Делирий

Час ночи, думаю о тебе. Не знаю, как это началось, всегда кровоточило.

Lewis Blissett — Sick thoughts

Хогвартс был забит до отвала. Новая политика Дамблдора предполагала увеличение количества бюджетных мест, и с начала семестра здесь было не протолкнуться, постоянно кто-то прибывал, особенно в первые недели. Многие заезжали в общежитие уже после начала занятий (крайне недальновидно и неудобно), но Тому удалось договориться с администрацией на отдельный двухместный блок. И так, чтобы никого не подселяли в течение всего его периода обучения в магистратуре. Разумеется, за символическую плату раз в месяц. У него было достаточно средств, чтобы позволить себе хотя бы относительный покой. С учетом его подработки в баре, ударной программы и научной статьи, о которой он договорился с профессором Уайттом ещё весной перед своим выпуском, это было очень необходимо. Бар уже доводил его до белого каления, но платили хорошо, с чаевыми это казалось терпимым времяпровождением. Иногда. Если не приходилось вышвыривать пьяных студентов (серьёзно, в округе больше баров нет? рядом не было ни одного кампуса) или вычищать содержимое их желудков с пола. Его комната находилась в ужасном состоянии. Не то чтобы был виноват ремонт или отсутствие уборки, он убирался по графику, но его кровать постоянно мятая, учебники и конспекты разбросаны по столу, под столом, где-то в ванной лежало несколько листков с его заметками с лекций Слизнорта. Бардак, который продолжался с сентября. Всё усугублялось, и Том понятия не имел, как с этим бороться. Он ведь был перфекционистом до мозга костей, каждая ручка всегда на своём месте, а сейчас это походило на логово параноидального шизофреника. Недоставало только доски с картами и красными нитками, строящими теории заговора (хотя он вполне был близок к этому. пузырек с таблетками кочевал из ванны на рабочий стол и под кровать, и Том не помнил, чтобы оставлял их где-то, кроме как в шкафчике на верхней полке за зеркалом). Профессор Уайтт критиковал каждый абзац в его статье, и это послужило ещё одной причиной, почему ему он не мог спать (иронично, учитывая тему). Отчасти поэтому Том выбрал его в качестве научного руководителя, но если так пойдет и дальше, ему придется увеличить дозировку. В противном случае он не вывезет ни этот семестр, ни магистратуру в целом. С октябрём пришли и дожди, и новая порция таблеток. И она. Честно, он не помнил, чтобы ложился спать. Том не помнил, что ему снилось, но он спал, потому что утром слышал будильник, выключал его, вставал и собирался. Это норма, если не запоминаешь сны, ему ли не знать, но его не покидало ощущение, что вместо он сна бежал марафон. Это изрядно выматывало. Он не высыпался, работал и учился, и гребаные Малфои даже не могли достать ему рецепт. Мети******ат имел свойство заканчиваться. Неудивительно, что ко всему прочему вселенная решила добить его женщиной. (Прости господи, он не сексист, но с ней был в шаге от того, чтобы выбросить её в окно.) У него раскалывалась голова, теперь Том действительно не спал всю ночь, пытаясь успеть за правками профессора, когда рано утром она открыла дверь ключом так, что заставила его почти упасть со стула. — Извини, — она поморщилась, увидев его шокированного и растрепанного, — не хотела пугать, но мне нужно было занести вещи. Обычно в это время все спят. Она носила коричневое вельветовое пальто, доходившее ей до колена, со старыми уродливыми пуговицами и нелепым поясом с бантиком, и добивали всё полосатые бордово-зеленые колготки и адская мишура на голове вместо волос. Её внушительный чемодан с кучей катышек стоял у двери. — И зачем тебе заносить сюда…свои вещи? — Том старался быть спокойным, насколько позволяла ситуация, но это было очень и очень тяжело. Сыграло на руку то, что на данный момент у него не было сил злиться и пинать стены. — Дамблдор не рассказал тебе? Я перевелась из Шармбатона, Франция оказалась не такой уж, — она замялась, опустив взгляд пол, — интересной. Мне разрешили закончить магистратуру здесь, но мест нет, всё занято первокурсниками и иностранцами. Пришлось выкручиваться. Если бы он мог, он бы, наверное, уже упал в обморок. В Хогвартсе действовали железные правила насчет раздельного проживания. Мальчики, девочки и прочая ерунда, и Дамлбдор ни о чём подобном его не предупреждал. C другой стороны это не было невозможным, учитывая огромный наплыв студентов в этом году. Для магистрантов выделяли отдельные блоки, маленькие и более уединенные, и их количество в разы меньше стандартных. Её