Стыд и боль

Англия, 1875 год Я стоял в центре школьного зала, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Вокруг, на деревянных скамьях, сидели все ученики — десятки глаз, жадно впившихся в меня. Шёпот, смешки, любопытные взгляды. Я чувствовал, как кровь приливает к лицу, а в горле стоит ком. В детстве меня мало наказывали. Несколько ударов тростью сквозь штаны за всё время. Было больно, обидно, но не смертельно. Недавно мне исполнилось восемнадцать, выпускной класс. Я и подумать не мог, что наказание может не просто повториться, а быть ужасным. Мистер Хартвелл, директор, статный мужчина тридцати пяти лет с холодными серыми глазами, медленно подошёл ко мне. Его трость глухо постукивала по полу, отмеряя секунды моего унижения. — Томас Брукс, — его голос разнёсся по залу, заставив всех замолчать, — ты нарушил правила, самовольно покинул школу вчера вечером. Ты знаешь, что за этим следует? Я кивнул, не в силах вымолвить ни слова. — Говори! — резко скомандовал он. — Да, сэр! — вырвалось у меня. — Что? — Порка, сэр, — ответил я слабеющим голосом. Он будет пороть? Меня, взрослого мужчину? — Тогда начнём. Он сделал паузу, оглядев зал, прежде чем произнести следующее: — Разденься. Вокруг пронёсся вздох — кто-то ахнул, кто-то захихикал. Я замер, будто надеясь, что ослышался. — Я сказал, разденься, — повторил Хартвелл, и в его голосе не было места возражениям. Дрожащими руками я расстегнул воротник рубашки, затем — пуговицы. Ткань соскользнула с плеч, открыв худощавое тело. Брюки упали следом. Я стоял теперь лишь в нижнем белье, чувствуя, как взгляды жгут кожу. — Всё, — приказал он. Я закрыл глаза на мгновение, затем стянул и последнюю защиту. В зале стало тихо — слишком тихо. Я чувствовал, как воздух касается обнажённого тела, как сотни глаз скользят по мне, оценивая, насмехаясь. — На колени. Я опустился на холодный пол, склонив голову. — Теперь проси прощения. — Простите меня, сэр… — прошептал я. — Громче! — Простите меня, сэр! — голос дрожал, но звучал уже на весь зал. — Этого недостаточно, — Хартвелл медленно прошёлся передо мной, его трость теперь небрежно покоилась в руке. — Ты должен попросить, чтобы тебя выпороли. Я сглотнул. Это было хуже всего. Но неповиновение означало бы ещё большее наказание. — Пожалуйста… сэр… выпорите меня… — я едва слышал собственный голос. — Почему? — Потому что я заслужил это… Он остановился прямо передо мной, трость теперь легла мне под подбородок, заставляя поднять голову. — Повтори, смотря в глаза. — Пожалуйста, выпорите меня… я заслужил это… я должен быть наказан… В его глазах вспыхнуло что-то тёмное, почти довольное. — Хороший мальчик. Он отступил на шаг, затем резким движением руки подозвал двух старших учеников, моих одноклассников. — Привяжите его к скамье. Мои руки сжались в кулаки, но сопротивляться было бессмысленно. Они схватили меня, поволокли к специальной скамье для порки, стоявшей тут же, на возвышении. Меня уложили лицом вниз, руки и ноги закрепили ремнями. Я был полностью обнажён, беспомощен, выставлен на всеобщее обозрение. Хартвелл подошёл. Он провёл тростью по моей спине, затем по ягодицам, заставляя меня содрогнуться. — Считай удары. Первый удар обжёг кожу, заставив вскрикнуть. — Один, сэр! Второй — ещё больнее. — Два, сэр! Третий — слёзы выступили на глазах. — Три, сэр! И так далее, и так далее… А вокруг стояли они все — и смотрели. Я сбился на счёте восемь. Этот ужасный миг, когда боль перехлестнула через край сознания, и цифры спутались у меня на языке. Теперь господин Хартвелл стоял надо мной с тонкой