Dance, Christa Paffgen

      Последние две песни ухо чересчур старательно пыталось выскочить из ушной раковины и оставить своего хозяина на растерзание шквалу тяжелых басов и оглушительному рёву соло-гитары, агрессивному ритму барабанной установки и крикам толпы, мол, разбирайся с этим сам, а с меня хватит, что было, на самом деле, странно, ведь Аглая в своё время не поскупилась заказать для всех участников группы наушники по индивидуальным слепкам — вероятно, несколько лет активного использования и, в частности, последний особенно насыщенный концертный тур сделали своё дело. Улучив перерыв в пару секунд перед модуляцией, полностью отведенный барабанам и слитным с их ритмом хлопкам фанатов, Мидей рывком возвращает наушник на место и посильнее вдавливает его пальцем в попытке зафиксировать. Тщетно — не проходит и полминуты, как он снова опасно свободно начинает ощущаться в ушной раковине.       Мидей обреченно вздохнул бы, смиряясь с судьбой остаться один на один со сценическими мониторами, если бы только последний его вздох и так уже не был полностью вытолкнут из легких заключительной, особенно яростной песней концерта — толпа неистовствовала, высокие строгие дяди-секьюрити, стоящие перед сценой, одним им известным чудом до сих пор удерживали её в рамках относительно разумного. «Относительно» потому, что Мидей точно видел, как пара человек порывалась перелезть через барьеры, отгораживающие танцпол от сцены, кто-то пытался кинуть в членов группы плакаты, цветы, своё нижнее белье, в итоге прилетевшее в лицо одному из секьюрити, и, кажется, даже чьи-то паспорт и военный билет, к счастью, быстро вернувшиеся к своему владельцу. На выходе из здания дежурили три кареты скорой помощи, предусмотрительно вызванные администрацией концертного зала, двое из медиков сидели прямо за кулисами на случай, если плохо станет кому-то из музыкантов — за всю их карьеру подобные случаи можно сосчитать на пальцах одной руки, но никогда не знаешь, чем закончится очередное выступление, так почему бы не перестраховаться.       В сет-листе оставалась лишь одна композиция, припасённая на бис, — любимая песня Мидея. Всё в ней — и стихи, и музыка — было сочинено им, тщательно подобрано, кропотливо выстрадано и выужено из хаотичного потока сознания, подобно маленькому осколку синего кварца, найденному в огромной коробке похожих минералов на старой барахолке и бережно вставленному в серебряную оправу его серьги. И, как и минерал, выбранный отнюдь не под цвет глаз Мидея, песня тоже не в полной мере принадлежала ему.       Густой, разогретый общей температурой зала сценический дым, испускаемый новым генератором, купленным специально к этому туру, клубится в области авансцены и неприятно щекочет ноздри. Несмотря на то, что Мидей лично изучал, как так выходит, что, из-за особенностей производства, дымовая завеса не имеет собственного запаха, каждый раз в такие моменты ему кажется, что ещё чуть-чуть и он почувствует смесь слабовыраженного цитруса с чем-то тяжёлым вроде старой древесины или влажной земли — запах электронных сигарет, которые он пробовал курить в старшей школе. Однако сейчас дым — не более, чем декорация, смягчающая силуэты музыкантов в свете софитов, а два единственных запаха, которые чувствуются достаточно отчётливо, чтобы за них можно было зацепиться — пот и духи Гиацины: пион, розовая вода и жасмин.       Пока взмокший Фаенон, расстёгивая ещё пару пуговиц на своей и без того вызывающе распахнутой на груди рубашке, озвучивает вдохновлённую прощальную речь — за такой формат общения с публикой на концертах всегда отвечал он, — Мидей отходит к краю сцены за бутылкой воды, оставленной за колонками. Пересохшее горло слабо саднило от двухчасового акта насилия над ним, а это они даже не стали включать в сет-лист тура самые агрессивные песни из их дискографии — Трибиос опасается, что эти песни не вполне «концертного плана». — С твоим ухом всё нормально? — внезапно подошедший сзади Фаенон протягивает ладонь к уже закрытой бутылке в руках Мидея. Тот без колебаний протягивает её гитаристу. Со сцены слышно, как раззадоренный голос Цифер, которую Фаенон оставил развлекать фанатов до его возвращения, возмущается, что красивый кружевной бюстгалтер прилетел, по итогу, не ей: «Милая девушка у дальней стенки, стараться надо лучше, а то я могу и не дождаться». — Сейчас до конца дотерпит, но надо будет менять, — он снова пытается зафиксировать наушник и снова безрезультатно. — Если хочешь, можешь взять моё запасное, — Фаенон отпивает несколько крупных глотков, одним из которых быстро полоскает за обеими щеками, забавно надувая их. — Оно с мягким амбушюром, должно подойти.       Мидей на предложение отрицательно качает головой — всё равно им стоять на сцене осталось буквально пять, ну, самый потолок — десять минут. Больше времени потратят, пока он пойдёт его ухо искать, потом станет его подключать. Фаенону-то, конечно, лишь в радость языком с публикой потрепать, особенно учитывая, что этот концерт первый за долгое время, который они единогласно решили закончить самим концертом, а раздачу автографов и встречу с категорией «meet & greet» провести перед саунд-чеком, потому что тур длился больше полугода и как бы сильно каждый из них ни любил то, чем они занимаются, а домой, всё-таки, ужасно хотелось.       Поэтому Мидей решает вернуться к стойке с микрофоном как есть. С держащимся на честном слове наушником, всё ещё пересохшим горлом и невероятно сильным желанием вырвать из разгорячённой толпы последние на сегодня крики восторга, чтобы завтра утром горло болело не только у него.       Мягкий свет красных задних лучей, пробиваясь сквозь застоявшийся дым, опускается совсем низко, подсвечивая лишь силуэты стоящих на сцене. Мидей — ритм-гитара, — почти заворожённый внезапно воцарившейся едва ли не благоговейной тишиной в зале, притрагивается пальцами к струнам в первых нотах незамысловатого перебора, под конец которого, вначале тихо, но далее всё громче и отчётливее начинают звучать бас и барабаны — Кастория и Цифер. Последними к ним подключаются синтезатор — Гиацина — и, прямо перед этим дополняя чувственным бэк-вокалом низкий голос Мидея, соло-гитара — Фаенон.       Для Мидея как для автора песен всегда на первом месте стояла смысловая нагрузка — он привык судить по себе и не писать тех текстов, песни с которыми не стал бы слушать сам. В юности он был проблемным подростком. Нет, он не кололся, не попадал в полицию за хулиганство или что похуже, не грубил старшим даже тогда, когда очень хотелось, но причин считать его таковым у старшего окружения было, по их мнению, предостаточно — чего стоили брошенная на выпускном году музыкальная школа, регулярные крайне неплодотворные вызовы к школьному психологу, набитые через знакомых в день совершеннолетия ярко-красные татуировки по всему телу и окрашивание всего вороха волос под цвет тату.       