Отрицательное пространство

Денерим просыпался под редким осенним солнцем, его лучи отражались в лужах на потрескавшемся асфальте арт-квартала. Улицы, пропахшие мокрым камнем и свежим кофе из соседних лофтов, гудели утренней жизнью: курьеры на электросамокатах сновали между прохожими, уличный художник на углу разрисовывал стену яркими спиралями, а где-то вдалеке звенел подъезжающий трамвай. Ванда шагала по узкой аллее, её сумка с кистями и красками билась о бедро, а мысли всё ещё цеплялись за вечер в «Светлом Веке». Шепотки коллекционеров, их взгляды, скользящие по её валласлину, как по диковинке, и тот эльф без татуировок — Солас, чья холодная сдержанность раздражала её больше, чем она готова признать. Она стиснула лямку сумки, её ногти впились в грубую ткань, и ускорила шаг, словно могла оставить эти воспоминания позади. Мастерская комьюнити, куда она направлялась, занимала старый склад с облупившейся кирпичной кладкой и огромными окнами, пропускавшими потоки света, которые освещали некогда рабочее здание. Это место было убежищем для художников Денерима — хаотичным, живым, пропитанным запахами свежей краски, травяного чая и старого дерева. Ванда толкнула тяжёлую металлическую дверь, и её встретил знакомый гул: скрип стульев, обрывки разговоров, лёгкий звон металлических инструментов скульптора в дальнем углу. Пол, усеянный пятнами акрила и гуаши, хранил следы бесчисленных проектов, а ржавые балки под потолком добавляли пространству необузданный шарм, будто оно само было холстом, жаждущим руки мастера. Она прошла к своему уголку — небольшому пространству, отгороженному ширмами из выцветших тканей, пахнущих льняным маслом. Её мольберт стоял у окна, где свет мягко падал на холст с начатым этюдом: переплетённые ветви, напоминавшие узоры из долийских легенд, с тенями, в которых угадывались силуэты — то ли духов, то ли старейшин её клана. Ванда бросила сумку на деревянный ящик, служивший столом, и начала раскладывать краски: тубы с охрой, кобальтовой синевой и умброй выстроились в привычном беспорядке. Её пальцы, всё ещё хранящие следы алой краски от вчерашнего сеанса, двигались автоматически, но мысли возвращались к словам Фен’Харела из той статьи: «эксплуатация наследия», «коммерческая экзотика». Они жгли, как угли, разжигая негодование, подпитываемое собственным желанием не потерять значимость. Скрип двери отвлёк её, и она краем глаза заметила вошедшего. Тот самый Солас. Он был не в строгом пиджаке, как в галерее, а в простой серой рубашке с закатанными рукавами, открывающими жилистые предплечья, и в потёртых брюках, которые подчеркивали, что он не чурался работы руками. Его серые глаза скользили по мастерской с холодной отстранённостью, как будто он видел всё и ничего одновременно. Он кивнул кому-то в глубине помещения и направился к молодому художнику, чья инсталляция из металла и битого стекла возвышалась в углу, напоминая странный механический скелет. Ванда заставила себя вернуться к холсту, окунув кисть в охру и нанеся мягкий мазок, повторявший изгиб ветви. Но присутствие Соласа даже на другом конце мастерской раздражало её, как песок в ботинке. Она слышала обрывки его разговора: «...