Отрицательное пространство

Денерим в этот вечер был как полотно, на которое кто-то пролил неоновые краски: вывески баров и галерей мигали, отражаясь в лужах на брусчатке, как осколки звёзд, а воздух был густым от запахов жареных каштанов, мокрого камня и далёкого дыма от угольных печей. Ванда брела по улице, её каблуки стучали по мокрой брусчатке, как метроном, отсчитывавшей её усталость. События прошлых дней навалились тяжким грузом, не давая думать ни о чём другом. Она хотела только одного — спрятаться в своей комнате, где тишина могла бы заглушить этот хаос. Но Дориан, с его ослепительной улыбкой и бокалом шампанского, перехватил её у выхода из аукционного зала. — Ванда, моя дорогая, не смей сбегать в свою нору! — воскликнул он, его глаза сверкали, как гранёные камни под светом люстр. — Твоя картина разорвала этот аукцион в клочья, и теперь мы идём праздновать! Без возражений! Он схватил её за руку, пальцы были тёплыми, но цепкими, как будто он мог силой вытащить её из тёмных мыслей. Его тёмный пиджак был слегка помят, а галстук болтался на шее, как флаг, сдавшийся ветру. — Дориан, я не хочу, — пробормотала Ванда, голос был хриплым, пропитанным усталостью и гневом, который всё ещё тлел в ней после слов Соласа. — Этот вечер… он меня вымотал. Я просто хочу тишины. — Тишины? — Дориан рассмеялся, его смех был как звон бокалов, резкий, но заразительный. — Тишина — это для тех, кто сдался, а ты, моя дорогая, только начала! Тебе нужны вино, танцы и хорошая компания! Он потянул её за собой, его шаги были лёгкими, как будто он танцевал уже на улице, и она, ворча, позволила увести себя в ночь. Лофт, где проходила вечеринка, был старым складом на краю Денерима, чьи стены, покрытые облупившейся краской, хранили следы бесчисленных ночей — пятна вина, окурки, наброски углём, нацарапанные прямо на штукатурке. Потолок, высокий и тёмный, был увешан гирляндами, их свет дрожал, как дыхание, заливая пространство тёплым, но хаотичным сиянием, словно кто-то разлил жидкое золото. Музыка гремела, бас пульсировал, как сердцебиение города, и толпа — художники в рваных рубашках, поэты с растрёпанными волосами, музыканты с гитарами, небрежно брошенными у стен — двигалась в ритме, их голоса и смех сливались в гул, как волны, разбивавшиеся о скалы. Запах духов, пота, дешёвого вина и марихуаны висел в воздухе, густой, как дым от костра, и Ванда почувствовала, как её плечи, скованные весь вечер, начали расслабляться, как будто кто-то развязал тугой узел. Дориан, не теряя времени, сунул ей в руку бокал. Содержимое сверкало, как расплавленный янтарь, и она сделала глоток, затем ещё один, и ещё, пока тепло вина не растеклось по венам, смягчая острые края её гнева. Она танцевала, её движения были резкими, но всё более свободными, как будто музыка вытягивала из кокона, в который она забралась после аукциона. Смех Дориана, звонкий и заразительный, заставлял её улыбаться, но каждый раз, когда она закрывала глаза, в темноте всплывал образ Соласа — его серые глаза, острые, как лезвия, его голос, низкий, как шорох ветра в ночи, его слова на улице: «Я хочу, чтобы вы горели». Он был