улыбкой, перебирая в пальцах свежий очищенный корень имбиря. — Кажется, нам нужны более действенные меры, Томас. Я зажмурился, чувствуя, как маслянистый сок уже стекает по внутренней стороне моих бёдер. — Пожалуйста, сэр... я буду считать чётко, я... — Тише. Он присел на корточки, его дыхание обожгло мою шею. — Ты знаешь, что будет сейчас. Я знал. Болезненное растяжение, жгучий холодок, а затем — огонь. Когда заострённый кончик вошёл внутрь, я закричал. — А-а-ах! С-сэр! — Считай, Томас. Шлёп! — О-один! Имбирь прожигал изнутри, а розга жгла снаружи. Шлёп! — Д-два! Я извивался на скамье, но ремни держали крепко. — Какой позор, — прошептал Хартвелл, проводя розгой по моей спине, — все видят, как ты краснеешь. Как дрожишь. Постеснялся бы перед младшими. Шлёп! — Т-три! Жжение становилось невыносимым. — Ты думал, что тебе можно больше, чем другим, Томас? Шлёп! — Ч-четыре! Слёзы капали на скамью. — Теперь все знают, какой ты на самом деле. Шлёп! — П-пять! Его рука легла мне на поясницу. — Шесть, — подсказал он, прежде чем розга снова опустилась. — Ш-шесть! Я больше не мог. Но он заставил. И когда наконец отпустил — оставил имбирь внутри, приказав стоять на коленях в углу, пока жжение не пройдёт. А все смотрели. И я знал — это ещё не конец. Сорок минут. Сорок мучительных минут я стоял в углу зала, прижав лоб к холодной деревянной панели, с растягивающим извнутри корнем имбиря. Сначала жжение было невыносимым — я кусал губы до крови, чтобы не застонать. Потом стало чуть легче, но стоило мне пошевелиться, как огонь снова разгорался. За моей спиной шли занятия. Я слышал, как ученики перешёптываются, как кто-то подавленно хихикает. Но больше всего я чувствовал его взгляд. Господин Хартвелл наблюдал. И вот, когда жжение наконец начало ослабевать, его трость глухо стукнула по полу. — Томас. Я вздрогнул. — Ко мне. Ноги дрожали, когда я шёл через зал. Имбирь всё ещё был внутри, и каждое движение заставляло его напоминать о себе. — На скамью. Я не стал умолять. Просто лёг, чувствуя, как холодная кожа прилипает к лакированному дереву. Хартвелл подошёл к шкафу и достал её. Толстую, тяжёлую кожаную плеть с тремя хвостами. — Ты думал, что всё кончено? Первый удар обжёг так, что я взвыл. — Один, сэр! Второй перехлестнул через бёдра, оставляя багровые полосы. — Два, сэр! Третий — и я зарычал от боли, сжимая скамью. — Три, сэр! — Хорошо, — он провёл рукой по моей спине, — но теперь мы попробуем кое-что ещё. Я услышал, как он что-то достаёт. Металлический звук. Новый имбирь. — Не двигайся. Он ловко очистил его перочинным ножом и вставил взамен предыдущего. — А-а-ах! — Тише. Надавил — и боль пронзила тело, обдала огнём. — Теперь продолжим. Плеть снова свистнула в воздухе. Шлёп! — Пощадите, сэр! — мой голос сорвался на визг. Господин Хартвелл медленно обошёл скамью, плеть свисала из его расслабленной руки. — Какой же ты жалкий, Томас, — он провёл рукой по моей вспотевшей спине, — вся школа видит, как дрожит твоё грязное тело. Шлёп! — Аааа! — Повтори за мной: "Я никчёмный щенок". Я сглотнул ком в горле. — Я... никчёмный щенок... — Громче! — его плеть хлестнула по внутренней стороне бедра. — Ай! Я никчёмный щенок! — закричал я, чувствуя, как слёзы текут по щекам. Он удовлетворённо хмыкнул и снова поднял плеть. Шлёп! — А теперь скажи: "Спасибо, сэр, за исправление моего порочного характера". — С-спасибо, сэр... за исправление... — я захрипел, когда плеть легонько постучала по моему воспалённому анусу, где всё пылало от имбиря. — Полностью, Томас! — Спасибо, сэр, за исправление моего порочного