концепция любопытная, но исполнение слишком прямолинейное». Его голос, низкий и ровный, был лишён эмоций, словно он читал лекцию, а не обсуждал искусство. Ванда стиснула кисть, её мазки стали резче, выдавая её негодование. Почему он вообще здесь? Разве владельцы галерей не сидят в своих кабинетах, подсчитывая доходы от билетов? Солас закончил разговор и, вместо того чтобы уйти, медленно двинулся по мастерской, останавливаясь у работ. Его шаги были почти бесшумными, но Ванда чувствовала, как он приближается к её ширме. Когда он остановился в паре метров, она ощутила его взгляд — не на себе, а на холсте. Тишина повисла, тяжёлая, как воздух перед грозой, и Ванда невольно напряглась, ожидая, что он скажет. — Долийские мотивы, — произнёс он наконец, его голос был ровным, без явной насмешки. — Визуально они цепляют. Но концептуально... слишком прямолинейно. Вы будто пытаетесь воссоздать историю, которой уже нет места в этом городе. Ванда замерла, её пальцы сжали кисть так, что ручка скрипнула. Капля охры сорвалась и упала на пол, оставив золотистый след на сером бетоне. Она медленно повернулась, её карие глаза вспыхнули гневом. Солас стоял спокойно, его руки были сложены за спиной, а взгляд оставался на холсте, словно её реакция его не интересовала. — Прямолинейно? — переспросила она, её голос был тихим, но в нём читалось зарождавшееся раздражение. — А вы, значит, знаете, чему есть место в Денериме? Я не собираюсь подстраивать картины под ваши стерильные галереи, где всё должно быть гладким и безликим. Солас слегка наклонил голову, его глаза наконец встретились с её, но в них не было ни раздражения, ни интереса — только холодное любопытство, как у учёного, заполучившего редкий образец. Он сделал полшага вперёд, и Ванда уловила лёгкий аромат его одеколона — терпкий, с нотами кедра и чего-то землистого, как запах старого камня. — Искусство должно говорить, — сказал он, его голос был низким, почти монотонным. — Но если оно только повторяет старые истории, оно становится декорацией. Денерим не нуждается в ещё одном художнике, продающем ностальгию. Что вы хотите сказать этим? — он кивнул на холст, где ветви и тени сплетались в узоры, напоминавшие её детство в резервации. Его слова уязвляли, подпитанные эхом статьи Фен’Харела, и Ванда почувствовала, как кровь прилила к щекам. Она шагнула ближе, сокращая расстояние, её дыхание участилось, но голос оставался твёрдым. — Вы думаете, что можете вот так прийти и решать, что значит моё искусство? — парировала она, её глаза сузились. — Это не ностальгия, это моя жизнь. Против города, который хочет стереть меня, людей, которые смотрят на мой валласлин, как на сувенир. И если вы этого не видите, то, может, это вы застряли в своих рамках. Молчание повисло, острое и напряжённое, как натянутая струна. Солас не отвёл взгляд, но его лицо осталось непроницаемым. Ванда чувствовала, как её сердце колотится от гнева, чистого и яростного. Она ненавидела его холодность, самоуверенность, заблуждение, что он в праве всех судить. — Возможно, — сказал он наконец, его голос стал тише, но всё ещё лишён эмоций. — Но крик впустую — это просто шум. Подумайте об этом. Он кивнул — коротко, почти формально — и отошёл, когда другой художник позвал его по имени. Ванда осталась стоять, её пальцы сжимали кисть, а в груди бушевал пожар. Она посмотрела на холст, где ветви и тени теперь казались слишком уязвимыми, и отругала себя за то, что позволила вывести её из равновесия. Этот эльф без валласлина, с его холодным взглядом и острыми словами, был просто ещё одним городским снобом, и она не собиралась давать ему власть над своим искусством. Она бросила кисть на ящик и отошла к окну, где солнечный свет упал на её лицо, подчёркивая белые линии валласлина. За стеклом Денерим гудел: клаксоны, обрывки разговоров, далёкий лай собаки. Но в этот момент она слышала только эхо слов Соласа, которые цеплялись за неё, как занозы. «Прямолинейно». «Декорация». Она ненавидела, как он заставил её усомниться — не в своём искусстве, а в том, как она его защищает. Ванда провела пальцем по узорам на щеке, чувствуя их текстуру, и вспомнила голос хранительницы: «Твой валласлин — это твоя история». Солнце опускалось за горизонт, и мастерская утопала в мягком оранжевом