могли без лишнего шума поселить к первокурсницам или ещё кому, но к женщинам. Кому пришло в голову добавлять к нему соседку? Том ничего из этого не озвучил, только сидел молча с открытым ртом как рыба на солнце. — Ты меня даже не заметишь, обещаю, — она развела ладонями и подкатила чемодан к свободной кровати, — я оформила свободное посещение, и программы у нас не совпадают, мы будем видеться разве что по ночам. Он всё ещё молчал, осознавая, насколько глупо выглядел. На его черной футболке красовались пятна от пролитого вчера кофе, спортивные штаны износились и сидели слишком (для приличия) низко из-за его недавней резкой худобы, он не ел, не спал и не помнил, чтобы принимал душ. И сейчас было пять утра. — Я слышала, что ты тоже работаешь, — она всё ещё говорила с ним, пока застилала постель, надевала наволочку и простынь, стоя к нему спиной, — кажется, бар? — Откуда ты знаешь? — Конечно, стоило ему сказать хоть что-то, Том понял, что к тому же успел охрипнуть. — Профессор упоминал. Мне было любопытно, как часто мы будем проводить время вместе. — Ты… — Он откашлялся и отодвинулся подальше от стола. Том хотел спросить, что, почему, откуда и каким образом она здесь оказалась, когда вспомнил, что всего пару секунд назад услышал объяснение. Не то чтобы оно его не удовлетворило, потому что мошенничество? На кой черт? Сюда не пройти без пропуска или приглашения, система безопасности действительно хороша. И ни одна здравомыслящая женщина не захочет по своей воле жить с незнакомым мужчиной. Если только она не сумасшедшая, что тоже нельзя отметать. — Ты кто? — Браво, Том, отличные манеры и безупречная тактичность, профессор Дамлбдор может гордиться тобой. — О, я не представилась, — она неожиданно остановилась и повернулась к нему с уже расстегнутым пальто, пояс пропал, и оно свисало с неё как мешок, — Гермиона Грейнджер. Она подошла ближе (он даже не заметил её движений, хотя смотрел в упор) и протянула ему руку. От неё пахло мокрым асфальтом и корицей, на улице стучал дождь, но её одежда выглядела совершенно сухой. Должно быть, Том пялился слишком долго, не реагируя, и Гермиона чуть присела, чтобы он точно посмотрел ей в глаза. Он нахмурился, но не нашел на её лице ни ехидства, ни сарказма, ни намека на враждебность. Аналогичное ему любопытство. — Думаю, моё имя ты знаешь, — ответил Том и вяло пожал её ладонь, заставляя себя немного улыбнуться (походило на оскал). — Так когда ты на работу? Она рассмеялась и отошла, чтобы снять пальто и спрятать его в шкаф. Под ним у неё была старомодная котоновая юбка с накладными карманами и ношеный свитер цвета хаки — вид как из фильмов конца прошлого века, которые он терпеть не может. — Что, уже не терпится от меня избавиться? — Гермиона — ему придется привыкнуть к постоянным флэшбекам Шекспира — ухмыльнулась и начала разбирать чемодан, но вряд ли расстроилась или обиделась, будто ожидала такой недружелюбной реакции. — Чересчур очевидно? — Очень. Она не была неприятной. Но её присутствие здесь мешало, он не планировал это. Когда он что-то не планирует, всё идёт наперекосяк, и, боже, привет, удвоенная дозировка. Или утроенная, как ему повезет. После такого маловероятно, что ей захочется жить с ним, и она наверняка всё расскажет Дамблдору (строгие правила в отношении хранении запрещенных средств, ура, почему нет). Лучше разобраться с этим сейчас, чем оглядываться и скрываться в собственной комнате оставшиеся полтора года. — Гермиона, — Том включил всё своё очарование, на которое был способен в таком состоянии, — не пойми меня неправильно… — Но ты хочешь, чтобы я ушла и никогда больше не возвращалась. Что ж, церемониться не надо, уже хорошо. — Уверен, ты понимаешь. Для тебя же это будет удобнее, — он встал, придерживаясь расстояния и своего личного пространства, — тебе не понравится такая жизнь. — Мне всё равно. Я почти не буду появляться, за исключением ночей и редких выходных, — Гермиона не вкладывала особых усилий или нажима в их разговор, держась максимально отстраненно и естественно. — Тебе это не нравится, но других вариантов нет. — Послушай, сейчас у меня нет времени на это, — Том сорвался на крик и сразу же оборвал его, вспоминая, что на разборки могут прибежать соседи. — Мне плевать, что тебе там сказали, я поговорю с Дамлбдором или Диппетом, так что лучше не распаковывай вещи. И тебе, и мне будет хорошо. — В этом я сомневаюсь. — Она перестала возиться с вещами и выпрямилась, глядя ему в глаза. — Если ты забыл, Диппет в отпуске, Дамблдор уехал открывать филиал Хогвартса в