характера! — выдохнул я, чувствуя, как от этих слов внутри всё сжимается от унижения. Шлёп! — Какой же ты испорченный, — он наклонился, чтобы прошептать мне прямо в ухо, — все видят, как твой член отзывается на каждый удар. Тебе это нравится, не так ли? — Н-нет, сэр! — Врёшь! — плеть со свистом опустилась на самые чувствительные места. — Повтори: "Я развратная свинья, заслуживающая наказания". Я зажмурился, но сопротивление было бесполезно. — Я... развратная свинья... заслуживающая наказания... — Хороший мальчик, — он вдруг нежно погладил мои истерзанные бёдра, — но урок ещё не окончен. И плеть снова взмыла в воздух... Шлёп! — А теперь проси ещё. — Пожалуйста, сэр... выпорите меня сильнее... я заслужил это... В зале повисла гробовая тишина, нарушаемая только моими рыданиями. И Хартвелл, улыбаясь, продолжал. — Перевернуть! Голос прозвучал как удар грома. Чьи-то грубые руки схватили меня за плечи, перекинули на спину. Я лежал, полностью обнажённый, с подрагивающими от боли бёдрами, и теперь все видели. Видели, как мой член, вопреки всему, стоит упруго и налит кровью. В зале прокатился волной сдавленный смешок. — Ну что же, Томас... — Хартвелл медленно провёл пальцем по внутренней стороне моего бедра, — кажется, твоя плоть куда менее целомудренна, чем твои жалкие оправдания. Не стыдно? Я попытался прикрыться руками, но старшие ученики тут же прижали мои запястья к скамье. Свист! Гибкий хлыст обжёг нежную кожу у самого основания члена. — А-а-аргх! — я задергался, но меня держали крепко. — Считай, — приказал директор, и в его глазах горела тёмная усмешка. — О-один, сэр... Свист! — Д-два, сэр! Каждый удар хлыста заставлял моё тело вздрагивать, а член — пульсировать, будто отзываясь на боль. Новые и новые удары падали на бёдра. — Посмотрите все, — Хартвелл обратился к залу, — как его грязное тело наслаждается наказанием. Свист! — Т-три, сэр! — Ты кончишь прямо здесь, Томас? — он наклонился, его губы почти коснулись моего уха, — перед всей школой? Как последний развратник? — Н-нет... я... Свист! — Четыре, сэр! Мой живот уже подрагивал, предательское тепло разливалось внизу живота. — Пожалуйста... — я застонал, больше не в силах выносить это, — остановитесь... — О? — Хартвелл приподнял бровь, — но ведь ты же сам просил, чтобы тебя выпороли. Разве не так? Он провёл хлыстом по самому чувствительному месту, и я почувствовал, как всё во мне напряглось до предела... И в этот момент дверь зала с грохотом распахнулась. Все замерли. На пороге стояла миссис Хартвелл. Её ледяной взгляд скользнул по моему обнажённому, возбуждённому телу, затем перешёл к мужу. — Довольно, дорогой, — её голос звучал как тонкий стальной клинок, — ты забываешься. Тишина повисла в воздухе. Хартвелл медленно опустил хлыст. — Томас, — он повернулся ко мне, и в его глазах вдруг мелькнуло что-то странное, — урок окончен. Но я знал — это только начало, потому что леди Хартвелл смотрела на меня слишком заинтересованно... А мой член всё ещё стоял. И все это видели. ★★★ Меня разбудили грубые руки слуг. "Директор требует вас" — только и сказали они, набрасывая на мои плечи тонкий халат. Но по их переглядываниям я понял: все знают. Все знают, что произошло в зале. Все видели мой позор. Кабинет Хартвелла был погружён в полумрак. Сам он сидел в кресле, расстёгнутый камзол обнажал мощную грудь. А у его ног... Леди Хартвелл. Её пеньюар из чёрного шёлка расстёгивался с одного движения. Но сейчас моё внимание приковал к себе предмет в её руках — кожаный ремень с... металлическим членом. — Ты понимаешь, зачем тебя привели? — голос директора звучал тихо, но каждое слово прожигало. Я молча кивнул. — Говори. — Д-для исправления, сэр. Леди Хартвелл рассмеялась. Её пальцы скользнули по кожаным лямкам страпона. — Он ещё думает, что это наказание, — она встала, и шёлк соскользнул с её плеч, — а между тем... — Её рука легла мне на живот, — ...