддаться эмпатичной, тупой жалости. — Вставай! — кричит она, даёт резкую пощёчину. Но Хильда лежит, развалилившись на полу, хрипло, тяжело дышит. — Будь ты проклята, Перри-спецагент, — наконец шепчет она. Перри усмехается и валится рядом на пол, пиная ногой часть разбитого инатора, растягивается в полный рост, разминает запястья. Видимо, на сегодня их битва окончена. Они молча смотрят на высокий потолок. Нужно чётко понимать, что Хильда опасна. Всегда нужно крепко-накрепко держать в голове, что ради мести, из желания потешить ущемленный эгоизм, она однажды будет способна пойти на многие вещи, вплоть до убийства. Нужно чётко понимать, что… Перри тянется к ней, поворачивает голову и резко, грубо целует. В щеку — где пощечина. В губы — где соленая кровь. Хильда не сопротивляется, и даже не щевелится, равнодушно смотрит в потолок. Глаза у неё пустые. Всегда такие после проигрыша. — Ты снова победить, Перри, — вздыхает она. Акцент у Хильды, всё-таки, абсолютно дурацки- разражающий, но уже давно привычный. «Победииить» — мысленно передразнивает её Перри. — В следующий раз повезёт. Перри опускается вниз, приподнимает её чёрный свитер, утыкается в ребра, выпирающие под бледной кожей, и в маленькую грудь, целует быстро и осторожно каждый старый и свежий шрам на худом, несуразном теле. Хильда гладит ее по коротким волосам и плачет. Она, вообще, часто плачет. А Перри слишком часто слизывает её слезы с щек. А потом Перри всегда курит, стоя на балконе своей пожизненно заклятой соперницы. Жадно курит, выпуская над вечерним сумасшедшим городом серый дым. И поспешно уходит, не желая даже на секунду думать о странных взаимоотношениях между ней и Хильдой Фуфелшмерц. Перри, секретный агент, женщина, побывавшая в тысячи сражениях, не боится совсем ничего в жизни. Пожалуй, кроме странных взаимоотношений между ней и Хильдой Фуфелшмерц. Будь ты проклята, Перри. И я тебя тоже, Хильда. Хильда смотрит ей вслед, когда она уходит — Перри знает. Всегда обреченно грустно, будто очень желая поговорить. Говорить Хильда, вообще, любит. Перри зажмуривается, натягивает шляпу, сжимает кулаки. И уходит быстрым шагом, не оборачиваясь.