свете, который лился через высокие окна, рисуя длинные тени на бетонном полу. Ванда стояла у мольберта, но её кисть давно замерла, а мазки на холсте выходили неровными, будто её рука всё ещё дрожала от спора с Соласом. Его слова крутились в голове, как назойливая мелодия, и она ненавидела себя за то, что позволила им задеть себя. Она бросила кисть на ящик, где уже валялись смятые эскизы и пустые тюбики, и отошла к подоконнику, пытаясь вдохнуть воздух, не пропитанный запахом красок и её собственного раздражения. Мастерская продолжала жить: в углу звякали инструменты, кто-то включил старый проигрыватель, и мягкий джаз с ленивым саксофоном вплетался в гул разговоров. Художники работали в своих уголках, обмениваясь короткими фразами. Ванда прислонилась к подоконнику, её пальцы коснулись прохладного стекла, а взгляд скользнул по улице, где тени небоскрёбов сливались с сумерками. Её каштановые волосы, выбившиеся из пучка, шевелились от сквозняка, а белый валласлин на смуглой коже ловил последние лучи света, делая её лицо похожим на маску, которую она носила с гордостью и усталостью. — Ну и сцена, — раздался голос за её спиной, пропитанный знакомой насмешливой теплотой. Ванда обернулась и увидела Дориана, который прислонился к ширме, держа в руках картонный стаканчик с кофе. Его тёмно-зелёный свитер, слегка потрёпанный на манжетах, контрастировал с аккуратной щетиной и идеально уложенными волосами. Его тёмные глаза искрились, но в них мелькнула тень озабоченности. — О чём ты? — буркнула Ванда, скрестив руки. Она старалась казаться равнодушной, но её голос выдал раздражение. Дориан, как всегда, уловил это и приподнял бровь, делая глоток кофе. — О твоей маленькой перепалке с Соласом, — сказал он, его тон был лёгким, но с лёгкой насмешкой. — Я думал, вы сейчас начнёте метать краски друг в друга. Это было... интенсивно. Ванда фыркнула, отводя взгляд к окну. Её пальцы невольно коснулись валласлина, словно проверяя, на месте ли её броня. Она ненавидела, как легко Дориан замечал её эмоции, и ещё больше её бесило, что он был прав. Спор с Соласом оставил в ней едкое чувство — не потому, что он её задел, а потому, что она позволила ему это сделать. — Он назвал мою работу прямолинейной, — сказала она, её голос был тише, чем ей хотелось. — Этот высокомерный тип думает, что может учить меня, как рассказывать мою историю. Дориан поставил стакан на подоконник и скрестил руки, его взгляд стал внимательнее. Он знал её достаточно, чтобы понять, когда её гнев был не просто вспышкой, а чем-то глубже — смесью злости и уязвимости, которую она прятала за резкими словами. — Солас вообще редко говорит с кем-то так долго, — сказал он, понизив голос, чтобы его не услышали другие. — Обычно он просто бросает пару слов и уходит. А тут... он явно решил тебя поддеть, — он сделал паузу, словно взвешивая, стоит ли продолжать. — Это не значит, что он прав, но, похоже, ты его зацепила. Ванда закатила глаза, её щёки слегка порозовели от раздражения. Она ненавидела, что Дориан так легко читал ситуацию, и ещё больше её злило, что слова Соласа всё ещё крутились в голове. Она отвернулась к окну, глядя на прохожего с собакой, бегущей по мокрой мостовой, и попыталась отмахнуться. — Зацепила? — огрызнулась она. — Он просто очередной сноб, который думает, что знает всё лучше всех. Мне плевать, что он там решил. Дориан рассмеялся, его смех был тёплым, как солнечный луч. Он шагнул ближе, его плечо почти коснулось её, и она уловила аромат его одеколона — пряный, с нотами корицы, знакомый и успокаивающий. — О, звезда моя, — сказал он, его голос стал мягче. — Можешь сколько угодно огрызаться, но я видел, как ты на него смотрела. Ты была готова испепелить его взглядом. И