Из всего перечисленного сам Мидей, годы спустя, жалел только о том, что для татуировок не подыскал более опытного мастера, потому что коррекция в итоге влетела ему в немаленькую сумму, и о том, что не учёл, насколько тяжело вымывается красный пигмент — волосы на протяжении нескольких лет пришлось сращивать до своего натурального цвета. Впрочем, это не помешало ему время спустя снова захотеть окраситься в красный, наступая с размаху на те же грабли. Поэтому теперь, хотя большая часть своего цвета у него уже вновь отросла, примерно половина длины маллета все еще оставалась красной.       Словом, очень долгое время стихи Мидея, пышущие бунтарским духом в лучших традициях творчества «Papa Roach» и «Green Day», не вызывали проблем — наоборот, пользовались успехом. Писать о чем-то настолько знакомом, вкладывая это в податливую форму рока, выгодно подчеркивающего своим звучанием основной посыл, было легко. Слова и мысли будто сами только и ждали, когда Мидей вытянет их наружу из себя, чтобы сложиться в стихи для новой песни, что обязательно найдёт отклик у таких же, как он. И вовсе неважно, сколько их будет — десять, двадцать, сто или три.       Но по мере того, как Мидей стал становиться старше и, казалось бы, опытнее, стоило ему лишь попытаться отойти от выражения своих чувств через около провокационно-нецензурные тексты и дать выход чему-то более мягкому так, как это умела делать его мать, — ступор. Полный паралич всех сегментов мозга и, возможно, камер сердца.       Это не давало всегда собранному Мидею покоя. Он буквально не мог спать дольше четырёх часов в день, подрываясь с первыми лучами солнца и снова начиная складывать, подбирать, переставлять слова, препарируя собственное сознание в попытках вытащить наружу то, что, по ощущениям, зудело между рёбер и нещадно глодало по ночам кости, просясь наружу.       Так продолжалось несколько месяцев, пока Аглая не задумалась о том, чтобы попросить Касторию перед выступлением хотя бы самую малость замазать консилером Мидею тёмные круги под глазами (просить самого Мидея прекратить его, по ощущениям, бессмысленные старания она бы не взялась — знала, что он даже слушать её не станет), пока в квартире Мидея на виниловом проигрывателе, принадлежавшем ещё его матери, не сломалась игла звукоснимателя и пока в один день всё внезапно не встало на свои места. Решение оказалось до слёз — счастья или разочарования — простым.       Мелодичные гитарные переборы следуют за голосом Мидея, оплетая и дополняя его. Обманчиво спокойное течение песни, пронизанное чувством светлой тоски, вдребезги разбивается о первые резкие звуки ударных в коротком проигрыше перед напористым, но всё ещё удивительно нежным, почти элегическим припевом — сноп искр вырывается из сценического фонтана, ярко освещая лица стоящих в первом ряду, одновременно с тем, как на последних словах пение Мидея сплетается с тихим вокализом Фаенона.       Голос Фаенона в его сольной партии звучит непривычно низко. Будучи бэк-вокалистом, он чаще придерживался более высоких нот, когда низкие, основные, оставались за Мидеем как за солистом — это было просто и красиво. Особенно когда мелодия, а вслед за ней и голоса обоих поющих поднимались на тон модуляцией, которую Мидей как фанат старого рока не мог не сопроводить длинным витиеватым гитарным соло — и эта часть тоже отводилась Фаенону. Фаенону вообще нравилось красоваться на всеобщее обозрение будь то игра на гитаре, вокал или вызывающий внешний вид, так что, в конце концов, кто Мидей такой, чтобы лишать его этого удовольствия?       Тем более, что самому Фаенону куда больше по душе было разделять внимание публики с кем-то, а не получать его единолично и безраздельно.       В моменте Мидей настолько сильно увлекается звучанием голоса своего партнера по сцене, что вовсе не замечает, как тот, совсем не скрываясь, подходит к нему едва ли не вплотную. Соло-партия Фаенона близится к завершению, Мидей уже открывает рот и подается чуть вперед, к стоящей перед ним стойке с микрофоном, чтобы на припеве слиться своим голосом с его.       Ой!       Фаенон, глядя на Мидея с хитрым прищуром пса, который, сколько ни ругай, всё равно будет подбирать всякую гадость с земли и раздирать от нечего делать диван, одним движением стопы цепляет треногу стойки (испугавшаяся возможного громкого звука милая Гиацина чуть не промахивается по клавишам) и тут же ловко ловит её, опасно пошатнувшуюся, освободившимися на время руками, прижимая к собственной груди и вынуждая Мидея потянуться за микрофоном, губительно близко наклоняясь к гитаристу. Мидею бы впору глядеть на Фаенона возмущенно и пытаться вернуть стойку на место, но горячее дыхание с лёгким запахом чая с медом, едва касающееся его губ, и восторженные крики фанаток из зала, послышавшиеся когда рука Фаенона легко, будто поправляя череду сережек на мочке, прошлась от подбородка до виска Мидея и скользнула к многострадальному наушнику, вдавливая его, нещадно выпадающего, глубже в ушную раковину, заставляли замереть на месте с одной единственной мыслью: «Просто интересно, чем всё это закончится».       И текст песни о самой преданной и самоотверженной любви ситуацию менее двусмысленной, очевидно, не делает. Аглая точно их убьет.       Не желая вот так просто сдаваться на милость Фаеноновой выходки, Мидей, не прекращая петь и играть, полностью разворачивается лицом к Фаенону и, сделав полшага навстречу, так же, как и его партнёр буквально мгновение назад, цепляет стойку стопой, ставя ногу на деревянный пол вплотную к треноге и протискивая при этом колено точно между бёдер Фаенона. Он смотрит Фаенону, опустившему руку в чёрной кожаной перчатке ему на шею ровно там, где заполошно бьётся пульс, прямо в глаза. Сильнее склоняется вперед, оставляя между лицами только нагревшуюся от их дыхания головку микрофона — от соприкосновения с ней Фаенон инстинктивно размыкает губы, оставляя на темном металле слабо заметный слой глянцевого блеска для губ, ресницы, обрамляющие красивые светлые глаза, легонько подрагивают. Мидей специально снижает голос до звучащего почти интимно полушёпота, чтобы не перегружать исходящий в зал звук, — рука Фаенона с шеи соскальзывает на талию Мидея, сдвигая в сторону объёмную кожанку и поглаживая короткими ногтями не скрытую кроп-топом с лейблом группы — «Chrysos heirs» — кожу на пояснице.       Ближайшая к сцене группа девушек на мгновение ослепляет Фаенона количеством вспышек, выпущенных камерами их телефонов. Кажется, кто-то из зала визжит.       Мидей, продолжая спокойно сменять аккорд за аккордом на гитарном грифе, лениво напрягает мускулистое бедро и сгибает колено, стоящее между ног Фаенона, слегка вжимаясь им в чужую разгоряченную кожу под слоем одежды и продолжая пристально вглядываться в лицо — вслед за и без того расширенными зрачками расширяются и глаза, и стойка с микрофоном рывком возвращается на место, а Фаенон, пытаясь не слишком явно путаться в собственных ногах и раскиданных по полу проводах или, по крайней мере, делать это под ритм завершающего припева песни, следует к своей позиции на сцене, игнорируя собственный подрагивающий голос.       