как заноза, вонзившаяся в кожу, и она ненавидела себя за то, что её мысли возвращались к этому моменту снова и снова. Они с Дорианом пробились через толпу к потёртому дивану в углу, его бархат был липким от пролитого вина, а подлокотники истёрты, как старый холст. Друг уже был изрядно навеселе, его щёки пылали, как закатное небо. — Не поделишься, кто испортил настроение моей любимой звезде? Ванда фыркнула, она сделала ещё глоток, пытаясь прогнать образ хмурого эльфа. — Солас, кто же ещё, — призналась она. —Он думает, что знает меня, мою работу. Говорит за меня, как будто я — его чёртов проект. Она вспомнила его слова на улице и взгляд, который был одновременно холодным и жгучим, и её щёки запылали. Дориан рассмеялся, его глаза игриво сверкнули. Это был тот самый взгляд друга, которого Ванда опасалась. — О, этот его высокомерный вид! — сказал он, театрально закатив глаза. — Знаешь, я слышал сплетни, что он когда-то был художником, но бросил кисть ради галереи. Говорят, он слишком боится провала, чтобы снова творить. А теперь он смотрит на тебя, как на картину, которую хочет разобрать по мазкам! Он наклонился ближе, его улыбка стала хитрой, как у лиса. — Но, Ванда, будь честна. Ты слишком много думаешь о нём. И не только как о надоедливом критике. Иначе он бы не занимал столько места в твоих мыслях. Ванда закатила глаза, её смех был резким, как треск ветки, но внутри она чувствовала, что её сердце бьётся быстрее, как будто Дориан поймал её на чём-то, что она не хотела признавать. — Ты пьян, Дориан, — бросила она, пытаясь скрыть смятение, но её голос дрогнул, как струна, тронутая неуверенной рукой. — Он… он просто раздражает. Всё время лезет со своими «советами», как будто я без него не справлюсь. Но на улице… Ванда замолчала, её пальцы сжали бокал сильнее, и она сделала ещё глоток, чтобы прогнать воспоминание о его словах, о присутствии под дождём. — На улице? — Дориан приподнял бровь, его улыбка стала шире, как будто он почуял добычу. — Рассказывай немедленно! Неужели он решил тебя направить в чём-то кроме художественного бизнеса? Друг подмигнул, его тон стал насмешливым. Ванда вздохнула, её плечи опустились, как будто она сбрасывала тяжёлый груз. — Он… он сказал, что гнев — моя сила, — сказала девушка. — Но я слышала, как он говорил с Лелианой, что гнев — моя слабость. И я не знаю, чему верить. Он смотрит на меня, как будто видит что-то, чего я сама не вижу, и это… это пугает. Она посмотрела на Дориана, её глаза были тёмными, как лужи под дождём, и в них мелькнула уязвимость, которую она ненавидела показывать. Дориан замолчал, его улыбка смягчилась. — Ванда, — сказал он, его голос стал серьёзнее, как будто он сбрасывал маску шута. — Солас — это загадка, завёрнутая в высокомерие. Но знаешь, что я думаю? Он смотрит на тебя так, потому что ты его задеваешь. Ты как торнадо, разносящее его идеально выстроенный город. Он сделал глоток вина, его глаза сузились, как будто он размышлял о чём-то. — Но, ради всех духов, только не вздумай влюбляться! Ванда рассмеялась, её смех был резким, но искренним, как треск полена в огне. — Я не собираюсь, — сказала она.