знаешь, это работает в обе стороны — он тоже не просто так остановился у твоего холста. Ванда сжала кулаки, её ногти впились в ладони. Она ненавидела, что Дориан заметил её реакцию, и ещё больше — что Солас, этот холодный эльф с его высокомерными речами, так легко вывел её из себя. Она повернулась к Павусу, её глаза вспыхнули, но в них была не только злость, а ещё и тень усталости. — Он бесит меня, — призналась она, её голос дрогнул. — Я приехала в Денерим, чтобы рисовать то, что важно для меня, а не чтобы выслушивать лекции от какого-то эльфа без валласлина. Дориан вздохнул, его бравада смягчилась. Он положил руку ей на плечо, и этот жест был таким знакомым, что Ванда невольно расслабилась. — Послушай, — сказал он, его голос стал тише. — Солас — не самый приятный собеседник, это факт. Но он не тратит время на тех, кто ему неинтересен. Может, он и высокомерный, но если он остановился и заговорил с тобой, значит, что-то в твоих работах его задело. И это уже победа. Ванда посмотрела на него, её брови нахмурились. Она хотела возразить, сказать, что ей не нужна его победа, но слова застряли в горле. Вместо этого она отвернулась к холсту, где ветви и тени теперь казались слишком хрупкими, как её собственная уверенность. — Может, и так, — пробормотала она, её голос был едва слышен. — Но это не значит, что я должна его слушать. Дориан ухмыльнулся, подхватил кисть и сделал вид, что изучает её краски. — Ладно, хватит о нём, — сказал он, его тон снова стал лёгким. — Давай лучше разберёмся с этим зелёным. Ты опять намешала что-то ядовитое, признавайся. Ванда не сдержала улыбку, её плечи чуть расслабились. Дориан всегда знал, как вытащить её из мрака, даже если за его подколки иногда хотелось задушить. Она вернулась к мольберту, взяла новую кисть и окунула её в краску, решив, что Солас и его слова не стоят её времени. Но где-то в глубине души его холодный взгляд всё ещё цеплялся за неё, как безмолвная тень. Мастерская комьюнити постепенно пустела, когда солнце полностью скрылось за горизонтом, оставив Денерим в объятиях вечерних огней. Фонари на улицах зажигались один за другим, их жёлтый свет просачивался через высокие окна, отбрасывая длинные тени на бетонный пол, усеянный каплями краски и обрывками эскизов. Ванда собирала вещи: сворачивала тюбики с красками, мыла кисти в старой раковине, где вода стекала с лёгким плеском, смешиваясь с запахом мыла и растворителя. Её движения были механическими, но в голове всё ещё крутились слова Соласа — его холодный тон, его равнодушный взгляд на её холст, который заставил её почувствовать себя открытой книгой, которую он лениво листал. Она ненавидела это ощущение: как будто он одним взглядом разоблачил её слабости, и теперь она не могла стряхнуть это раздражение, как и смыть краску с пальцев. Дориан уже ушёл, бросив на прощание шутку о том, чтобы она не сидела допоздна, «воюя с призраками критиков». Мастерская затихала: последние художники собирали сумки, перебрасываясь короткими фразами о планах на вечер, а джаз из проигрывателя сменился тишиной, прерываемой только далёким гулом города за окнами. Ванда бросила взгляд на свой холст, где долийские мотивы — переплетённые ветви и тени — теперь казались ей слишком уязвимыми, как будто спор с Соласом обнажил их слабости. Она накрыла холст старой тканью, чтобы защитить от пыли, и повернулась к выходу, но что-то заставило её замереть. У окна, в противоположном конце мастерской, стоял Солас. Он не ушёл, как она думала. Его силуэт вырисовывался против тёмного стекла, где огни Денерима мерцали, как далёкие звёзды. Он стоял неподвижно, его руки были в карманах, а взгляд — прикован к её холсту, который она только что накрыла. Ткань слегка сдвинулась, ветер