Seven minutes in heaven

Музыка гулко колотила по стенам — вибрация тяжёлых басов въедалась в нутро шкафа даже сквозь закрытые двери. Пьяные разговоры перебивались взрывами дикого смеха, неоновый свет домашней лампы мягко рисовал причудливые тени на стенах. Где-то грохнул упавший стул, и кто-то радостно завизжал. Квартира превратилась в поле битвы развлечений: бумажная гирлянда разодрана и даже кем-то изжёвана, к липкой россыпи пятен газировки на столе прилипли конфетти, а одноразовая скатерть жалко съехала набок. Скомканные салфетки перекати-полем катаются по полу, поблескивают лукавой прохладцей стеклянные бутылки из-под пива и саке — счёт выпитому давно потерян. В воздухе витает сладкий коктейль запахов — пролитые напитки, духи, сладость лимонада и прогорклый дым чьей-то сигареты сплелись в тяжёлом аромате вечеринки. «Семь минут в раю» — детская игра, над которой ты только что смеялась громко, чуть не поперхнувшись колой. Судьба-шутница решает щёлкнуть тебя за твою дерзость по носу — фатально жребий падает на тебя и Осаму Мия. Смешки застревают в горле.  Он смотрит на тебя с той своей фирменной невозмутимостью, без единой тени сомнения — и это спокойствие действует на тебя разрушительно. Потому что Осаму Мия сейчас спичка, а ты знаешь, что ты под алкоголем — бензин. Ваши взгляды находят друг друга сквозь дымку алкоголя и музыки. Осаму медленно слизывает с губы капли саке — жест почти задумчивый, пока он пытается сфокусироваться на реальности. На тебе, румяной и неловко стирающей с губ колу тыльной стороной ладони. Взгляд как живой скользит по линии твоей челюсти, обжигающе медленно, с той особой внимательностью человека, который вдруг увидел что-то важное. Он смотрит с той бесстыдной открытостью, которая бывает только у пьяных и бесстрашных. Что Мия вычитал в твоих глазах такого, что взгляд стал таким пронзительным? В пасмурной глубине его глаз теперь плещется чистый вызов — немое приглашение забыть про приличия. Алкоголь и азарт нашёптывают: ты для него сейчас на него действуешь, как красная тряпка на быка, мгновение — и Мия тебя взглядом разденет.  — Идём, — срывается с твоих губ капризный приказ. Ты решительна, хватаешь его за горячую ладонь, смазывая влажность от конденсата с бутылки. Мия даже не думает сопротивляться, только аккуратно отставляет саке. Деловито так поправляет задравшуюся футболку, встаёт, лениво покачиваясь и послушно, почти покорно идёт следом. Подначки и свист летят ему в спину градом, но Саму словно их и не слышит — броня невозмутимости крепка. Идёт спокойно, будто в магазин за хлебом вышел, а не на свидание с потенциальным стихийным бедствием в тесном шкафу. Дверца закрылась с тихим скрипом. Музыка словно ушла под воду — приглушённая, она всё ещё слабо пульсировала в стенах, как чужое, беспокойное сердце кого-то третьего лишнего в вашей маленькой коробке. К четвёртой минуте шкаф заходил ходуном. Заскрипел неприлично, всё громче и громче, будто вы изнутри пытались его в щепки разнести — не вырваться наружу, а просто будто не помещались и боролись за сантиметр лишнего пространства.  Снаружу хихикают с вашего розыгрыша, всё это для них — неприличная шутка. Ну ведь правда, детская игра, семь минут — да что там вообще может произойти серьёзного? Не будете же вы действительно целоваться? Если бы они только знали… Осаму вжался в тебя всем телом, навалился опьяненной тяжестью всех костей и мышц. Горячий в щеках такой, нетрезвый, наглый. В дыхании его лёгкая горечь саке, на коже соль моря и пахнет Мия чем-то таким знакомым, от чего сводит сладко внизу живота и коленки расходятся в дрожи.  