В этот момент Мидей искренне благодарен всем существующим и несуществующим богам за то, что однажды в моду вошли широкие штаны, за которыми не так явно видно полузатвердевший член Фаенона.       Последние в этом туре поклон, групповое фото с заполненным залом и прощание в голове не откладываются совершенно. Злосчастное ухо наконец оказывается выдернуто и оставлено болтаться на плече. Следующее, что помнит Мидей, как, спускаясь впереди остальных членов группы по лестнице, ведущей в служебные помещения под недвусмысленной табличкой «bands only», ныряет в узкий проход сбоку и уволакивает стоящего на ватных ногах Фаенона под ту же самую лестницу — в пыльную темноту между пустых кейсов от аппаратуры и неработающих, закрытых полотном защитной пленки колонок.       Губы Фаенона горячие и липкие от блеска, которым он, по совету Трибиос, пользуется перед концертами. Они несколько раз пылко сталкиваются зубами, пока Фаенон не хватает жадно обеими ладонями щеки Мидея, сдавленно стонет и, глубоко вдохнув носом, будто собирается нырять, размыкает трясущиеся от переизбытка эмоций губы, практически сразу чувствуя прикосновение чужого языка к ним.       Мидей оглаживает пальцами скрытую черной, едва ли что-то прикрывающей рубашкой грудь Фаенона, проходится тёплым давящим прикосновением по талии и ремню брюк с замысловатой пряжкой — Фаенон резко выдыхает и вздрагивает, сам, не желая отставать, забирается подушечками пальцев под нижний край топа Мидея и ногтями несильно царапает пресс, будто большую кошку по животу чешет. Мидей делает шаг вперед, прижимается к бедрам Фаенона, заставляя того сильнее втиснуться спиной в нагроможденные друг на друга ящики.       По лестнице над ними проносятся грохочущие шаги, заставляя оторваться друг от друга. Взгляд Мидея останавливается на чокере, опоясывающем шею Фаенона — шириной с два пальца, из чёрной экокожи, с металлическими люверсами, как и ремень. Мидей совсем немного, на одну фалангу, забирается в одно из колец и, дождавшись, когда шаги стихнут, тянет за него Фаенона к себе — вгрызается в шею под сдвинутым вниз чокером и плечи под рубашкой, оставляя влажные следы от перемежающихся между собой прикосновений губ и острых зубов. Фаенон одной рукой цепляется за его кожанку, оттягивая на себя край, а другой вплетается в блондинисто-красный маллет на затылке и сгребает в кулак, но не до боли — хотя даже если бы и до неё, Мидей и слова бы не сказал.       С каждым новым жгучим поцелуем, оставленным на коже, Фаенону становится всё дурнее. Он жмурится и мычит, стоит только Мидею прикусить ключицу и прижаться мокрым прикосновением языка к подбородку. Фаенон подаётся бедрами к бедрам Мидея, желая хотя бы так простимулировать почти отдающий болью от скопившегося напряжения член, тянется руками к увесистому ремню Мидея, но тот перехватывает обе его ладони своими и снова целует — долго и глубоко настолько, что и без того подкашивающиеся ноги грозятся капитулировать окончательно.       А потом Мидей отстраняется и лишь наваливается лениво всем телом сверху, упираясь лбом, облепленным пропитавшейся потом чёлкой, Фаенону в плечо, дышит устало. Он думает о том, что, в целом, разложить Фаенона на столе в пустующей второй гримерке или затащить его в кабинку туалета на третьем этаже, куда никто, кроме уже ушедших светотехников, не ходит — возможно, не самая плохая идея.       Но делать он этого не станет. В первую очередь, потому что надо поберечь психику тех несчастных, которые могут ненароком их застать, а во вторую, потому что Фаенон, по мнению Мидея, заслуживает долгих, неспешных прелюдий, нежных объятий на чистом, пахнущем свежестью постельном белье среди кучи разношерстных мягких подушек, тёплого света лампы с прикроватной тумбочки и элементарной приватности с правом быть громким настолько, насколько захочется, а не спешных зажиманий по затененным углам и не самым чистым туалетам.       Хотя припухшие губы Фаенона и его же кисти, подрагивающие от потребности сжать в них что-то, что было бы не просто руками Мидея, а, хотя бы, его талией, выглядят очень соблазнительно.       Из-за тяжелого дыхания грудь Фаенона высоко вздымается, пока сам он спиной полностью откидывается на пыльные ящики, стоящие за ними — запоздало понимает, что на рубашке от них останутся полосы, но что уж теперь. Они и так оба потные, уставшие, с поплывшим макияжем и, как вишенка на торте, натянутыми в области паха штанами. — Твоя блядская красная подводка — это полный пиздец, — спустя время, выдыхает поуспокоившийся Фаенон. — Ты!.. — Мидей резко поднимает на него взгляд, открывает рот и теряется, потому что даже не знает с чего начать: с блеска для губ, размазавшейся под глазами чёрной туши, чокера или расстёгнутой почти до пупка рубашки. Вместо этого он отвечает только: — Кто бы говорил!       Фаенон выпутывает правую ладонь из чужой крепкой хватки и, чуть послюнявив большой палец, мягко поправляет им съехавшую красную стрелку под глазом Мидея. Тот покорно прикрывает глаза, позволяя делать с его лицом всё, что душе угодно. И Фаенон, не теряя времени, пользуется предоставившейся возможностью — поправляет обе стрелки, насколько это возможно, смахивает осыпавшуюся с ресниц тушь, нежно проводит по нижней губе, собирая на коже еле заметный красный оттенок от тинта, и тут же на секунду зависает. — И ты ещё что-то говорил про мой блеск, — укоризненно произносит Фаенон, пальцем приподнимая верхнюю губу Мидея и упираясь в десну ровно над клыком. — Не стыдно? — Фу, Фаенон, плохой мальчик! — Мидей скидывает с себя его руки и отскакивает на шаг назад, приводя себя в порядок. Бубнит себе под нос: — Вот только ещё твои пальцы я не лизал сегодня.       Фаенон давится смехом в ответ на его ворчание, но улыбку сдержать не может. Мидей поначалу наигранно недовольно смотрит на него, но, в итоге, тоже улыбается. И даже треплет его по светлой макушке, скидывая волосы на глаза, чтобы не выглядел уж слишком довольным, следом быстро целуя в щеку.       По-хорошему, им обоим пора возвращаться, пока остальные не собрались и не уехали без них. Аглая так однажды уже решила их проучить, оставив вдвоем ночью в полностью пустом клубе на окраине незнакомого города, даже не сообщив адрес отеля, куда вся команда должна была заселиться. Пришлось договариваться с охранником, чтобы разрешил переночевать в гримерке — утром Аглая всё-таки приехала их забрать, но перед этим понадобилось написать огромное сообщение ей с покаянием во всех грехах и обещанием больше так не делать, в которое Аглая, разумеется, не поверила. — Иди ты первым, тебе переодеваться дольше, — говорит Мидей, сильнее натягивая на Фаенона съехавшую с плеч рубашку и легко стирая с шеи наиболее заметные следы от тинта. Фаенон кивает и, погладив Мидея напоследок по раскрашенной татуировкой щеке, выходит из-под лестницы, направляясь в сторону служебных помещений.       