Почему Орочимару ушёл из Акацки

Когда Орочимару понял, что он уже в гендзюцу Итачи, действовать было поздно. Оставалось только расслабиться и получать какое-то мазохистское удовольствие от причастности к этой совершенной технике, в которой он, Орочимару, всего лишь безвольная жертва, ведомый, абсолютно лишённый возможности сопротивляться… «Превосходно! Эти глаза! Восхитительно!» Мысль отчётливо пульсировала в голове сквозь боль и ужас. В эти несколько секунд пребывания в гендзюцу Учихи Орочимару чувствовал что-то близкое к восторгу, и это его даже не удивляло. Собственная чуть ли не маниакальная одержимость переселением в тело с этим додзюцу не удивляла тоже. Он и раньше хотел быть обладателем шарингана, ведь это позволяло скопировать множество техник. Теперь он знал, какова она, эта сила, так сказать, изнутри. И познав это, хотел её ещё больше. Но какие бы чувства воздействие гендзюцу у Орочимару не вызывало, сопротивляться, попробовать сбросить наваждение, сложить печати всё же стоило, ситуация принимала опасный оборот. И стоп-слова он не знал. Если Итачи убьёт его здесь, могут возникнуть проблемы. А тело Орочимару было как парализованное: руки едва поднимались, слишком медленно, слишком тяжело противостоять иллюзии шарингана, было физически больно. Печати он сложить не смог. И он проиграл. Учиха Итачи просто констатировал факт: – Орочимару, – сказал он, – никакие твои техники не возымеют действия перед силой моих глаз. Но руку всё же отсёк. В назидание. Нечего руки распускать.        Орочимару ушёл из Акацки после этого. В какой-то мере была задета его гордость. Но больше он ощущал правоту Итачи: действительно, а чего ловить-то, если толку никакого? Ещё и конечности каждый раз отращивай. Слухи поползут... Да и унижаться, наверное, не хотелось. Наверное… Нет, даже поунижаться можно было, если б только это помогало! Но это не помогло бы. Ничего, совершенно ничего Орочимару не мог противопоставить Учихе Итачи. Ни к чему не смог бы его склонить, никак не смог бы победить. И никак не смог бы на него повлиять, никак не смог бы заполучить его тело. Это другой уровень силы. А Учиха был бы рядом, в этой же организации, и постоянно бы дразнил. Хотя бы своим видом, напоминающем о том провале, а может быть, и комментировать бы начал. Но это Орочимару не смущало. Его вообще уже давно ничего не смущало, его угнетало присутствие Итачи, который что тот локоть, который близок, да не укусишь. Какое-то время после ухода из Акацки Орочимару пребывал в депрессии и изводился мыслями о своей неполноценности, а потом пришло осознание, что жизнь продолжается. У него появились новые цели, новые планы, новые идеи, новые страсти. Новые усовершенствования техник, новые яды, новые исследования, новые заботы. Только порой снились сны со старым сюжетом: Учиха Итачи захватил его в своё гендзюцу и пытает. И это длится и длится, но ощущения противоречивые. Сны обрастали периодически какими-то подробностями, чаще откровенно сексуального характера. Вот у Итачи плётка, а Орочимару почему-то голый, надёжно связан и с кляпом во рту, Итачи ещё не бьёт, ходит вокруг, бросая презрительные взгляды. Или Итачи комментирует его жалкое положение и одержимость с холодной усмешкой, а Орочимару это почему-то сильно возбуждает. Или Учиха тянет его за волосы. В жизни Орочимару не любил, когда посторонние прикасались к его волосам, а во сне ему это нравилось. Его это умиротворяло. Порой в руках Итачи были секс-игрушки. Однажды был сон, где Итачи его с удовольствием покусал… Некоторые сюжеты Орочимару помнил, проснувшись, и это вызывало досаду: зачем же такие сны, если от них никакого толку? И почему они вообще, когда хотелось бы наоборот забыть о том позоре? Неужто всё так плохо? Кабуто (да, он советовался по этому поводу с Кабуто) многозначительно поправил очки и выдал предположение о том, что Орочимару-сама, вероятно, перетрудились, что надо периодически отдыхать от лаборатории и исследований и предложил выпить какое-то новое средство, которое недавно изобрёл. На подозрительный взгляд Орочимару-самы Кабуто это средство демонстративно попробовал. Орочимару тоже попробовал, недурная оказалась микстура, нервное напряжение снимала и на вкус была ничего.        А когда через неделю интересный сон с садистским Итачи в главной роли приснился Орочимару вновь, он задумался по пробуждении, махнул рукой и за завтраком (, который в этот раз получился совместным, хоть так бывало и не всегда) предложил своему верному ассистенту: – Не мог бы ты ударить меня, Кабуто? Тот вытаращился удивлённо: – Что вы сказали, Орочимару-сама? Я, наверное, не совсем правильно понял… – Что слышал. После завтрака не мог бы ты меня ударить? Несколько раз, если мне не понравится, я скажу, чтобы ты остановился. Мне интересно… Орочимару был задумчив. Якуши Кабуто продолжал удивлённо смотреть, но ответить не забыл: – Да, я вас понял, Орочимару-сама. Я сделаю, как вам будет угодно. За годы сотрудничества с Орочимару-самой Кабуто навидался многого, наслушался он тоже немало. А после той исповеди про странные сны с Итачи вполне себе стоило ожидать, хотя бы на периферии сознания, подобного развития событий. И то, что был выбран он, Кабуто, … льстило ему? Немного да, но, вероятнее всего, он просто, так сказать, оказался под рукой в нужный момент и внушал доверие. А Орочимару меж тем продолжал: – … раз моё подсознание такое выдаёт, наверное, стоит попробовать. Раньше я что-то не думал. Орочимару улыбнулся своему отражению в травяном отваре. – Вы были слишком заняты с новыми экземплярами, поэтому, наверное, и не до того было, – чуть ли не на автомате ответил Кабуто, уже раздумывая над техникой и силой удара. Как? Чем? Где? Скажет ли Орочимару-сама ему, чего и как именно хочет, или придётся импровизировать? Он должен сделать всё по высшему разряду. Проблема в том, что он понятия не имел как. Ему никогда не доводилось кого-то бить с такой целью. Что ж, всё когда-то бывает в первый раз. Кабуто нервничал, но ему всё же было весело.