Штатах, и их заместители слишком заняты. И они всё равно ничего не сделают. Сейчас острая нехватка всего подряд, чтобы даже за дополнительную плату потакать тебе. Ладно. Ладно. У неё был характер. К счастью для неё, он был сыт по горло и абсолютно не хотел разбираться с этим в такую рань. Только после душа. Он убеждал себя, что это не психоз, не подростковая истерика в духе хлопанья дверью, но именно так всё и было, когда Том закрылся в ванной. Ему это не нужно было, он не хотел этого, это всё было лишним, раздражающим, угрожающим и ограничивало его. Его это стягивало, и он вспоминал упражнения для дыхания, о которых рассказывали на лекциях по психологии, пока медленно падал на расцарапанную плитку, сползая по двери. Футболка задралась, кожа спины похолодела, коснувшись дерева, но сейчас это мало волновало. Он устал. И его всё ещё ждал душ, кофеин и поиски лекарств (смотря куда он запихнул их в последний раз). Горячая вода пошла ему на пользу, Том не знал, сколько времени прошло, но зеркало к тому моменту изрядно запотело, даже со стен стекала вода. Тело ломило из-за того, что он всю ночь просидел за столом, особенно ужасна была поясница, а обезболивающие использовать нельзя. Не сегодня — от них его клонит в сон. Гермионы уже не было, когда он вернулся — ушла на работу или на занятия, или ещё куда, главное, что ушла, а его ждали два семинарских занятия и бар. — Ты выглядишь отвратительно. Яксли никто не спрашивал. Именно он подбил Тома на эту дряную работу, которую тот теперь ненавидел, и всё равно умудрялся ещё нести всякий бред, стоило их графикам пересечься (Том старательно делал вид, что очень расстроен их редкими встречами). Дождь и молнии сделали своё дело, посетителей крайне мало, в основном те, кто забежали сюда в попытке отсидеться где угодно, лишь бы не на улице. Только и сам Том промок до нитки, волосы ещё влажные, но здесь была сменная одежда, так что остальное мирно сохло в подвале («раздевалке»). — А ты испортил маргариту, — сердито пробормотал Том, кивая Корбану, который добавил слишком щедрую порцию соли в бокал. Яксли сразу же одернул руку и выругался про себя, отставив напиток на полку под стойкой, и начал заново (женщина в двух метрах от него закатила глаза и очень громко вздохнула). Благодаря погоде у него гораздо меньше работы, но начит, и меньше чаевых. Этот день он мог пережить, отсутствие толпы пойдет ему не пользу: не будет так болеть голова. Зимой он, скорее всего, начнёт стажировку у профессора Уайтта, если статья ему действительно понравится, а Том сделает всё, чтобы так и было. Больше не придётся возвращаться сюда, и он займётся тем, ради чего поступал в Хогвартс. Иначе вся эта ересь окажется бесполезной тратой времени и ресурсов. У него запищал телефон, и Том быстро отставил стаканы, которые протирал полотенцем, и выскочил через заднюю дверь, оставляя Яксли наедине с двумя новыми гостями. Им было запрещено пользоваться телефонами за стойкой бара, да и там всё не настолько плохо, чтобы Корбан не справился самостоятельно. От Абраксаса пришло короткое сообщение: «Оливандер». Магазин Оливандера находился в квартале от бара, старое, потрепанное здание с кучей старых книг. Туда редко заходили, издания чересчур изжили себя и почти разваливались, так что покупать там было особо нечего. Том сдернул чей-то плащ в прихожей и неуклюже натянул поверх себя, накрыв голову, но даже не протянув руки в рукава. Ливень не прекращался, а если он вернется весь промокший, рабочая одежда испортится (не говоря уже о санитарных нормах). Абраксас ждал его в узком переулке между магазином и таким же старым жилым домом. Он нервничал, перебираясь с ноги на ноги и постоянно потряхивая пальцами, одетый в яркое темно-фиолетовое пальто. Слишком роскошное и дорогое для такое местности. — Почему так долго? — прошипел Абраксас, когда он показался, и начал рыться во внутренних карманах, чуть не выронив кошелек и телефон в громадную лужу перед ним. — Ты достал то, что я просил? — вместо приветствия ответил Том, пристально следя за чужими движениями. — Сам как думаешь? — недовольно сказал он, дрожащими руками протягивая ему тонкую медицинскую бумажку. Том потянулся, чтобы забрать, но вместо этого Абраксас не отпустил, заставляя посмотреть ему в глаза. — Мой отец что-то подозревает, это последнее, что я смогу достать в ближайшие недели. Иначе заметит пропажу и отошлёт меня куда подальше, — заикаясь, продолжил Абраксас, нехотя отдав рецепт. — Недели это сколько? — Том осторожно сложил листок и сунул его в карман