Мидей ещё пару минут остается на месте. Молча стоит, сложив руки на груди и мысленно напевая мотив новой песни, над которой работает. Как ни странно, но именно после всех сумбурных событий последнего получаса в его голове наконец складываются строки, отказывавшиеся соединяться друг с другом последнюю неделю.       Когда Мидей заходит в общую гримерку, он находит в ней уже переодетую в повседневную одежду Касторию, проверяющую всё ли она собрала в сумку, и раскинувшуюся на диване со стаканом кофе в руке Аглаю. Продюсерка лениво допивает свой напиток, постукивая аккуратным золотым маникюром по опустевшему стакану и наблюдая за тем, как Мидей выгребает из стоящего на одном из кресел рюкзака одежду, чтобы переодеться за стоящей в дальнем углу комнаты ширмой. По широкому плазменному телевизору, висящему на стене за спиной Аглаи, ведущая новостей рассказывает о прошедшем на днях на этой же площадке концерте «Заоблачного квинтета» — Фаенон их фанат, так что, думает Мидей, вероятно, даже хорошо, что его в этот момент уже нет в гримёрной, ведь если бы он услышал, как абсурдно близко была возможность попасть на их выступление — они разминулись буквально на два дня, — он бы очень расстроился. «Заоблачный квинтет» сейчас был лишь в середине своего тура с новым альбомом, так что одному богу известно, когда в следующий раз Фаенону удастся вырваться на их концерт. Хотя если бы одним вечером Фаенон внезапно предложил Мидею поехать в другой город только ради «Квинтета», то последний бы совсем не удивился.       Кроп-топ, объёмная кожанка и джинсы отправляются сначала на примощенный у ширмы комод, кинутые небрежным комком, а им на смену приходят серые спортивные штаны, чёрная тонкая американка и бордовая толстовка — на часах половина двенадцатого ночи, в это время года на улице в такой час уже становится прохладно. Мидей надеется, что Фаенон всё-таки додумался накинуть джинсовку. — Думаю, это был отличный финал тура, фанатки в восторге, — Аглая всё ещё ждёт его на диване, когда он выходит из-за ширмы и начинает раскладывать одежду и лениво стирать любезно оставленной Гиациной мицеллярной водой выдохшийся макияж. — Но в тик-ток ближайшие пару дней лучше не заходи. И посты под хештегом не читай. Вообще телефон в руки не бери — отдыхать надо.       По её прищуренным глазам Мидей спокойно разгадывает неозвученное окончание — концерт почти годовой давности их выходка, конечно, не переплюнула. Перед тем выступлением Мидей сломал ногу, но переносить или отменять мероприятие отказался и, в итоге, все два часа просидел с гитарой на полу в ногах у Фаенона. Композицию расположения членов группы на сцене тогда пришлось кардинально перестраивать, однако это было меньшее из зол. Большее — то количество видео, которыми затопило социальные сети после концерта. На них Мидей время от времени прижимается головой к бедру Фаенона, который то ненавязчиво перебирает его пряди, то поправляет провод от наушников, то, внезапно, сгребает за волосы, вынуждая поднять голову, и выдыхает строки песни в самые губы — жалкие полтора сантиметра, разделявшие их, заставили фанбазу взорваться.       Правда, стоит отметить, что вечером того же дня уже Фаенон сидел в ногах у Мидея, зажатый меж его бёдер и с членом в его говорливом, незатыкающемся рту.       Трибиос — менеджерка по рекламе — в тот раз сказала, что, вероятно, квирбейтинг — далеко не самый грязный приём, к которому они могли бы прибегнуть, так что, ввиду резко подлетевших рейтингов группы, всё сложилось даже очень удачно. В том, что это был ни разу не квирбейтинг, а Фаенон действительно был в шаге от того, чтобы поцеловать Мидея там, на сцене, ни один из них поправлять её не стал. Аглая тоже не стала, спасибо ей за это.       Буквально через месяц вся группа узнала об их отношениях, и инцидент заиграл новыми красками. Цифера хохотала над двумя дураками долго и нещадно. — Даже не верится, что про отдых мне говоришь ты, — перекидывая через шею сумку-бананку, отвечает Мидей. Рюкзак он оставляет болтаться в руках. — К твоему сведенью, я тоже умею отдыхать, — продюсерка поднимается на ноги и разминает затекшую шею. — Сразу как сегодня ночью удостоверюсь, что все вы оказались дома, в тепле и уюте, первое же, что сделаю — открою бутылку дорогущего вина за успешное окончание нашего приключения и несколько часов не буду вылезать из ванны. — Ага, передавай привет Анаксе.       Аглая на его комментарий улыбается снисходительно. Анаксагор — бывший менеджер сцены — уходил из команды с раздутым, нарочито громким скандалом на почве разногласий с Аглаей. В публичных пространствах они старались держаться друг от друга на расстоянии пушечного выстрела, но это, впрочем, не мешало им проводить вместе томные вечера, жалуясь на работу, о чём знали все, кому не лень. В их отношениях была своеобразная идиллия, и Мидей одновременно немного завидовал им и искренне недоумевал, как настолько схожие в образе мышления люди могли спокойно уживаться в быту и на дух не переносить друг друга в профессиональной сфере. Он лишь надеялся, что им с Фаеноном это не грозит. — Фаенон, должно быть, помогает грузить оборудование, — Мидей как раз заканчивает приводить себя в порядок, когда Аглая тушит в гримёрке свет и приглашает его выйти из неё, чтобы запереть дверь. — Скажи ему, что ваше такси будет через двадцать минут. И напомни, пожалуйста, девочкам, чтобы они ещё раз проверили сумки — иначе потом, если что-то забыли, будут сами сюда возвращаться, — она закрывает комнату на ключ и разворачивается к Мидею лицом. Парень кивает ей и уже собирается попрощаться, когда Аглая говорит: — Ты отлично справился. Спасибо тебе за работу. Спокойной ночи.       Она не произносит вслух: «Горго гордилась бы тобой», — но это читается в её взгляде, и этого достаточно. — Тебе тоже спасибо. Спокойной ночи.       Фаенона он находит на улице со стороны служебного выхода. Все привезенные с собой вещи уже загружены по машинам, готовые к возвращению в студию, которую арендует группа, номера такси отосланы Аглаей в общий чат вместе со всё той же просьбой проверить, все ли забрали свои вещи, освобождая Мидея от надобности напоминать об этом. Чтобы не замерзнуть в ожидании такси, Гиацина и Фаенон, всё же надевший джинсовку, под руководством Циферы снимают какой-то танцевальный тренд — Мидей смутно узнаёт в мотиве звучащей музыки «Do the dance» к-поп группы «ILLIT». Несмотря на усталость, скопившуюся за прошедший день, движения танцующих выглядят удивительно отточенными и динамичными.       Мидей присаживается на скамью рядом с Трибиос — видимо, из-за позднего часа, никого, кроме них, здесь нет, хотя обычно в этом закутке толпятся сотрудники зала, вышедшие на перекур. Отрываясь от съёмки видео, Фаенон, пару минут спустя, подбегает к Мидею и впихивает в руки свой телефон в обклеенном стикерами чехле, говоря: — Я там заказ в продуктовом начал собирать, посмотри, добавь, что тебе нужно. Как раз, пока ехать будем, вызовем курьера, — и возвращается к девочкам, сияя своей обычной, но оттого не менее прекрасной улыбкой.       