***

Лофт пульсировал, как живое сердце. Музыка гремела, бас бил в грудь, как второе сердце, а толпа двигалась в ритме, их голоса и смех сливались в гул, и Ванда, развалившаяся на потёртом бархатном диване, чувствовала, как этот хаос обволакивает её, как тёплое, но липкое одеяло, не способное заглушить бурю в её груди. Голова гудела, вино, выпитое за вечер, растеклось по венам, как жидкий огонь, размывая границы мыслей. Она была пьяна — не просто навеселе, а в том состоянии, когда мир качается, как палуба корабля в шторм, и каждый шаг кажется подвигом. Её пальцы, дрожавшие, как провода под ветром, сжимали бокал, вино в котором плескалось, как море, готовое вылиться. Она рассмеялась, слишком громко, слишком резко, и звук её смеха утонул в музыке. Образ Соласа, его серые глаза, острые, как грань клинка, его голос, низкий, как шорох ветра в ночи, всплывали в её голове, как призрак, которого она не могла изгнать. Каждый раз, когда она пыталась сосредоточиться на ритме музыки или гуле толпы, её мысли возвращались к нему, как река, тёкшая к морю. Дориан, сидевший рядом, был уже далеко за гранью трезвости, его щёки пылали, как закатное небо. Он болтал с какой-то художницей в ярком шарфе, его смех был звонким и он, кажется, забыл о Ванде, поглощённый разговором. Ванда была рада этому, она не хотела, чтобы он заметил её смятение. Она вытащила телефон из кармана, её пальцы дрожали, как ветки на ветру, и яркий свет экрана резанул глаза, словно нож. В руках пульсировала нервозность, будто она балансировала на краю обрыва. Она открыла чат с Соласом, её дыхание стало неровным, как перед прыжком в неизвестность. Пальцы забегали по экрану, и слова, которые она не осмелилась бы произнести вслух, хлынули, как краска на чистый холст — яркие, смелые и опасно откровенные. Ванда: Наверное, вы сидите у себя в галерее и ухмыляетесь. Думаете, что я снова выставила себя дурочкой. Она нажала «отправить», и эльфийка тут же пожалела о содеянном. Экран телефона был как зеркало, отражавшее её смятение, и она уставилась в него, ожидая ответа. Телефон завибрировал, и её сердце пропустило удар, как будто кто-то провёл пальцами по струнам, потерявшим строй. Солас: Я думаю, вы слишком самокритичны. На самом деле публика не могла отвести глаз. Ванда перечитала сообщение, её губы дрогнули, и лёгкая улыбка, почти невесомая, коснулась её лица, как первый луч солнца после долгой ночи. Она сделала глоток вина, пролив немного на платье. Её пальцы, неустойчивые, забегали по экрану, и она набрала ответ, окрылённая новообретенной смелостью, подпитываемой вином. Ванда: Вы говорите о моей работе или обо мне? Она откинулась на диван, голова закружилась, и Ванда закрыла глаза, пытаясь унять дрожь в руках. Толпа вокруг двигалась, кто-то пролил вино на пол, и его запах смешался с дымом марихуаны, создавая густую, почти осязаемую атмосферу. Дориан, увлечённый разговором с художницей, не замечал её, и она была рада этому — его шутки бы заставили вернуться в реальность. Солас: А разве есть разница? Она сделала ещё глоток вина, её движения были неловкими, словно она боролась с течением, и набрала вопрос, который жёг её изнутри, как уголь, тлевший под пеплом. Ванда: Вы ведёте себя так, будто презираете меня. Но стоило бы спросить… сколько раз вы думали обо мне, когда оставались один? Через секунду телефон завибрировал, и она почти уронила его, её дыхание стало рваным, как будто она стояла на краю пропасти. Солас: Слишком личный вопрос, не находите? Ванда: А вы слишком трусливы, чтобы ответить. Мобильный вновь отозвался гудением. Зрение начинало подводить, чтобы разобрать ответ пришлось сильно щуриться. Солас: …и всё же отвечу. Достаточно часто, чтобы это вас удивило. Её пальцы задрожали, как будто она держала что-то хрупкое, готовое разбиться. Она вновь перечитала сообщение, её губы дрогнули в улыбке, но в ней было больше смятения, чем радости. Она вспомнила его взгляд на улице, его сигарету, дым, который сплетался с её собственным, и пальцы забегали по