Чёрт подери, Осаму Мия чертовски горяч! Первый поцелуй бьёт как выстрел — медленный, почти нежный, но от этого ещё более сокрушительный. Дальше про деликатность и речи идти не может — поцелуи рваные, глубже, с укусами, от которых вскоре вспухнут болезненно губы. Будто Осаму голодный волк, который наконец дорвался до мяса. Не с прелюдией даже, а сразу с атакой до удушения напирает Мия. Воздуха не осталось в твоих лёгких — он зубами цепляется за твою губу, влажно юрким языком толкнулся навстречу к твоему. Клещом в твои губы вцепился — жадный до тепла твоего тела, ненасытный, будто бы если не коснётся тебя, не опалит жаром ладоней твои бёдра — он пропадёт. Мысли ворохом спутавшихся нитей осели в твоей голове — наивна была, думая, что это ты будешь напирать. Только вот Осаму Мия переубедил тебя одним хватом за горло. Кончики пальцев таят в себе пробужденную алкоголем силу, но внезапным бархатом они касаются твоей шеи: Мия опередил тебя в намерениях и выхватить инициативу не позволит. Губы слипаются от сладкой колы и терпкого саке — Мия широко проводит языком, перебирая вязкость слюны на кончике твоего языка, и поцелуй срывается в неприлично влажный звук. Хлюпающий звук, такой неприличный и громкий, что эхом он отдаётся где-то внизу живота, пока чужие руки сжимают твои бёдра. Ты даже дышать не успеваешь — сильные ладони мнут твои бёдра как тесто, поднимаются самозабвенно под одежду. Пальцы шершавые, горячие, одичавши цепко петляют по коже, зная, где коснуться и надавить сильнее. Тебя всей грудью вжимают в деревянную стенку. Под пальцами гладкость деревянных стенок как наждачка — так остро отдаются ощущения в нервные окончания. Неожиданность, адреналин, стыд — яркие краски в полутьме тесного пространства шкафа и полного отсутствия его между вами. Футболка на нём перекручена, съехала, измявшись в ваше борьбе, а твоя рубашка в невинный цветочек уже растянута по швам. Одежда вдруг стала лишней, особенно когда ладонь Осаму скользнула по животу, обжигая кожу, и ты невольно выгнулась навстречу. Он даже не пытается быть нежным: задирает хлопковую ткань до подбородка одним рывком, обнажая твой скромный белый лифчик. Слышно вдруг, как сочно с мясом рвётся пуговица.   Мия то рвёт поцелуи с губ, то ныряет к шее. Змеятся влажные пятна по коже под его языком, твои затяжные вдохи ему отдают карамелью и колой без сахара. — Прости, перестарался… — вырывается сквозь зубы, когда Мия понимает, что под губами запульсировал засос. Голос его пьяно-охриплый, тяжелой сладостью оседает внизу живота, обжигает ключицу. Слабо подрагивают твои коленки, грудь вздымается под касаниями чужих пальцев. Осаму ухмыляется тихо: не верит происходящему, не верит себе и даже тебе. Тому, что в этой дурацкой игре внезапно так далеко зашёл. Плотный алкогольный туман давит на рассудок, потому Мия и не благоразумен, как обычно. Днём бы он был спокойнее, воспитаннее, может быть, обходительнее. А сейчас ему стыдно, ему нужно, ему хочется. Напряжение мужского тела колет твои нервы даже через одежду — чувствуешь, как каменеют мужские мышцы, как венистые руки подрагивают от нетерпения. Одурманенный мозг велит Осаму за тебя держаться так крепко, как будто если отпустить тебя сейчас — значит сдохнуть и задохнуться в этой грёбанной темноте. Шкаф трещит по швам — в прямом и переносном смысле. Одежда сбивается в месиво из ткани, что-то рвётся, слышны ваши прерывистые звуки, которые сложно назвать невинными. А снаружи постепенно наступает тишина осознания: время давно вышло, а вы всё не появляетесь.  В голосах проскальзывает неловкость — смех становится натянутым, веселье подутихло. Кто-то неуверенно предлагает вас «освободить» из самовольного плена, но никто не решается первым подойти к двери. Наконец чьи-то тапки нервно зашлёпали по полу. Мия напоследок целует тебя так, как будто дрался за тебя весь вечер — и ты теперь его трофей. Тёплый, манящий, крышесносящий трофей.  — Семь минут прошли… Эй! Кто-то нетерпеливый распахнул дверь, вспугнув твою смелость. Она растаяла вместе со светом, что разогнал спасительную темноту.  Ты смущенно отвернулась — щёки заалели пунцовым, а Осаму прокашлялся, неторопливо выпрямляясь под всеобщее улюлюканье. Весь перепачкан твоей помадой, будто обстрелянный твоими губами, а в серых глазах плещется довольный хаос — опьяненный, хитрый, торжествующий.  Сердце ещё колотится под рёбрами, колется, будто остриём ножа, пока Осаму Мия медленно стирает твои алые следы с губ большим пальцем. Медленно. Показательно. Чтобы точно все увидели.  Забавно, как быстро «дурацкая детская игра» между вами превратилась в нечто совсем взрослое. Семь минут — это же смешно мало для того, что только начинается. Катастрофически, издевательски мало. Нужно больше.