Мидей листает список продуктов в корзине: хлеб, масло, плавленый сыр, сливки для кофе, десяток яиц, сосиски, пачка печенья, гранатовый сок, кошачий корм, туалетная бумага. Подумав, он закидывает к ним несколько йогуртов, немного овощей и три шоколадки, которые позже раздаст их общим друзьям — Пертикасу, Ливии и милой женщине, живущей в квартире напротив, за то, что они все эти полгода их с Фаеноном отсутствия смотрели за их кошкой — Трибби.       Тогда же, когда Мидей сломал ногу, у Трибиос окотилась кошка, рыжая, с голубыми глазами и пушистым хвостом. Троим маленьким кошечкам она решила подыскать «добрые руки» среди своего ближайшего окружения. Так, самую спокойную из кошечек — Триннону — забрала Гиацина, игривая и смелая Трианна осталась с Касторией и её сестрой Поликсией, а не по возрасту умная Трибби — с только-только съехавшимися Фаеноном и Мидеем. Всё время живший один в своей квартире-студии Мидей и не предполагал, как сильно ему не хватало мурчащего пушистого комка под боком. И иногда Фаенона, но Трибби, всё же, чаще.       Когда такси наконец въезжает на парковку, Мидей и Фаенон спешно прощаются с девочками и остальными членами команды. Много времени не тратят, потому что знают, что совсем скоро снова увидятся — буквально через три дня соберутся в студии, не говоря уже о том, что та же Цифера жила в соседнем жилом комплексе и в ближайшем продуктовом магазине они по вечерам сталкивались с завидной периодичностью.       Хлопает дверь автомобиля, щелкают застёжки ремней безопасности, педаль газа плавно вдавливается — машина неспешно выезжает на дорогу, водитель делает радио погромче. «If I can stop one heart from breaking» Робин уже вторую неделю крутится во всех существующих музыкальных чартах. Её решительное в финальной части звучание наполняет чувством странного спокойствия — в голове Мидея продолжает складываться пазл из слов и мелодии. Он сам не замечает, как начинает отстукивать интересующий его ритм указательным пальцем по дверце машины, зато замечает ухмыляющийся Фаенон. — Что с тобой? — он несильно пихает его коленом. — Так вымотался, что уже в ритм не попадаешь? — конечно, он решил, что ритм, должно быть, следует за песней Робин, и Мидей не может его в этом винить. Он в ответ растягивает губы в ленной, на удивление ласковой улыбке: — Дома узнаешь, — после продолжительного молчания в дороге голос хриплый и низкий. Услышав его слова и, что самое важное, тон, Фаенон фыркает и отворачивается к окну.       Мидей наклоняется, заглядывая за его плечо, чтобы убедиться в догадке — щеки Фаенона действительно покраснели, и внутренне ликует. Не одному Фаенону же его смущать.

***

      Лифт быстро сползает на первый этаж с пятого, чтобы сразу после начать путь на двенадцатый.       Оставшуюся часть дороги Фаенон дремал, пару раз прикладываясь о стекло на поворотах. Уже на подходе ко входу в жилой комплекс они дождались курьера и, взяв по пакету, зашли внутрь. Ночная свежесть сменилась прохладой холла, голосом ночной консьержки и тихим скрежетом подъемного механизма.       Стоя в пустом просторном лифте, Фаенон обнимает Мидея со спины, крепко обхватывает поперек груди и, положив голову на плечо, сонно сопит, будто правда вот-вот снова заснёт. Его дыхание приятно щекочет чужой загривок, пальцы, заплетаясь, играются с торчащими из ремня сумки-бананки жёсткими нитками. — Спишь? — тихо спрашивает Мидей и тянется почесать Фаенона за ухом. На секунду ему кажется, что Фаенон заурчит, но тот молча несколько раз коротко кивает, сильнее вжимаясь лбом. Лифт размеренно гудит, взбираясь всё выше. — Иди первым в душ. — Не пойдешь со мной? — голос Фаенона, развернувшегося к шее Мидея, звучит почти обиженно. — Надо мысль записать, пока не ушла, — звонкий «цзинь» оповещает о прибытии на нужный этаж. — А я обещал тебе её, вообще-то, озвучить, когда дома будем. Или тогда ты тоже уже спал и не слышал? — едкая ухмылка Мидея мигом сбрасывает с Фаенона остатки дрёмы, он показывает своему парню язык и забирает у него оба пакета с продуктами, оставляя на него головную боль по поиску в сумке ключей от квартиры.       Табличка «№2691» отливает позолотой в свете верхних ламп. Ключ тихо проворачивается в замке. Открывая дверь, Мидей инстинктивно первым делом перегораживает приоткрывшийся проход в прихожую массивным ботинком, чтобы Трибби не выбежала в подъезд — так и происходит, стоит только полоске света скользнуть внутрь квартиры, как ловкие кошачьи лапки быстро выбегают к ноге парня. Фаенон, поставив пакеты на пол, ловит Трибби, подхватывая на руки и много-много-много раз целуя в подставленную макушку. Кошка мурчит, как трактор, ластится, притирается к нему под подбородком, словно и вправду скучала. Мидей тоже подходит, чтобы быстро погладить её и почесать, прямо как Фаенона в лифте, а после зовёт зайти наконец в квартиру.       Продолжая держать на руках кошку, Фаенон поднимает одной рукой оба пакета с продуктами, пока Мидей придерживает перед ним входную дверь, а после, зайдя внутрь, закрывает на внутренний замок. Оказаться дома, спустя столько времени, в тишине и покое за закрытыми дверями, приятно до внутреннего трепета. Сумки с вещами оказываются скинуты в прихожей до завтрашнего (уже сегодняшнего) утра, когда будет больше сил, чтобы их разобрать.       Трибби спрыгивает с рук Фаенона и бежит на кухню, требуя её покормить, ведь она, бедная, несчастная, сидела здесь так долго и голодала — полная миска корма совсем не смущает её беззастенчивую мордочку. Мидей отправляет Фаенона в ванную, а сам, разобрав пакеты с продуктами, присаживается рядом с Трибби, меняя корм в миске — только после этого кошка подходит к ней и ест, пока Мидей, оставляя скромную люстру на маленькой кухне зажжённой, уходит в зал (он же спальня, он же рабочий кабинет). Он, мысленно каждую минуту возвращаясь к крутящимся в голове сочетаниям слов и мелодий, включает светильник, стоящий на прикроватной тумбочке, и лампу на столе в другом конце комнаты, прямо около окна, быстро расправляет кровать, усеянную ворохом разноразмерных подушек, одну из которых прихватывает с собой, и, не теряя больше времени, достаёт из сумки-бананки, снимая её и оставляя на кресле у компьютерного стола, несколько исписанных и почёрканных чёрной шариковой ручкой листов.       Наволочка на подушке, которую Мидей прижимает к груди, сидя на полу, пахнет шампунем Фаенона несмотря на то, что последний раз он на ней спал несколько месяцев назад: запах заставшей в чистом летнем поле грозы, разряженного воздуха, прибитой к земле крупными каплями дождя пыли и травы. И это очень странно, ведь запах самого Фаенона — нещадно палящее солнце, пшеничное поле и начинающая опадать листва.       Чувственные образы, переливаясь в буквы, наконец занимают свои места на бумаге, заполняя пропуски. Впервые за всё время, что Мидей посвятил написанию песен, ему кажется, что он смог в полной мере выразить через них — стихи и тщательно подобранное звучание акустических инструментов — то, что действительно хотел. Так, как это не получалось у него никогда прежде, но как получалось у Горго.       