брюк. — Слушай, я не знаю, — он психовал, хмурясь и проводя руками по взбалмашным волосам, — перейди на что-нибудь полегче. Да хотя бы на кофеин. Эти штуки с такой дозой вызовут остановку сердца. — Я как-нибудь справлюсь. Том прищурился и наклонил голову ещё ниже, чтобы плащ почти полностью скрывал его лицо. Владелец уже мог заметить отсутствие вещи, да и Корбан наверняка скажет что-то по поводу его внезапного ухода. — Эй! — Абраксас поднял руку, пытаясь привлечь его внимание, когда Том уходил от него в дождь. — Ты хотя бы напишешь курсовую со стопроцетным антиплагиатом? О. Точно. Их уговор. — Я подумаю над этим, — уклончиво ответил Том, едва оборачиваясь, чтобы увидеть его. Завтра с утра ему придется наведаться в аптеку в центре, встать раньше обычного. Он не был уверен, что вообще ляжет сегодня. Их всего двое на смене, посетителей мало, но это не отменяло уборку и закрытие. В лучшем случае его ждет такси, в худшем он подумает, как поудобнее разместиться в подвале. Такси он не дождался. Искать автобус после полуночи было не проще, но это хотя бы гарантированно, и он упрямо отказался на предложение Яксли подвезти его (Том бы обязательно оказался у него в негласном долгу). Он сел в километре от бара — здесь пахло потом, все окна закрыты, полно свободных мест, грязные турникеты и странные пятна на полу. Том устроился ближе к концу, у окна, и облокотился головой на стекло, пряча нос в высокий воротник пальто и скрещивая руки перед собой. Он рассеянно разглядывал автобус, прикрыв глаза. Его не укачивало, но, боже, он так устал. Ноги болели, спина разрывалась даже от такого простого положения, и голова дребезжала под рев мотора. Всё тело невыносимо ныло, его как кувалдой колотили последние три часа. (Он принял пару таблеток перед закрытием смены, но вряд ли они подействовали так быстро.) Его взгляд зацепился за что-то коричневое. И фиолетовое. По диагонали, в двух рядах от него сидел кто-то ещё, и Том не помнил, чтобы видел его, а автобус не останавливался. Фиолетовая куртка в пол. Картинка размывалась, он успел заметить только каштановые кучерявые волосы, прежде чем его тряхнуло, и он открыл глаза. Никого не было, он задремал и чуть не пропустил свою остановку. Видимо, Гермиона работала или находилась ещё где-то, но не в комнате. Следов её пребывания почти не видно, за исключением заправленной кровати и непонятного силуэта чемодана под ней. Ему же лучше так. Несмотря на то, что всё его тело противилось, он заставил себя сначала снять верхнюю одежду и бегло принять душ, прежде чем рухнуть на одеяла. Дождь барабанил по окну, шторки задернуты по большей части, но одна отошла в сторону, и грязно-желтый фонарный луч светил ему прямо в глаза. Том не хотел подниматься на ноги, учитывая ломаные конечности, и перевернулся на бок к стене, положив согнутую руку на лицо. Форточка открыта, до него доносился прохладный ветер, но в комнате было достаточно тепло, чтобы он мог позволить себе не волноваться хотя бы об этом. Топили здесь хорошо, иногда даже слишком. Примерно через четверть часа он почувствовал жар. Лихорадочный жар, как от температуры при гриппе (он помнил, каково это, потому что мать пичкала его жаропонижающими, которые не помогали, и обмакивала его лицо ледяной водой). Футболка пропиталась потом, Том отвернулся от стены, чтобы лечь на спину, когда свет от столбов заставил его снова вернуться в прежнее положение. Желтые блики мелькали перед глазами ещё несколько минут, заставляя жмуриться, уткнувшись в подушку. Ветер шумел громче, откидывая обе шторки достаточно, чтобы впустить свет. Он не видел его, но ощущал на себе, вместе с ним холод заползал под одежду, рылся в его волосах и зудел на поверхности кожи. Он чувствовал, как покрывался мурашками и одновременно горел, не понимая, на какой стороне кровати он спит. На боку, у стены, в центре, ногами к изголовью? Всё вращалось, и Том не хотел думать о том, почему. Он услышал движение совсем у кровати, близко к его сцепленным ногам. Что-то ползучее, практически беззвучное. Он задержал дыхание, стук сердца отзывался в ушах, в ребрах, и он всё ещё не дышал, резко дернувшись и упав на пол с глухим скрипом пружин. В него будто вбили воздух. Том выдохнул, весь трясся и дрожал. Грудь вздымалась и опускалась, он лежал с открытым ртом, пытаясь разглядеть что-то помимо яркого фонарного света и хватая кислород. Его щеку неожиданно обожгло, свет пропал, и он уставился в потолок. — Это я, это всего лишь я! — На него смотрела перепуганная Гермиона с поднятыми вверх руками, она сидела