экрану, зная, что она уже не остановится. Ванда: Вы когда-нибудь представляли, что могли бы сделать со мной, если бы мы перестали спорить? Солас: Да. Ванда замерла, её дыхание сбилось, как будто его слово выдернуло воздух из её груди. Она перечитала его, её глаза расширились, и она почувствовала, что её сердце бьётся, как барабан в бурю. Она набрала ответ, её пальцы дрожали, но она уже не могла остановиться. Ванда: И? Солас: Я представлял, как вы пытаетесь меня перебить даже тогда, когда я держу вас так близко, что ваши слова превращаются в шёпот. Жар хлынул к её лицу, словно она стояла у пылавшего камина. Его слова, яркие и дерзкие, как мазки краски на холсте, сбивали её с толку, лишая возможности здраво мыслить. Она поднесла бокал вина к губам, делая очередной глоток. Ванда: Смело для человека, который притворяется таким сдержанным. Солас: Вы думаете, я сдержанный? Я лишь привык не показывать, чего хочу. А с вами это желание слишком заметно. Ванда замерла, её дыхание стало прерывистым, как будто она ступала по хрупкому льду. Его слова, густые, как свежая краска, ложились тяжёлыми слоями, и её сердце заколотилось, потеряв ритм. Она начала печатать, пальцы дрожали, словно осознавая, что она заходит слишком далеко. Ванда: И чего вы хотите? Солас: Чтобы вы посмотрели на меня так же, как смотрите на свои холсты — будто готовы раствориться в каждом штрихе. Чтобы вы позволили мне довести вас до тишины. Настоящей тишины. Ванда перечитала сообщение, её глаза расширились в удивлении. Она начала набирать ответ, но пальцы не слушались, и она стёрла несколько вариантов ответа, её дыхание было рваным, как будто она боялась своих же слов. Ванда: И вы думаете, я позволю? Солас: Я думаю, вы будете умолять, чтобы я не останавливался. Ванда застыла, её дыхание прервалось, словно его слова высекли искру, поглотившую весь воздух. Она перечитала сообщение, губы её дрогнули, а жар на щеках стал нестерпимым. Лофт бурлил вокруг: мелодия вальса, звон бокалов, аромат вина и тонкий шлейф дыма сливались в хаотичную симфонию. Но её разум был далеко — в сумраке, где слова Соласа перекраивали что-то внутри неё, внутри него, внутри того неуловимого, что возникло между ними.

***

Пробуждение не далось легко. Ванда резко подскочила, словно кто-то ударил её по голове молотом, выкованным из вчерашнего вина. Веки были тяжёлыми, как свинец, а горло пересохло, как пустыня, где каждый вдох царапал, как песок. Свет, пробивавшийся сквозь щель в занавесках, резал глаза, как раскалённое лезвие, и она зажмурилась, пытаясь спрятаться от него, но он всё равно вгрызался в её сознание, как упрямый зверь. Одежда, сброшенная вчера, лежала комом рядом с кроватью, пропитанная запахом вина, дыма и её собственного пота. Улица за окном гудела: скрип тележек, далёкие голоса торговцев, лай собак, — всё это сливалось в утреннюю какофонию, которая била по её вискам, как молот по наковальне. Она перевернулась на кровати, простыня липла к коже, и её рука нащупала телефон, валявшийся среди смятых подушек. Экран был холодным, но, когда она включила его, свет ударил по глазам, как вспышка, и она выругалась, её голос был хриплым, как гравий под ногами. Похмелье накатило, как тень шторма, принося с собой тошноту, которая ворочалась в желудке, и головную боль, которая пульсировала, как ритм той проклятой музыки из лофта. Воспоминания о вчерашнем вечере были как размытый эскиз: гул толпы, звонкий смех Дориана, вкус вина, горький и сладкий одновременно, и переписка с Соласом — слова, которые она набрала в порыве пьяной смелости. Она открыла чат, её пальцы дрожали, как тонкие ветки на ветру, и перечитала последнее сообщение. Её сердце пропустило удар, как струна, лопнувшая от натяжения. Солас: Я думаю, вы будете умолять, чтобы я не останавливался. Она бросила телефон на кровать, как будто он мог её укусить. — Идиотка, — пробормотала она. Она закрыла лицо руками, её пальцы пахли вином и сигаретами, и воспоминания о переписке нахлынули, как волна, смывающая берег. Она