Горго — мать Мидея — была великолепной рок-музыканткой. Пластинки, кассеты, диски с альбомами её группы расходились чудовищными тиражами — официальными и пиратскими. Песни, написанные ей, звучали из каждого приёмника, утюга, чайника и даже оттуда, откуда какой-либо звук не должен идти в принципе. На аукционных сайтах оригинальная продукция с автографами участников её группы задирала ценовую планку до нереальных высот, а билеты на концерты раскупались в считанные часы — многие из них доставались нечистым на руку перекупщикам, бравшим подешевле, чтобы потом продать подороже, и стоит отметить, что именно этот социальный слой больше всех должен быть благодарен группе за сколоченный капитал.       Всё, что писала и исполняла Горго, было воплощением её чувств к этому миру. К его прошлому, настоящему и будущему, к её собственному прошлому и настоящему и, конечно же, к её будущему — её любимому сыну.       Но всё это Мидей знал не от неё. От неё он знал, как держать в руках гитару, как сыграть на фортепиано «Собачий вальс» и «К Элизе» и какой стороной надо класть на проигрыватель пластинку группы «Fleetwood Mac», чтобы услышать его любимую «The chain».       Большему его научить Горго не успела.       Поэтому абсолютно неудивительно, что на протяжении долгих лет, даже когда Мидей мысленно старался полностью следовать за материнским идеалом манеры письма, те стихи, которые у него получались, были лишь крайне скомканной и несуразной версией того, что он хотел выразить через них. Сколько бы он ни пытался — это напоминало сизифов труд, — всё равно в итоге возвращался к тому, что на бумаге оставалась только малая часть желаемого. Будто переживания, которые он стремился воплотить, были слишком колоссальными для такой маленького инкарнации, хотя его скверным настроениям это ни разу не мешало, а, наоборот, помогало выплеснуться как нельзя точно.       Первая дописанная им до конца песня о невосполнимой утрате и скорби по матери звучала настолько нелепо, что это было очевидно даже Фаенону, который в то время ещё не был в составе группы — он работал консультантом в музыкальном магазине, куда Мидей в качестве постоянного посетители ходил за струнами для гитары и, так вышло, что обратился с заказом на новую иглу звукоснимателя для винилового проигрывателя. Фаенон, как он сам утверждал, стихов для песен не писал никогда, но стоило только ему мельком взглянуть на случайно оброненные Мидеем листы с текстом, как у него невольно вырвалось беззлобное: «Сколько лет тому, кто это написал? Десять? Я в младшей школе сочинял лучше». И Мидей понял, что пропал окончательно — как автор лирических текстов, и как мужчина. Но это не значило, что он собирался спускать сказанное привлекательному консультанту с рук.       Баталия о теории написания чувственных стихов продолжалась несколько дней, каждый из которых Мидей проводит в музыкальном магазине, пока их техник возился с проигрывателем — как выяснилось, помимо иглы, у старого аппарата было бы неплохо заменить колонки и прочистить внутренности от пыли. Все это время Мидей, хотя и был крайне далек от идеала в написании самостоятельных текстов, но, благодаря Горго и неоконченному музыкальному образованию, прекрасно разбирался в теоретической части, не переставал спорить с Фаеноном, чей дар убеждения и высокий эмоциональный интеллект, казалось, с лихвой компенсировали полную неосведомлённость о поэтических нюансах. — Зачем вообще здесь использовать слово «юдоль»? Ты в курсе, что в этом контексте у него коннотация негативная настолько, что хуже просто некуда — хоть иди и вешайся? — не отходя от прилавка, спрашивал Фаенон, указывая на одну из строк. — Чего-чего у него негативная? — Есть отличный синоним — «печаль». И в стихотворный размер укладывается лаконичнее. — То есть от него, по-твоему, не хочется повеситься?       И как бы тошно ни было признавать, но в словах Фаенона было намного больше смысла и нужного эмоционального посыла, чем во всех текстах, которые Мидей написал за последний месяц. Он уже был готов признать своё поражение перед консультантом, когда в один из дней, зайдя в магазин, на этот раз уже за полностью восстановленным проигрывателем, не обнаружил там Фаенона вовсе. Хозяин магазина сказал, что, кажется, у его лучшего сотрудника появилась более перспективная работа, но он просил передать Мидею записку. В записке, сделанной на обратной стороне оставленного одним из покупателей чека, — номер телефона и вырезка из словаря с толкованием слова «коннотация».       (Немногим позже выяснилось, что «более перспективная работа» — это роль соло-гитариста в «Chrysos heirs», которую ему предложила Аглая, наслышанная о его навыках от их общих знакомых — Анаксы, Кастории и Гиацины. Узнав об этом, Мидей долго смотрел в воображаемую камеру, потому что, что это, если не каноничное событие ромкома 90-х, только его любовный интерес — не Хью Грант и даже не Ричард Гир.)       Узорчатый турецкий ковер, который Горго в далёком детстве Мидея привезла из очередного концертного тура, щекочет приятной жёсткостью ворса обнажённую кожу — дожидаясь, когда Фаенон выйдет из ванной, Мидей успел раздеться по пояс, оставаясь в одних спортивных штанах и смешных носках с яркими, разноцветными животными. Трибби, посидев с ним совсем немного, ушла на свою лежанку на балконе. На листах в руках Мидея красной ручкой сбоку от чёрного месива выведены строки, которыми, возможно, он даже немного гордится. Да, с тех пор, как Фаенон сначала нещадно разнес его в щепки, а затем стал жизненно необходимой частью каждого дня, Мидей смог написать не одну успешную лирическую песню, возможно, даже и без Фаенона он бы смог со временем этому научиться, но именно благодаря ему Мидей понял простую истину — следуя за чужим стилем и чужими эмоциями, какими бы универсальными и правильными они ни казались, найти свои собственные будет куда тяжелее. — Тебе не холодно? Хоть окно бы прикрыл, — Фаенон выходит из ванной с влажным полотенцем на голове, раскрасневшийся и размякший после горячей воды, в одних боксерах и футболке группы «Anberlin» — раньше, так-то, она принадлежала Мидею, но с недавних пор плавно перекочевала в чужой гардероб. — Потом, пусть проветрится немного, — поднимаясь с ковра и подзывая к кровати. — Иди сюда, — он дожидается, пока Фаенон протрет волосы, чтобы с них не капало, развесит полотенце на сушилке и сядет на край матраса, а затем сам садится позади него, прижимаясь грудью к спине и протягивая листок.       