на коленях перед ним в клетчатой юбке и простой белой блузке. Я не причиню тебе вреда, видишь? Её волосы электризовались, она сидела неподвижно, ожидая, когда он что-то скажет. Его дыхание выровнялось, и с ним она медленно опустила руки, поправляя юбку. — Ты что здесь делаешь? — Том с трудом узнал свой голос, настолько тихий шепот, что он подумал, что Гермиона его не услышала. — Я здесь тоже живу, — недоуменно ответила она, вставая на ноги. — Вернулась с работы, а ты мечешься по кровати, не отвечаешь, а потом ты упал, — она сказала это так драматично, что он почувствовал себя виноватым на долю секунды, — пришлось тебя будить. Гермиона подошла к окну и захлопнула его, холод тут же ушёл, он не ощущал ни его, ни жара. Только шершавые половицы под собой. — Тогда иди спи, — небрежно бросил Том, не поднимая со своего места. — Даже спасибо не скажешь? — Она уперла руки в бока, встав перед окном и перегородив весь оставшийся свет. В темноте она выглядела почти устрашающе. — За то, что ударила меня? — Он понял, что пощечина была настоящей. — Уверен, я проснулся, ещё когда упал с кровати. Гермиона выглядела почти расстроенной. Не столько разочарованной, сколько обиженной. — Пей свои таблетки, — она швырнула в него пластинку с зеленоватыми капсулами, — или лучше прячь их в ванной, я скоро подвину тебя. Нужно освободить место в шкафу. Он послушно проглотил две капсулы (не потому что она попросила), всухую это было сложнее, они неприятно скользили в глотке. Удивительно, но она выбрала именно снотворные, а не те, что обычно «прописывает» ему Малфой. Гермиона молча ушла в ванную. Наверное, чтобы переодеться. Том воспользовался моментом и забрался обратно на кровать, в этот раз устраиваясь на спине. Он не был уверен, что уснул или видел, как она выходила. Профессор Уайтт прислал правки следующим утром и заодно выкатил список литературы, который «необходим для полного понимания материала». Том заглянул в студенческую библиотеку сразу после аптеки, с пузырьком и парой упаковок. Он решил не брать новые снотворные, хотя срок рецепта ещё не истек, он редко ими пользовался и не видел смысла в других. Пусть лежат, пока они ему не нужны. В некоторых рекомендациях мистера Уайтта Том очень сомневался. Как минимум потому, что это был более чем базовый минимум, изучаемый всеми на первом курсе (а он далеко не первокурсник). Ко всему прочему он, мягко говоря, не особо любил этого автора. Уважал, но обсуждал его теории со скрипом зубов (кроме бессознательного, видит бог, уж эту тему он изучил вдоль и поперек, ни разу не испытав желания разорвать учебник в клочья). Похоже, Зигмунд Фрейд не хотел отпускать его и спустя годы. Он не брал сразу всё, что было в списке, остановившись на тех, которые, по словам профессора, заслуживали особого внимания. И пару других, которые его заинтерсовали, потому что параллельное чтение в сочетании со скорочтением ему ни разу не помешало. — Интересный выбор. Он начинал думать, что на неё пора повесить колокольчик. Он никогда не знал, как ей удавалось настолько незаметно подкрадываться к нему. Гермиона появилась именно тогда, когда Том раскладывал на столе несколько сборников лекций Фрейда, плюс его основные научные труды. В рекомендациях мистера Уайтта числились такие произведения, которые приходилось искать в содержании других, более объемных, что крайне затрудняло поиск и действовало на нервы. — Иди куда тебе надо, — пробормотал Том, не отрывая взгляд от книг. Только он мало что видел перед собой, не читал текст, так, для видимости занятности и полного игнорирования. — Именно сюда мне и надо, — равнодушно произнесла Гермиона, усаживаясь на свободный стул слева от него. Сегодня её вид не отличался от того, что он видел прошлой ночью. Только юбка облегающая, карандаш, с зеленой клеткой. Рукава блузки закатаны и верхние пуговицы расстегнуты, воротник намеренно развернут как можно ниже. — Бери то, что хотела, и уходи, — ответил Том, стараясь как можно меньше смотреть на неё. — Хочешь получше изучить свои психотравмы? — невинно продолжала она, положив локти на стол рядом с ним и слегка улыбаясь, видя, как он раздражался с каждым её словом. — Это правильно. У вас с ним как раз много общего. Он тяжело дышал, упираясь ладонями в стол и изо всех сил сдерживаясь. Том чуть наклонился, опустив голову, и стоял так, пялясь на обложки старых изданий Фрейда. Помнить, что говорила мадам Трюк. Некоторые раздражители исчезают, если на них не реагировать. Таким людям интересна реакция, она их подпитывает, и он не планировал