обнажил часть этюда: одна из ветвей, с тенью, напоминавшей силуэт эльфа. Солас не трогал ничего, его поза была расслабленной, но сосредоточенной, как будто он изучал не просто мазки краски, а что-то глубже — историю, скрытую в линиях. Ванда замерла в тени ширмы, её сердце забилось быстрее, но не от страха, а от странной смеси раздражения и любопытства. Она не хотела, чтобы он видел её работы вот так — без её присутствия, без её защиты. Его взгляд был долгим, почти задумчивым, и в нём не было той холодной оценки, что во время их спора. Вместо этого он казался... погружённым, как будто эти ветви и тени задели в нём что-то личное. Ванда стиснула лямку сумки, её пальцы побелели. Почему он задержался? Почему смотрит именно на её холст, когда вокруг десятки других работ? Это бесило её — его молчаливое вторжение в её пространство. Она сделала шаг назад, стараясь не шуметь, но пол скрипнул под её ботинком, и Солас слегка повернул голову. Он не посмотрел на неё напрямую, но его поза изменилась — плечи напряглись, как будто он осознал, что не один. Ванда затаила дыхание, её щёки горели от смеси злости и смущения. Она не хотела, чтобы он знал, что она видела это — его момент уязвимости, если это вообще было тем, о чём она подумала. Солас, этот нахальный сноб с его высокомерными речами не имел права на такие взгляды. Он должен был уйти, как все, оставив её в покое. Но он не уходил. Вместо этого он сделал шаг ближе к холсту, его рука поднялась, но не коснулась ткани — пальцы замерли в воздухе, словно он хотел провести по линии ветви, но передумал. Ванда видела это в полумраке: его лицо, освещённое слабым светом фонаря за окном, было сосредоточенным, почти грустным. Её раздражение росло: кто он такой, чтобы смотреть на её работу с таким выражением? Это была её история, её долийское наследие, а не его. Она почувствовала укол ревности — не к человеку, а к тому, как он вторгся в её мир, сделав его своим на миг. Ванда отступила ещё шаг, её сумка тихо стукнулась о ширму. Солас резко повернулся, его серые глаза встретились с её взглядом через полумрак мастерской. На миг его лицо отразило удивление, но он быстро вернул свою холодную маску — губы сжались в тонкую линию, плечи расправились. Он кивнул ей — коротко, почти формально, — и направился к выходу, его шаги эхом отозвались по пустому пространству. — Доброй ночи, Лавеллан, — сказал он, проходя мимо, его голос был ровным, словно произошедшее минуту назад не имело к нему отношения. Ванда не ответила, её горло сжалось от злости. Она стояла, глядя, как дверь за ним закрылась с тихим щелчком, и мастерская окончательно опустела. Её взгляд вернулся к холсту, где ткань всё ещё была сдвинута, открывая часть ветви. Она подошла ближе, её пальцы коснулись ткани, поправляя её, но в голове крутилась мысль: что он увидел в этой линии? Почему его взгляд был таким долгим? Это выбивало её из колеи — не потому, что он смотрел, а потому, что в его глазах мелькнуло что-то настоящее, что контрастировало с его образом. Солас, который раздражал её одним своим присутствием, теперь оставил после себя вопрос, на который она не хотела отвечать. Она взяла сумку и вышла из мастерской, запирая дверь за собой. Улицы Денерима были полны вечерней жизни: пары спешили в кафе, уличные музыканты играли на гитарах, а неоновые вывески галерей мерцали, приглашая внутрь. Ванда шагала по мокрой мостовой, её ботинки чавкали по лужам, а ветер растрепал волосы. Она пыталась отогнать образ Соласа у окна — его сосредоточенный взгляд, замершую руку. Это была мелочь, но она заставляла задуматься: может, за его холодной маской скрывается что-то, что он не хочет показывать? Но нет, она отмахнулась от этой мысли. Он просто сноб, который