Фаенон не спрашивает: «Что это?» — вместо этого он внимательно читает название в верхнем правом углу и первые строки, а после поворачивает голову чуть назад, глядя Мидею в глаза. Тот, развернув голову Фаенона за подбородок обратно к бумаге, ложится подбородком ему на плечо, настолько близко подбираясь к уху, насколько позволяет положение, и кладет ладонь на голое предплечье Фаенона — мурашки от прикосновения моментально покрывают кожу. Пальцами Мидей легко отстукивает ритм по руке и тихо, практически в самую ушную раковину, заставляя мурашки взлететь ещё и вдоль шеи, напевает мелодию, четко интонационно разбивая её под слова, пляшущие перед глазами. Низкий, идущий из груди звук вибрацией отдается, по ощущениям, во всем теле Фаенона.       Мидей кладет вторую руку на тёплый бок Фаенона под футболкой и чувствует его дрожь — не паническую или приятно-тревожную, как перед очередным выступлением, а скорее тихий рокот неверения, что все написанные Мидеем слова, все вложенные в них нежность и любовь — это про него. Не про туманный образ Горго, абстрактных лирических героев или еще кого-то – только про него и для него.       Мелодия, напеваемая густым тембром Мидея, льется, словно мед, забирается между ребер, заставляя сердце безудержно колотиться о них. Фаенону мерещится, что либо его хватит приступ, либо он заплачет. Но как только Мидей замолкает, а его рука легко соскальзывает с предплечья, единственное, что может сделать Фаенон, чтобы хоть как-то облегчить своё состояние, — резко развернуться и, мягко обхватив за щеки, поцеловать Мидея, вначале отшатнувшегося чуть назад от внезапности и, в итоге, потянувшего Фаенона за собой на кровать.       Фаенон целует его протяжно-сладко, вкладывая в сухие губы переполняющие до щемящего сердца чувственность, ласку и немного — привкус зубной пасты с прополисом. Сплетаясь обнаженными ногами с все ещё скрытыми штанами ногами Мидея, он судорожно перебирает светлые пряди возле лица, липнущие к вискам, и переходит с губ на щеки, оставляя на каждой по десятку крошечных быстрых поцелуев, от которых Мидей будто начинает задыхаться. — И что? — спрашивает он, ловя нависшего над ним Фаенона за подбородок, но не давая продолжить себя целовать. — Даже ничего не скажешь про не ту коннотацию? — Издеваешься? Как я вообще должен такое оценивать? Ты задействовал мой сугубо личный интерес, так что я больше не могу быть компетентным судьёй, — под конец своей речи Фаенон все же вырывается из крепкой хватки и чмокает Мидея в кончик носа. — Значит я могу считать, что тебя все устраивает? — Да, меня все устраивает. Коннотации в том числе! — специально отмечает это погромче, предвидя следующий вопрос. — А теперь, бога ради, помолчи хотя бы минуту. — Заметь, обычно это мне приходится тебя затыкать. — Злорадствуешь? — легко кусая за мочку уха. — Да, наконец побудешь в моей шкуре.       Они снова целуются, на этот раз — медленно и устало, лениво сталкиваются языками до первого Фаенонова стона. Мидей теплой ладонью обхватывает его лицо, гладит по скуле, заглядывая в красивые светло-голубые глаза — осколок синего кварца в его, Мидея, серьге поблескивает в свете лампы.       Мидей верит каждому слову, сказанному Фаеноном. Он никому в жизни так не верил, как ему. Даже сейчас — особенно сейчас — он знает, что какие бы сильные эмоции ни одолевали Фаенона, он просто не позволит себе соврать Мидею насчет чего-то настолько важного для него.       Фаенон заставляет своего парня взобраться повыше на кровати, по-прежнему подминая под себя, и усаживается на бедра. Тянется выцеловать татуировки, завораживающе обхватывающие шею, оставить пару засосов-укусов на плечах и груди, в отместку за прошедший вечер. — Так-то я должен, по идее, отыгрываться на тебе, а не наоборот, — Мидей не может не рассмеяться хрипло, получая столько внимания. Он откидывает голову назад, предоставляя Фаенону больше пространства, тяжело дыша. — Слишком долго медлишь. Я решил, что пора брать дело в свои руки, — коротко целует в губы и возвращается к дополнению узоров от татуировок новыми красными, оставленными его зубами. — Ты меня сегодня уже дважды обломал, так что твое мнение больше не учитыва-а!.. — договорить ему Мидей не дает, переворачивая на спину. — Болтаешь много, — в очередной раз приникает губами к его, но теперь уже целуя до непристойных влажных звуков и сдавленных вздохов. Широкой ладонью обхватывает Фаенона за шею, тянет на себя, заставляя приподняться, и, извернувшись, языком проходится по красноватой полоске, оставшейся на шее сбоку от чокера — Фаенон вздрагивает в его руках от неожиданного давления на чувствительное место и закусывает нижнюю губу, давясь мычанием.       Фаенон уже тянется обхватить его руками за плечи и притянуть вплотную к груди, когда Мидей отстраняется, садясь у него в ногах: — Подожди, дай в душ схожу.       Фаенон, глядя на его натянутые в области паха штаны, зачесывает одним движением влажную челку к затылку и смотрит неверяще. — Серьезно? Это все, что тебя сейчас волнует? — Ты-то, в отличие от меня, помыться успел и голову вымыть, — Мидей действительно собирается встать, когда Фаенон резво обхватывает его бедрами вокруг талии, дергая обратно на кровать. — Я тебя, разумеется, очень люблю, — говорит он, удерживая Мидея за лицо, — но ты бы знал, как же сильно ты временами меня заебываешь, честное слово, как я только тебя терплю?       Мидей смеется и открывает рот, чтобы возмутиться в ответ, но не успевает — Фаенон снова опрокидывает его, сразу сдергивая штаны и отбрасывая на пол, за ними отправляются и трусы — полузатвердевший член влажно шлепает головкой по животу. Мидей остается полностью голым под взглядом Фаенона, приникающего к его груди кусачими поцелуями, ёрзает под ним и оттягивает за волосы, прямо как Фаенону нравится — дойдя до тазовых косточек, тот жмурится от особенно сильного натяжения прядей и стонет в кожу, пальцами впиваясь в бока до оставленных следов.       Вбирая в рот головку, Фаенон задерживается на ней, посасывая и тут же выпуская, спускаясь поцелуями до основания и задерживаясь на выпуклой венке посередине — он давит на неё языком, им же поднимается вверх и с силой проходится по уздечке, вырывая из Мидея задушенный вздох. Снова пропускает меж припухших от поцелуев губ самый кончик, водит из стороны в сторону языком и, наконец, перед этим подняв мутный взгляд на покрасневшего всем лицом Мидея, берёт в рот до середины.       У отвыкшего Фаенона внезапным спазмом сдавливает горло, а из глаз брызжут слезы, и он снова жмурится, пока Мидей бережно поглаживает его по голове и наставляет, говоря не забывать дышать через нос. Когда эмоции поутихают, Фаенон полностью выпускает член изо рта, а затем впускает глубже — головка упирается в дальний край нёба, слезы вновь наворачиваются на глазах, но быстро смаргиваются.       