доставлять кому-то такое удовольствие. — Обоих недолюбила мать. Том сорвался. Он резко повернулся к ней, глядя на неё сверху вниз, и сжимал кулаки так, что ногти больно впивались в кожу. Она издевалась над ним, и у него никогда не было такого желания ударить женщину, как сейчас. На отшиб отрезать эту ухмылку. — Пошла вон, — процедил он сквозь зубы вместо того, чтобы сделать то, что хотел. Гермиона вскинула подбородок, смотря на него практически впритык. Она стучала ногтями по дереву и не упускала ни единой тени на его лице. Точно больная на голову. — А вежливо? — Катись к черту. — Том напирал и вскоре не видел ничего, кроме её глаз (они действительно такие темные?). — Так тоже можно. — Она выскользнула из-под него и больше не посмотрела в его сторону, скрываясь за соседним стеллажом. Он правда хотел с ней что-то сделать. Например, выселить. Или ещё что-то, но пока не знал, что. Пэнси Паркинсон, стоявшая между двумя противоположными полками неподалеку, странно пялилась на него, но ничего не сказала. В администрации заявили, что никакие заявления, связанные с переселением, не будут рассматриваться до возвращения Диппета. Ему нужно было пережить всего две недели. Четырнадцать дней не так уж много, верно? Он стал пить в два раза больше, чем обычно. Его запасов пока хватало, хотя Абраксас заявил, что временно не сможет снабжать его, сейчас ему это было нужно. Да и вряд ли «временно» подразумевает больше пары недель (уж он-то постарается, чтобы это не продлилось слишком долго). Несколько дней Том почти не видел Гермиону. Он слышал стук каблуков рано утром, когда ещё лежал в кровати, слышал шорох пальто поздно ночью, когда сам не работал, а она да. Иногда они пересекались в обед, она сидела к нему спиной, занимаясь в комнате. Он не интересовался, на каком она направлении и что конкретно изучает. Хвататло того, что всё его пространство пропиталось ею и корицей, ему не нужно было знать о ней ещё больше. Его шкафчик за зеркалом в ванной не пополнился, но все препараты сдвинули влево, аккуратно и точно разделив полки поровну. Он не разговаривал с ней, у него был загруженный график. И когда-то этот график должен был привести к этому, но ему лучше было знать, когда. После трех лекций и двух семинаров он пошел в кабинет мистера Уайтта, чтобы представить новый черновик статьи лично. У него самого накопилась пара замечаний к правкам, предложенным профессором, и Том хотел обсудить это с глазу на глаз. Он ни сколько не сомневался в компетентности преподавателя, но на некоторые вещи они смотрели совершенно иначе, и не в его правилах отступать от собственной точки зрения, только потому что собеседник имеет докторскую степень (все ошибаются, правда?). Он просидел там час, снова и снова выслушивая критику мистера Уайтта, который просто не затыкался. Том предпочел бы съесть свой диплом, чем опять перешагнуть порог этой кабинета. Он готовил черновик полночи, смешивая снотворные с мод*****лом, съел сэндвич в кафе около университета и выпил три чашки кофе. Конечно, ему станет плохо. Его начало трясти по дороге в кампус, в лифте Том хватался за поручни, чуть ли не садясь на пол, чтобы унять головокружение. Он шаркал ногами, пока шел в спальню и рыскал в карманах в поисках ключей. Во рту чувствовался неприятный железный привкус в сочетании с чем-то кислым, Том едва успел открыть дверь и добежать до ванной. Его скрутило пополам, колени ударились о плитку, когда всё скудное содержимое его желудка со всеми таблетками и паршивым обедом оказались в унитазе. Он отплевывался, вытирал губы, но горло снова царапало, его ужасно тошнило до дрожи в пальцах. У него никогда не было передозировок или таких побочных эффектов, он всегда точно рассчитывал даже удвоенные дозировки, чтобы исключить негативные последствия для его работоспособность (остальное Том считал вполне допустимым отбросить). Но такого не было. Ощущение, будто в тебе копошились крысы, все внутренности сжимались, и это не прекращалось. Том бы не услышал звук открывающейся двери, если бы за этим не последовали руки, стягивающие с него пиджак. — Уходи, — смутно проговорил он, слабо отникиваясь от неё, пока она садилась рядом. Только её ему тут не хватало. — Потом будешь злиться, — ничуть не смутившись сказала Гермиона, протягивая ему открытую бутылку воды из его сумки, лежавшей у ванны. — Пей. Том хотел из чистого чувства собственного достоинства отказаться и выгнать её, но у него не было никаких сил на это. Он сделал первый глоток и сразу выплюнул, чтобы убрать этот привкус изо