Лифт

***

Конференц-зал гудел. Голоса городов-делегатов сливались в монотонный гул, свет люминесцентных ламп резал глаза, а воздух был густым от запаха кофе. Берхард сидел, откинувшись на спинку кресла, медленно разминая пальцами блистер с таблетками. Красные, круглые - очередная доза. Он выдавил одну таблетку на ладонь и поднёс ко рту. Горький вкус растворился на языке быстрее, чем Рим успел шепнуть:   — Опять?   Рим не поворачивал головы, но его голос звучал тихо и остро:   — Если продолжишь в том же духе, тебе понадобится не успокоительное, а желудочный зонд.   Берлин лишь прикрыл глаза, чувствуя, как по венам разливается лёгкое химическое спокойствие:   — Не твоё дело.   Лучиано фыркнул, отхлебнул кофе и жестом указал куда-то в сторону:   — Твоё «не твоё дело» уже пятый раз за час оглядывается на нас.   Берлин не повернулся. В этом не было необходимости, он прекрасно знал, о ком идёт речь. Где-то за спиной, за столом с минеральной водой и папками документов, сидел Михаил Московский.   Михаил устроился рядом с Минском, развалившись в кресле с непринуждённой грацией хищника. Его тёмный костюм подчёркивал широкие плечи, а насмешливый взгляд скользил по залу, будто искал слабые места.   Рим - этот чёртов предатель, поднял руку в приветственном жесте в сторону Миши.   Берлин перестал воспринимать окружающие звуки. В висках стучало, а в груди сжималось что-то холодное и тяжёлое. Зал внезапно стал тесным. Берлин ощутил, как очередная таблетка застряла в горле. Когда напряжение стало невыносимым, Берхард машинально схватил ручку со стола и зажал её между зубами. Пластик треснул под натиском, чернила вытекли, оставив горьковатый привкус. Он даже не заметил, как кончик ручки оставил на его губах синеватую полоску, похожую на кровоподтёк.   Михаил Московский кивнул в ответ Риму, и угол его губ дрогнул в едва заметной, небрежной усмешке, самоуверенной, от которой у Берлина свело зубы.   — Ты специально? — Берлин не повышал голоса, но каждый звук в его словах был отточен.   Рим лишь поднял бровь, делая вид, что не понимает:   — Что?   — Stell dich nicht so dumm an. — О, а вот это уже обидно. — Рим отпил кофе, не сводя с Берлина довольных глаз. — Мой дорогой, может, хватит вести себя как ребёнок? Он всего лишь поздоровался.   Миша приближался к их столу, расстёгивая пиджак и небрежно поправляя запонки на рукавах. Его походка была развязной, но глаза внимательными, как всегда, когда он что-то замышлял.   — Лучиано, — обратился он к Риму с характерной ухмылкой, — скучаю по твоему Лазурному берегу. Помнишь, как мы там в прошлом году обсуждали контракты под шум прибоя? Бурбон был отменный, а какое солнце!   Рим медленно поднял взгляд от документов, и губы его тронула широкая улыбка:   — Помню, как ты потом напился и чуть не потопил яхту.   Затем Михаил внезапно перевёл взгляд на Берхарда, который до сих пор делал вид, что не замечает его присутствия. Миша облокотился о спинку кресла Берлина, намеренно нарушая личное пространство. Его пальцы легли на плечи, сначала просто так, будто невзначай.   — Ох, — свистнул он, сжимая мускулы, — да тут камень, а не человек. Когда ты в последний раз расслаблялся, а?   Берлин стиснул зубы, чувствуя, как по спине пробежали мурашки:   — Убери руки, Московский.   Пальцы Москвы впились в мышцы резко, профессионально, будто он знал каждую точку напряжения. Его большой палец нашёл особенно зажатое место у основания шеи и надавил. Берлин ахнул. Не хотел. Не планировал. Но звук сорвался сам, короткий, сдавленный, постыдный.   Между ними троими на секунду воцарилась тишина. Миша замер. Пальцы остановились. Он медленно поднял одну бровь. Берлин, даже не видя его лица, знал это самодовольное выражение слишком хорошо.   — Ну надо же, — прошептал Миша, наклоняясь так близко, что губы почти касались волос Берлина, — какая неожиданная реакция или, наоборот, ожидаемая?   Рим кашлянул в кулак, но глаза его блестели, чёртов довольный мерзавец:   — Михаил, может, хватит издеваться над нашим другом?   — Кто издевается? — Миша притворно-обиженно развёл руками, но тут же снова опустил их на плечи Берлина, теперь массируя медленными круговыми движениями. — Я просто помогаю коллеге снять стресс. Видишь, как ему это нравится?   Берлин пылал. От ярости. От стыда. От того, как кровь ударила в лицо, а низ живота предательски сжало. Он резко встал. Миша отступил на шаг, подняв руки в мнимой защите, но дьявольская улыбка не сходила с его лица.  