его тело уже готово. Хартвелл встал, подошёл вплотную. Его пальцы впились в мои волосы. — На колени. Открой рот. Я повиновался. Его член оказался больше, чем я ожидал. Тяжёлый, с резким запахом кожи и дорогого коньяка. Когда он протолкнул себя между моих губ, я закашлялся. — Тише, — леди Хартвелл погладила мою щёку, — ты же не хочешь огорчить нас? Её свободная рука тем временем скользнула у меня между ягодиц. Холодное масло, грубый палец... — Мы подготовим тебя как следует, — прошептала она, вводя второй палец, — ведь ты хочешь быть хорошим мальчиком, не так ли? Я захлёбывался, но кивнул. Хартвелл начал двигаться глубже, его бёдра били меня по подбородку. — Сейчас моя жена сделает из тебя настоящего джентльмена, — он усмехнулся, — а я буду смотреть, как ты пытаешься не задохнуться. Леди Хартвелл тем временем закрепила страпон. — На кровать. На спину. Когда я лёг, она приподняла мои ноги. — Смотри на мужа, — приказала она, — и помни: это милость. Металл коснулся моего входа. Я зажмурился. — Глаза открыть! — рыкнул Хартвелл. И в тот момент, когда его жена вошла в меня, он воткнул себя мне в глотку до самого основания. Боль. Удушье. И странное, постыдное удовлетворение. Они двигались в унисон, как будто делали это тысячу раз. Боль разрывала меня на части. Леди Хартвелл двигалась медленно, но неумолимо — каждый толчок её страпона заставлял моё тело содрогаться. Металл был ледяным внутри, а кожаные ремни впивались в мои бёдра. — Посмотри на него, — прошептала она мужу, — как очаровательно он краснеет. Хартвелл вытащил свой член из моего рта, позволив мне глотнуть воздуха. Слюна стекала по моему подбородку. — Ну? — он шлёпнул меня по щеке мокрым от слюны членом, — признайся. Тебе это нравится? Я зажмурился, но её следующий толчок заставил вскрикнуть: — А-ах! — Отвечай! — она вонзила страпон глубже. — Д-да... нравится... — выдохнул я, чувствуя, как жгучий стыд разливается по всему телу. Хартвелл грубо схватил меня за волосы: — Что нравится? — Служить вам... сэр... м-мэм... Леди Хартвелл рассмеялась и внезапно ударила меня по внутренней стороне бедра. — Ах ты маленькая шлюха, — её голос звучал почти нежно, — ты же просил об этом, когда извивался под розгой перед всей школой. Она ускорила движения, и боль смешалась с чем-то невыносимо сладким. Моё тело предательски отвечало на каждый толчок, хотя разум кричал о стыде. Хартвелл снова засунул свой член мне в рот. — Соси. И если осмелишься кончить без разрешения... — он не договорил, но я понял. Его жена между тем одной рукой обхватила мой член, сжав так, что я застонал от смеси боли и наслаждения. — Ты наш, Томас, — прошептала она, наклоняясь так близко, что её дыхание обожгло моё ухо, — и мы будем делать с тобой всё, что захотим. И они продолжали. Я потерял счёт времени. Когда наконец леди Хартвелл позволила мне кончить, это было больше похоже на наказание, чем на милость — волны удовольствия смешивались с невыносимым унижением. А Хартвелл... Он просто спустил мне в горло, заставив проглотить каждую каплю. — Теперь можешь идти, — сказала леди, снимая страпон, — но помни: завтра мы позовём тебя снова. И я знал — я приду. Приползу. За новой порцией стыда. За новым унижением. За этим странным, грешным удовольствием.