любит копаться в чужих работах. И всё же, когда она повернула за угол, её взгляд невольно скользнул по тёмным окнам галереи «Светлый Век», где, возможно, он уже был, планируя очередную выставку. Дома, в своей небольшой квартире над старым книжным магазином, Ванда бросила сумку на пол и рухнула на кровать, заставив пружины жалобно скрипнуть. Комната утопала в эскизах: стены были увешаны набросками дремучих лесов и изящных эльфийских фигур, а пол устилали потрёпанные книги по искусству. Она щёлкнула выключателем лампы, и её тёплый жёлтый свет разогнал тени. Ванда взяла блокнот, чтобы нарисовать что-нибудь и сбросить накопившееся негодование. Но вместо этого её рука вывела ветвь — ту самую, на которую смотрел Солас. Линия получилась резкой, почти яростной, словно она хотела стереть его взгляд с бумаги. «Это просто мелочь», — убеждала она себя, но не могла отделаться от воспоминания: его долгий, внимательный взгляд, замершая рука. Это выбивало из равновесия, заставляло думать, что он разглядел в её работе нечто, что она не собиралась раскрывать. И это злило — не потому, что он смотрел, а потому, что теперь она невольно гадала, не скрывается ли за его холодной маской что-то подлинное. Ванда сжала карандаш так сильно, что грифель хрустнул под напором. Она отшвырнула блокнот. Нет, он просто выводит её из себя. И точка.

***

Сумерки окутали Денерим, и арт-квартал замер в мягком сиянии фонарей, чьи отблески танцевали на влажных после дождя мостовых. Солас стоял у выхода из мастерской, его серая рубашка слегка помялась за день, а взгляд блуждал по опустевшим ширмам, словно в поисках чего-то неуловимого. Он задержался в мастерской дольше обычного, и теперь, в тишине, его мысли невольно возвращались к недавнему разговору с Вандой Лавеллан — к её пылающим глазам и резким словам, которые, несмотря на свою колкость, задели в нём что-то давно забытое. Он направился в небольшой офис в глубине здания, где Варрик Тетрас, издатель и меценат, чья харизма и чутьё на таланты сделали его легендой арт-квартала, разбирал бумаги за широким столом, заваленным журналами и эскизами. Офис был тесным, но тёплым: стены украшали афиши старых выставок, а на полке громоздились книги по искусству, соседствующие с бутылками виски и потёртыми винилами. Варрик, с густой бородой и хитрым взглядом, выглядел как гном, знающий больше, чем говорит. Верхняя пуговица его клетчатой рубашки была расстёгнута, а на носу сидели очки в тонкой оправе, которые он надевал, только когда думал, что никто не видит. — Смеюн, ты всё ещё здесь? — Варрик откинулся на спинку стула, его голос звучал тепло, но с привычной искоркой иронии. — Я думал, ты уже укрылся в своей крепости одиночества, чтобы строчить очередную разгромную колонку. Солас чуть заметно улыбнулся, но его взгляд остался холодным. Он прислонился к дверному косяку, скрестив руки, и бросил взгляд на стопку журналов с заголовком «Искры Денерима» — издания, где анонимный критик Фен’Харел разносил работы местных художников. Варрик, конечно, догадывался, кто стоит за псевдонимом, но никогда не спрашивал прямо — это была их молчаливая игра. — Я задержался, — коротко ответил Солас, его голос был ровным, но с лёгким оттенком усталости. — Обсуждал инсталляцию с Фелласаном. У него есть потенциал, но ему не хватает... направления. — Направления, говоришь? — переспросил он, его тон был лёгким, но глаза искрились любопытством. — А я-то думал, ты задержался из-за той долийской художницы. Как её… Лавеллан? Видел, как вы спорили у её холста. Прямо искры летели. Солас напрягся, его пальцы чуть сильнее сжали локти. Он не любил, когда кто-то подмечал такие детали, особенно Варрик, чья наблюдательность часто раздражала. Он отвернулся