Мидей зарывается пальцами в волосы Фаенона на затылке, старается не давить, несмотря на желание вогнать член глубже в теплое, узкое горло. Его легко потряхивает на взмокшей под спиной простыне, череда хриплых стонов ускользает из его приоткрытого рта, и он тянет увлёкшегося Фаенона назад, вынимая член из его рта. Фаенон, со смазкой на губах и слюной на подбородке, целует напоследок головку и, приподнявшись на колени, стаскивает с себя футболку и боксеры. Его красивое, подтянутое тело заставляет Мидея зависнуть, прикипев взглядом к косым мышцам. Из своеобразного транса его выдергивает вопрос Фаенона: — Как мне лечь? — спрашивает, доставая из прикроватной тумбочки бутылек смазки и презервативы. — На спину, — отвечает, не думая ни секунды. Мидей поднимается и перенимает из его рук смазку, позволяя Фаенону тем временем самому раскатать презерватив по длине, — хочу видеть твое бесстыжее лицо. — Твое любимое, между прочим, – он устраивается поудобнее на постели, пока Мидей отворачивает в противоположную сторону лампу, погружая комнату в сокровенную полутьму.       В подтверждение слов Фаенона, Мидей целует его, подкладывая ему под поясницу одну из подушек и укладываясь на него сверху, проходясь вспотевшими ладонями по усеянным веснушками плечам, бокам и бедрам. Фаенон расслабленно раздвигает ноги, одну из них по привычке закидывая Мидею на сгиб локтя, и тут же чувствует прикосновение к собственному члену. Мидей, не прекращая мягко целовать его, щедро льет съедобную смазку со вкусом и запахом граната так, чтобы она стекала вдоль ствола к сжатому сфинктеру, уверенно двигает ладонью по всей длине, задерживаясь на чувствительной головке до тех пор, пока Фаенон не начнет протестующе скулить, и отрывается от него только, чтобы сказать: — Мир не рухнет, если ты кончишь раньше меня, — губами пересчитывая веснушки под грудью, — не переживай, я знаю твои пределы.       Фаенон всегда был менее вынослив — на самом деле, это одна из черт, которая Мидею нравилась в нём больше, чем он был готов признать. Не потому, что позволяла выигрывать в их маленьких негласных соревнованиях, а потому, что, обычно, к тому моменту, когда тело Мидея сводило оргазменной судорогой, податливый Фаенон мог находиться в прострации после своего второго или третьего оргазма — такое его состояние было в чем-то даже милым, не говоря уже о том, что в коем-то веке всегда разговорчивый мальчик-щенячьи-глазки не мог связно сформулировать предложение из трёх слов, и только молча жался к груди Мидея, пытаясь отдышаться и собрать мозги в кучу.       Покрытые смазкой пальцы толкаются медленными, выверенными движениями. Мидей придерживает прогибающегося в пояснице Фаенона за талию, следя за выражением его лица, бегло целует коленную чашечку, прижимаясь к ней горячей щекой. Когда пальцы скользят глубже, давят сильнее, Мидей, не встречая сопротивления, добавляет ещё один — бёдра подрагивают от напряжения, Фаенон выгибается и стонет на грани выдоха так, что у Мидея от этого сладкого звука краснеют уши и закрадывается желание написать для него ещё десятки сольных партий в песнях, лишь бы только слышать чаще его голос.       Фаенон весь чувствительный донельзя: прихвати свободной рукой сосок, обводя ногтем вокруг и мягко скручивая, надавливая в самый центр, — откинет назад голову, поддаваясь грудью в ладонь и едва ли не хныча, горячими губами прижмись к внутренней стороне бедра, целуя, кусая, зализывая отзывчивую кожу, — весь покроется мурашками, извиваясь. Мидей, вынимая пальцы из покрасневшего отверстия, тщательным движением размазывает оставшуюся смазку по себе и направляет внутрь, вначале еле ощутимо прижимаясь головкой, поддразнивая. — Раздвинь шире, — Мидей поглаживает пальцами основание бедра, отпуская второе на матрас. Фаенон следует его указанию, подушка под ним съезжает ниже, прямо под ягодицы.       Член по большому количеству смазки входит почти легко, Фаенон слабо хмурится, но тут же откровенно, прерывисто стонет, когда яйца медленно вошедшего до конца Мидея шлепают по ягодицам. Голова кружится, Фаенон полностью откидывает её на подушки у изголовья, за которые хватается пальцами, осоловело глядя в потолок, бедрами машинально обхватывая Мидея вокруг талии — тот хлопает его по руке, привлекая внимание, спрашивает, все ли в порядке, говорит дать знать, если что-то пойдет не так, но Фаенон его слышит будто через водяную толщу – видит размыкающиеся губы, понимает, что из них вырываются звуки, но смысл сказанного до мозга не доходит, – только кивает заторможено и тянет на себя, чтобы поцеловать. И Мидей с удовольствием дает ему то, о чем Фаенон просит – знает, насколько поцелуи во время секса важны для него. Мажет губами по скулам, векам, нежно касается лба, в конце находя чужие губы своими.       Движения Мидея, вначале действительно старавшегося придерживаться единого, размеренного ритма, заставляющего Фаенона буквально распадаться на части под ним, становятся все хаотичнее — кожа громко шлепает друг о друга, хлюпающие звуки от избытка смазки, доносясь до ушей Фаенона, вынуждают его покраснеть ещё сильнее, чем уже есть, хотя казалось бы — куда. Голос дрожит, срываясь в подвывание, заглушенное подушкой.       Мидей, чувствуя растекающийся по всему телу жар, утыкается Фаенону в шею, кусает под челюстью. Он смотрит на Фаенона, поджимающего губы, чтобы не быть слишком шумным и не перебудить соседей, и большим пальцем внезапно давит на нижнюю губу, вынуждая открыть рот, скользит глубже, прихватывая язык.       Фаенон стонет, ему жарко, а Мидей слишком хорошо знает все его чувствительные места – специально входит глубже, задерживаясь внутри перед тем, как выйти почти до конца и с силой толкнуться назад, а после отпустить язык Фаенона и, вместо него, взять в руку его истекающий член, массируя головку. Это окончательно добивает Фаенона, цепляющегося пальцами за его плечи, исполосовывая их короткими ногтями. Он не может полноценно вздохнуть: каждое движение Мидея выталкивает воздух из легких надрывным стоном. Он закрывает глаза, потому что на миг кажется, что всего слишком много – под веками будто бензин разлили. Фаенон запоздало чувствует, как сильно дрожит, как влажное пятно растекается по животу и как голос окончательно сходит на хрип. Мидей, медленно толкнувшись ещё несколько раз, сильнее сжимает бедра взмокшего Фаенона в руках и кончает следом, все еще утыкаясь ему в шею — запах шампуня смешивается с естественным запахом Фаенона. Мидей думает о том, что, возможно, он бы хотел остаться в этом моменте как можно дольше.       А потом Фаенон снова открывает рот: — На самом деле, – хрипит он, – ты знаешь, я бы не стал использовать в таком тексте словосочетание «шерше ля фам».       Мидей сначала не понимает, о чем он. Затем понимает и щипает Фаенона за кожу на рёбрах, прямо над оставленным ранее засосом, и спрашивает: — Что не так? — Вайб, — Фаенон начинает смеяться, глядя на недовольное лицо Мидея, но закашливается и смеяться приходится перестать. — Вайб не тот. Но, в остальном, оно там очень красиво смотрится. Даже несмотря на то, что я не женщина. — Ах, прости, а я-то и забыл об этом!       Фаенон беззастенчиво хохочет, даже несмотря на неприятно скребущее горло, и тянется поцеловать Мидея, приподнявшегося над ним на локтях. Мидей целует его в ответ, думая о том, как будет уговаривать Циферу пересесть с барабанов на кахон для его новой любимой песни.