чувствовала, как её кожа горит, как будто его взгляд, голос и присутствие всё ещё были с ней. — Почему я не могу перестать думать о его словах? — прошептала она, её голос был едва слышен, как шорох листвы в тишине. Она попыталась встать, но комната качнулась, как палуба корабля, и она ухватилась за край кровати, её пальцы вцепились в дерево, как будто оно могло её удержать. Ванда заставила себя подняться, ноги дрожали, как у новорождённого оленя, и побрела к ванной, спотыкаясь о разбросанные тюбики краски. Вода из крана была холодной, и она плеснула её на лицо, пытаясь смыть похмелье, но оно цеплялось за неё, как тень. Зеркало отразило её лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами, которые были как пятна туши на холсте. Она посмотрела на себя, её губы дрогнули, и она пробормотала: — Ну и вид. Поздравляю, ты официально идиотка. Написала ему… это,— она рассмеялась, её смех был горьким, но в нём мелькнула искра веселья, как будто она не могла не признать, что эта переписка, этот риск был… чертовски возбуждающим. Она вернулась к кровати, её шаги были неуверенными, как будто она шла по тонкому льду, и снова взяла телефон, её пальцы дрожали, как будто они знали, что она снова заглядывает в пропасть. Она перечитала переписку, её глаза пробегали по словам Соласа, и каждый раз, когда она доходила до «Я представлял, как вы пытаетесь меня перебить даже тогда, когда я держу вас так близко», её дыхание сбивалось, как будто кто-то выдернул воздух из её груди. — Дориан меня убьёт, — пробормотала она, её голос был хриплым, но в нём мелькнула тень улыбки. Она представила, как он, с его лукавой улыбкой и бокалом вина, будет подтрунивать над ней, его брови приподняты, как у кота, поймавшего мышь. Она начала придумывать оправдания, её мысли путались, как нити в клубке: «Я была пьяна, Дориан, это не считается!» или «Он первый начал, я просто ответила!» Но каждый раз, когда она пыталась убедить себя, что это была ошибка, её мысли возвращались к словам Соласа, к его смелости, к голосу, который, казалось, звучал в её голове, как эхо. Ванда побрела к кухне. Запах кофе, который она поставила вариться, смешался с запахом пыли и её собственной кожи, пропитанной вином и дымом. Она налила себе чашку, её руки дрожали, как будто они не могли справиться с этой простой задачей, и сделала глоток, кофе был горьким, как её самокритика. Она села на стул, его скрип был как протест против её веса, и уставилась в окно, где Денерим просыпался, его улицы гудели, как улей, полный жизни. Но её мысли были где-то в другом месте, в тени, где слова Соласа горели, как огонь, который она не могла потушить. Она снова взяла телефон и вновь перечитала переписку, её глаза пробегали по каждому слову, как будто она искала в них ответ. Она представила, как рассказывает об этом Дориану, как он закатит глаза, его смех будет звонким, как звон бокалов, и скажет: «Ванда, ты безнадёжна!» И она знала, что он будет прав, но в глубине души чувствовала странное нетерпение, как будто её пальцы уже тянулись к телефону, чтобы написать снова. Она встала, её движения были резкими, как будто она хотела стряхнуть с себя это чувство, и направилась к душу. Вода, тёплая, как летний дождь, хлынула на неё, смывая запах вина и дыма, но не могла смыть её мысли о Соласе. Она закрыла глаза, её волосы прилипли к плечам и она представила его взгляд, его голос, его слова, которые были как линии, нарисованные на её коже. — Соберись, — сказала она себе. Она вышла из душа, завернувшись в полотенце, и вернулась к кровати. Она взяла телефон, чувствуя невыносимое желание продолжить переписку, но заставила себя положить его на стол, экраном вниз, как будто это могло заглушить её мысли. — Я отключаю тебя, — сказала она, её голос был твёрже, чем она чувствовала, но в глубине души она знала, что это ложь. Нетерпение, странное и жгучее, как искра, тлело в ней, и она знала, что её пальцы скоро снова потянутся к телефону, к его словам, к этой опасной игре, которую она не могла остановить.