Только мы с тобой знаем правду.

И всё закончилось. Ран, нанесенных убийцей, не осталось, но мнимая боль засела в глубине, неприятно отдавая при каждом стуке сердца. Атмосфера в лобби была гнетущей. Выжившие сидели перед камином, их мысли были произошедшем, но никто из них не осмеливался начать разговор. Шанс, стоящий позади дивана, опираясь на него спиной, машинально подбрасывал монетку, пока его мысли были в другом мире. Дусеккар переглядывался с Билдерменом, но не заводил разговор. Таф осторожно поглаживал спину Нуба, пока тот, сгорбившись, утирал кристаллики слез. Ту Тайм, сидевший поодаль от других, смотрел на огонь, полыхающий в камине. Гость 1137 сидел, откинувшись на спинку дивана и скрестив руки на груди, смотрел в потолок, нахмурив брови. Шедлетский и 007n7 сидели, уставившись в разные стороны. Первым не выдержал Нуб. — Это... это был не он... — всхлипывая, вполголоса говорит Нуб. — Это... костюм. Или клон. Настоящий Эллиот никогда бы... Он замолкает, вспоминая пустые глаза «убийцы» и искажённое болью лицо Шанса в последний момент. На что Шедлетский мрачно шутит: — Ну, по крайней мере, курицу он не тронул. Маленькие радости. — Заканчивая шутку, он заводит руки за голову, облокачиваясь на спинку дивана. Но его шутка повисает в воздухе и звучит зловеще. — Тот... тот Эллиот, что сейчас с нами он... — начал 007n7, но его прерывает скрип двери. Скрип двери прозвучал как выстрел в звенящей тишине. — Хотите свежей пиццы? — с порога раздался радостный голос. Все замерли, уставившись на пришедшего. Эллиот стоял на пороге с сияющей улыбкой и дымящейся коробкой в руках. Та самая, кривая, но такая знакомая улыбка. Но сейчас она была не спасением, а самым жутким воспоминанием. 007n7 сжал губы в тонкую белую полоску, его пальцы впились в обивку дивана. Он смотрел на Клона не со злостью, а с леденящим душу отвращением, как на ядовитого паука, заползшего в их гостиную. Над головой Тафа взвились смайлики, резкие и тревожные: — 🫵✅❓ (С тобой всё в порядке?) Улыбка на губах «Эллиота» едва заметно дрогнула, будто на мгновение оборвалась и была запущена заново. — Со мной всё в порядке, а почему ты спрашиваешь? — он беззаботно склонил голову набок, но его глаза, эти пустые, слишком яркие глаза, бегали по лицам друзей, считывая их страх, как данные. Воздух стал густым и тяжёлым, словно перед грозой. И в этой тишине случилось нечто более страшное, чем ярость или обличение. Ничего. Гость, чьи кулаки были сжаты, медленно разжал пальцы. Он отвёл взгляд и уставился уже в стену. Шанс судорожно сглотнул, посмотрел на коробку с пиццей, потом на пустое место на диване, и его плечи бессильно опустились. Он не сказал ни слова. Просто перестал подбрасывать монетку. Они поняли. Поняли, что любое слово, любой жест протеста — бессмысленны. Это не спасёт настоящего Эллиота. Это лишь продлит их мучения. Единственная тактика выживания в системе, которую нельзя сломать — подчиниться ей молча. Первым нарушил тишину Шедлетский. Он тяжело вздохнул, поднялся и, не глядя на Клона, взял из его рук коробку. — Спасибо, — его голос был плоским, лишённым всяких эмоций. Он отнёс пиццу на стол и сел на своё место. Это был не жест принятия. Это был акт капитуляции. Белый флаг, поднятый в безмолвной войне. Клон стоял с той же улыбкой, но в его глашах на секунду мелькнуло что-то... разочарованное? Ему не дали повода для конфликта, не подарили эмоций. Его игнорировали как погоду — неприятную, но неизменную данность. Он медленно прошёл в комнату и сел на свободное место. Лобби снова погрузилось в тишину, но теперь она была другой. Это была тишина сговора. Тишина, в которой каждый знал правду, и каждый молча клялся её хранить, потому что любое её произнесение вслух было бы равно самоубийству. *** Две фигуры молча чинят механизм. Вдалеке мелькает фигура Клона и 007n7. — Интересно, он хочет, чтобы мы его ненавидели? — тихо, почти для себя, говорит Шанс. Гость, соеденяя красный провод, вполголоса произносит: — Ему плевать. Для него мы — муравьи. А ты когда-нибудь задумывался, ненавидят тебя муравьи или нет? — Нет. — Вот и он — нет. Это и есть самое поганое. *** На другом конце карты сидели двое, прячась за стеной. С глаз Нуба лились слезы, сколько бы их ни вытирали, они не переставали литься. Все его лицо было уже красным от слез, а голос сиплым и тихим. — Мы его предали... Мы просто сдались... Таф кладёт ему на плечо руку, отодвигая другой еще не выпитую банку блокси колы, пока над его головой всплывают грустные смайлики: — 😔🤫💪 (Грустно. Тише. Мы сильные.) Это не утешение. Это констатация факта. Их сила теперь — в умении молчать. *** — Эй, не хочешь кусочек пиццы? Ты ведь ранен. И мне кажется, мы давно не общались по-нормальному. — раздался голос Клона идущего по пятам. — Перестань. Хватит это разыгрывать, — проговорил 007n7, ускоряя шаг. — Что ты имеешь в виду? Я просто хочу помириться. Разве не этого ты хотел? Чтобы Эллиот наконец-то перестал тебя "ненавидеть" за тот пожар? — выдавил притворно-невинный голос. — Настоящий Эллиот тебя никогда не простил. А я — могу. *** Ту Тайм сидел в Лобби, выбрав не идти на раунд в этот раз. Он достаёт блокнот и пишет одну-единственную фразу, глядя прямо в глаза своему отражению: «Игра изменилась. Правила — нет». *** А в это время, в мире, где не было ни камина, ни друзей, ни даже стен, Эллиот стоял, глядя в бесконечную черноту. — Они тебя отвергли, — прозвучал знакомый, сладкий яд. — Они выбрали удобную ложь, пока ты гниёшь здесь за них. Они даже не попытались. Эллиот молчал. Внутри него не осталось ни злости, ни обиды. Только усталое, безразличное эхо. Он думал о Нубе, о Тафе, о Шансе... но их лица расплывались, как дым, не вызывая ничего, кроме тягучей пустоты. Надежда — вот что стало самой мучительной пыткой. И он наконец позволил ей умереть. «Никто не придёт», — подумал он, и это не было отчаянием. Это было освобождением. — Никто, кроме меня, — тут же последовал шепот, и холодные пальцы Спектра легли на его плечо. Эллиот не вздрогнул. Он лишь медленно повернул голову и встретился взглядом с тем, кто стал его единственной реальностью. — И что теперь? — в его мыслях не было вопроса, лишь констатация. Спектр улыбнулся — широко и по-настоящему. Он протянул руку. Из ничего зазвучала та самая, искажённая мелодия вальса. — Танцевать, — проговорил он вслух, и его голос был полон безраздельного торжества. И Эллиот сделал шаг навстречу. Он не улыбался. Его лицо было маской. Но его рука легла в руку Спектра без колебаний, а ноги сами нашли знакомые па. Это не было поражением. Это было капитуляцией. Он выбрал предсказуемость ада над мукой надежды. И они закружились в бесконечном танце Тени и её вечного пленника, под беззвёздным небом, где не было ни прошлого, ни будущего, лишь вечное, безысходное настоящее.