к окну, где за стеклом мерцали огни Денерима, и его голос стал ещё холоднее. — Она слишком остро реагирует на критику, — сказал он, стараясь звучать равнодушно, но в его тоне проскользнула тень раздражения. — Её работы… любопытны, но в них больше эмоций, чем смысла. Она цепляется за свои традиции как за спасательный круг. Варрик приподнял бровь, его ухмылка стала шире. Он взял карандаш и начал постукивать им по столу, словно подчёркивая ритм своих мыслей. Он знал Соласа достаточно долго, чтобы заметить, когда тот что-то недоговаривает. Обычно его оценки были безжалостными, как скальпель, но сейчас в словах о Ванде чувствовалась непривычная мягкость, почти неуловимая, как тень сомнения. — О, да ладно, — сказал Варрик, его голос отдавался зараждавшимся весельем. — Ты потратил на неё добрых десять минут, что для тебя, мой друг, почти признание в любви. Обычно ты бросаешь пару слов и уходишь, а тут… целый спор. Что-то в ней тебя зацепило, признай. Солас бросил на него взгляд, его серые глаза сузились, но он не ответил сразу. Вместо этого он подошёл к полке, взял один из журналов и начал медленно листать его, будто пытаясь отвлечься. Его пальцы замерли на странице с рецензией Фен’Харела — той самой, где Ванда Лавеллан была названа «эксплуататором наследия». — Она упряма, — произнёс Солас наконец, его голос был тише, почти задумчивым. — И это делает её… заметной. Варрик рассмеялся, его смех был низким, рокочущим. Он откинулся на стуле, скрестив руки за головой, и посмотрел на Соласа с видом человека, поймавшего друга на чём-то важном. — Заметной, говоришь? — переспросил он, его глаза искрились. — На старости лет тебя зацепило упрямство долийки? Солас аккуратно положил журнал обратно на полку, его движения были точными, почти механическими. Он повернулся к Варрику, и его лицо снова стало непроницаемым, но в уголках губ мелькнула тень улыбки — не тёплой, а скорее усталой, словно он сам не до конца понимал, что его зацепило. — Ты слишком много читаешь между строк, — сказал он, его голос был ровным, но с лёгкой насмешкой. — Её работы — любопытный эксперимент, не более. Но ей нужно научиться говорить через них, а не просто кричать. — Эксперимент, значит? — сказал он, его голос стал тише, но глаза всё ещё искрились. — Ну, эксперименты — это хорошо. Особенно когда они заставляют тебя спорить как школьник с молодой художницей вместо того, чтобы просто уйти. Может, она и правда слишком эмоциональна, но, похоже, её эмоции задели больше, чем ты готов признать. Солас не ответил, его взгляд скользнул к окну, где огни Денерима отражались в тёмном стекле, как звёзды в ночном небе. Он думал о Ванде — не о её словах, а о том, как она стояла перед ним, с горящими глазами и валласлином, сиявшим, как вызов. Она была дерзкой, почти невыносимо упрямой, но в её работах было что-то, от чего он не мог отмахнуться — тень искренности, контрастирующая с пустотой многих полотен в его галерее. — Она молода, — сказал он наконец, его голос был почти неслышным. — И у неё есть время научиться. Если перестанет цепляться за прошлое. Варрик покачал головой, его ухмылка стала ещё шире. Он встал, подошёл к полке и достал бутылку виски, наливая немного в два стакана. Один он протянул Соласу, который взял его, но не сделал глоток. — За молодость и упрямство, — сказал Варрик, поднимая свой стакан. — И за тех, кто заставляет нас задержаться, даже если мы этого не хотим. Солас посмотрел на него, его глаза сузились, но он слегка кивнул, словно соглашаясь с чем-то, что не хотел озвучивать. Он сделал глоток виски, чувствуя, как тепло разливается по горлу, но его мысли всё ещё были там, у холста Ванды, где ветви и тени шептали о чём-то, что он не мог до конца понять.