рта. Второй раз уже проглотил воду. Ему нельзя есть, это он прекрасно знал, но вода помогала, иначе скоро начнётся ещё и обезвоживание. Его снова вырвало через полминуты, и она переместилась ближе, поглаживая его по спине круговыми движениями. Унизительное зрелище. Она ничего не говорила, для него проходили часы, но он знал, что в таком состоянии не может трезво осмыслить время. У него была смена, к восьми вечера нужно приехать в бар. — Ты никуда сегодня не пойдешь, — произнесла Гермиона, когда он успокоился на пару минут, отпрянув от туалета. Горло ревело, вода не смывала кислоту, и он всё ещё думал, что вот-вот потеряет сознание прямо здесь. Её пальцы переместились к его мокрым волосам, она осторожно разглаживала их, убирая за ухо, как расчёсывала, медленно и спокойно. Том бы почти согласился умереть здесь и сейчас. — Уйди, — он снова попытался, качнув головой, чтобы скинуть её руку, но это не подействовало. — Потом, — ответила она, продолжая то, чем занималась. Его тошнило ещё час или около того, и Гермиона ни разу не отошла (он больше и не старался её выгнать). Он не слез с удвоенной дозировки и не прекратил смешивать, но делал это более осознанно. С его стороны это казалось лучшей мерой предотвращения подобных ситуаций. Том не говорил с ней после этого, справедливости ради, всё их взаимодействие вернулось к тому, с чего начиналось: я знаю, что ты тоже здесь живешь, но буду делать вид, что это не так. Через пару дней он не заметил, как у него произошел срыв. Он читал, что так часто происходит, и тем не менее не понимал, как не сложил всё воедино. Рано или поздно, это же закономерность, и Том просто обязан считывать закономерности (только не сейчас). Его раздражала толпа в баре. Пиковые часы, пятница, он уже хотел бросить коктейль в первого попавшегося клиента. Какая-то девушка изнывала от любви к бывшему за текилой (боже, какое клише), думая, что он очень внимательно слушает её, пока принимал три следующих заказа. Все перебивали, перекрикивали друг друга, попутно критикуя его выпивку и зонтики в коктейлях. Кто-то осмелился вытащить пару купюр из банки для чаевых. Голова гудела, Том чуть не разбил стакан, сжимая его чересчур сильно. А ещё на смене был Эйвери, черт бы побрал этого стажера, который даже по рецептурам не в состоянии отмерить нужные пропорции. Приходилось перепроверять, делать двойную работу, а он и одну работу-то терпеть не мог. Несколько студентов затеяли драку, но он не стал с этим разбираться. Проблема была в другом — когда Том отвлекся на них, клиент, сидевший перед ним после пяти стопок, ушёл. Пяти очень дорогих стопок. Он бросил полотенце и снял бейджик, быстро сказав Эйвери, чтобы в ближайшие двадцать минут справлялся как-нибудь сам. Кормак не бежал, но постоянно оглядывался, сгорбившись и ковыляя на расшатанных ногах. Он недалеко ушел, сам загоняя себя в тихий переулок с мусорными баками. Том обычно не бьёт людей. Он не любит это — слишком энергозатратно и не всегда приносит желаемый результат. Просто Том умеет это делать. Первый удар пришелся в челюсть, послышался громкий хруст и хлюпанье. Кормак не успевал слово вставить, он схватил его за куртку и прижал к кирпичной стене, раз за разом ударяя то в живот, то в лицо. Том не старался, поэтому большинство его ранений вряд ли будут сильно серьёзными. Он знал, что так нельзя. А ещё нельзя пить столько, сколько он. Или хранить запрещенные лекарства. Или мошенничать с рецептами. Или продавать курсовые работы за таблетки. Или донимать студента бесконечными правками, пока тот не сойдет с ума. Подселять женщину, которая вызывала в нём самые противоречивые эмоции. Нельзя было много чего, и он всё равно это делал или ощущал на себе влияние этого, и он устал. Он просто устал. — Ещё раз ударишь его по носу и точно сломаешь его. Он не сможет дышать из-за крови и смещеннных костей и может умереть. В качестве доказательства Кормак, полулежавший на асфальте в руках Тома, выплюнул кровь вместе с парой зубов, весь дрожащий и разманный как после бульдозера. Гермиона стояла в голубом вязаном кардигане с ромашками и коричнево-красных брюках, облокотившись спиной на стену рядом с ними и скрестив руки на груди. Кардиган не застегнут, открыто показывая всё, что должно скрывать с её тонкой не по погоде майкой. Она выглядела скучающей, но сосредоточенной, рассматривая их вместе. — Он это переживет, — ответил Том, глядя на неё исподлобья, не упуская из виду выражение лица Кормака. Закричит, и будет ещё хуже. — Нет, и ты это знаешь, — с нажимом сказала Гермиона, прищурившись. — Оставь его в покое, он и так больше никогда не вернется в твой бар. — Ты разве не шла куда-то? — Том бросил его на землю, оставшись там на коленях весь в чужой крови. — Тут интереснее. Но тебе пора обратно. — Гермиона цокнула каблуками и развернулась в направлении бара, как бы зазывая его. Том шумно вздохнул и поднялся на ноги, отряхиваясь от грязи (как будто это могло помочь). Кормак распластался на асфальте, не переставая следить за его движениями, готовый к новому удару. Но он ушел за ней. — Чувак, — прохрипел Кормак ему вдогонку, — ты псих. На утро ему прислали уведомление об увольнении, и в эту же ночь он вернулся в комнату и впервые увидел её там после всего. Свет был выключен, шторы отодвинуты достаточно, чтобы пропустить блеклый лунный свет. Её кровать по-прежнему не тронута, зато стол обжит, куча всяких тетрадей, учебников и каких-то фигурок. Его половина в хаосе — он уже пару дней не может разгрести то, что накопилось. В последний раз в ванной он увидел новые шампуни, которые лежали рядом с его. Только цветы, цитрусы и миндаль (это ему больше по душе). У них даже ковер появился, серебристый, со змеёй в центре (он не помнил, чтобы соглашался на это). Она лежала на его кровати, скрестив ноги в кружевных гольфах. На ней было что-то наподобие облегающего белого свитера с открытыми плечами и зеленая юбка с кожаным поясом. Совсем не так, как при их первой встречи почти две недели назад. Он пришел с последнего рабочего дня, скидывая обувь в угол и медленно подходя к кровати, будто боясь спугнуть её. Гермиона следила за ним с чуть приоткрытым ртом, положив руки на живот, и молчала, когда он сел. — Где ты учишься? — рассеянно спросил Том вполголоса, будучи спиной к ней. — В Хогвартсе. Поведенческая психология, буду работать с детьми, — ровно ответила Гермиона, наматывая на палец прядь волос. — У профессора Дамлбдора? — У кого же ещё? Он закрыл глаза, прислушиваясь к любым звукам в комнате — ничего. Скоро должен был начаться ливень, тучи уже сгущались, ветер просачивался внутрь, но до бури ещё далеко. Том тяжело вздохнул и повернулся к ней, более уязвимый, чем когда-либо. — Ты же ненастоящая? Он ожидал отрицания, вспышек света, убеждений, новых галлюцинаций, но не этого. — Конечно нет, — миролюбиво сказала Гермиона, приподнимаясь на локти. Том закинул ноги на кровать и лег на спину, свободно оставив руки. Её волосы пушились в разные стороны, а когда она наклонилась, заслоняли её лицо так, что он видел только линии и силуэты. Он давно начал подозревать — один человек не мог сочетать в себе столько, сколько она. Он не совсем псих, чтобы не замечать такие детали (закономерности). Он хотя бы принимал тот факт, что начал сходить с ума. Что он болен. Юбка зашуршала, когда Гермиона решила сменить положение, усевшись на него сверху и согнув ноги по обе стороны от его бедер. Она лениво взяла одну его руку и стала расстегивать пуговицы на запястьях, одновременно вырисовывая узоры на ладони. Второй рукой он потянулся к ней, сначала поправил волосы, чтобы видеть выражение её лица — довольное и сытое. Схватил за шею, нащупывая пульс с закрытыми глазами и сосредоточиваясь исключительно на ощущениях: отчетливый, громкий стук, очень напоминавший его собственное сердце, колотившееся в ушах. Она перешла на пуговицы на его груди, аккуратно и нарочито размеренно справляясь с ними, с неё не сходила улыбка, легкая и сияющая в луне. Том обхватил её сильнее, наклоняя ближе к себе, пока её лицо не поравнялось с его (ещё сантиметр), и посмотрел в глаза, в упор, разглядывая каждую крапинку и червоточину. Гермиона пошевелилась, чтобы устроиться получше, и он резко выдохнул, её пряди падали к нему, касаясь щеки. Она порозовела, его бросило в лихорадочный жар, но он не отрывался от неё, притягивая всё ближе, пока счёт не пошел на миллиметры. — Зачем нужна была эта странная одежда? — Его вопрос прозвучал глухо, Том едва шевелил губами (уж она-то его услышит). Не об этом обычно спрашивают в таком положении. — Ты ненавидишь старые романтические мелодрамы, которые обожала твоя мать, — прошептала Гермиона, проведя линию носом вдоль его скулы, — особенно после того, как её забрали врачи. — Логично. Когда он поцеловал её, то не чувствовал ничего, кроме пряного вкуса корицы. Интересно, как профессор Уайтт отреагирует, если он использует этот эксперимент как практический материал для своей статьи? — Расскажи мне о себе, — попросил Том, на секунду отрываясь от неё. — Что ты хочешь знать? (Он не помнил, когда в последний раз спал.)