*** 

Конференция давно перешла грань между профессиональным собранием и изощрённой пыткой. Берлин чувствовал, как каждая минута здесь методично вытягивает из него последние силы капля за каплей, нерв за нервом. Гул голосов, бесконечные обсуждения псевдоважных вопросов - всё это сливалось в монотонный гул, от которого хотелось зажмуриться и раствориться в небытии.   Он вышел в коридор, не глядя на направление, двигаясь на автомате. Просто вперёд. Подальше от этого ада. Пальцы сами нащупали в кармане блистер с таблетками, ещё одна, последняя, чтобы заглушить это вечное, изматывающее напряжение, сжимающее виски.   — Уже достаёшь своё спасение?   Голос заставил его вздрогнуть. Берлин не обернулся, но узнал его сразу - этот бархатистый, насмешливый тембр, который всегда звучал так, будто Михаил знал что-то, чего не знал он сам.   — Отвали, Michael, — пробормотал Берлин, резким движением отправляя таблетку в рот и сглатывая её без воды.   Миша улыбнулся почти ласково и шагнул вперёд, нажимая кнопку вызова лифта длинными пальцами:   — Какое совпадение, — протянул он, — мы, кажется, едем в одном направлении.   Двери лифта открылись с тихим шипением. Они вошли почти одновременно. Берлин намеренно держась у дальней стенки, Миша непринуждённо облокотившись о поручень, с той самой лёгкой ухмылкой, которая говорила, что вся эта ситуация его бесконечно забавляет.   Лифт плавно тронулся вниз.   Резкий толчок. Глухой скрежет механизмов, похожий на предсмертный хрип. Свет мигнул, погас, затем загорелся вновь, но теперь тускло, неровно, будто из последних сил. Берлин лишь закрыл глаза. Судьба, видимо, решила, что сегодняшний день ещё недостаточно испорчен.   В висках стучало. В горле стоял ком. Ноги вдруг стали ватными, и он медленно, почти церемониально, опустился на пол, прислонившись спиной к холодной металлической стенке. Колени сами подтянулись к груди, руки обхватили их в тщетной попытке собрать себя. Когда-то идеально завязанный галстук, теперь болтался расстёгнутым.   — Ты знаешь, что самое забавное? — Голос Москвы был тихим. — Кнопка вызова не работает.   Немец резко открыл глаза.   — Was? — Берлин чувствовал, как сознание плывёт: таблетки, принятые натощак, смешивались с усталостью.   — Я нажал её. Ничего, никто не знает, что мы здесь.   Его веки предательски сомкнулись. Голова, тяжёлая от напряжения последних дней, медленно склонилась вперёд. Чужие пальцы осторожно вплелись в его волосы, медленно, почти нерешительно, расчёсывая пряди. Движения были такими лёгкими, что Берлин мог бы принять их за галлюцинацию, если бы не тепло, которое они оставляли на коже. Миша молчал. Его пальцы, обычно такие резкие и уверенные, теперь двигались с неожиданной осторожностью, будто боялись разбудить, спугнуть этот момент. Как будто он понимал, что Берлин не позволил бы этому случиться, будь он в сознании.  

***

   В темноте щёлкнула зажигалка. На мгновение осветилось лицо Миши, его скулы, тень от длинных ресниц, полуулыбка, застывшая на губах.   — Скучно, — произнёс он, играя пламенем. — Давай сыграем.   Берлин не удостоил это предложение ответом.   — Правда или действие, — продолжил Миша, будто не замечая его молчания, поворачивая зажигалку в пальцах.   — Ты серьёзно? — устало прошептал Берлин, прикрыв глаза.   Огонёк погас, оставив после себя лишь тлеющую точку в темноте.   — Абсолютно.   Тишина.   — Действие, — наконец выдавил Берлин сквозь зубы.   Миша улыбался, это было слышно даже в темноте. Пламя снова вспыхнуло, высветив его пальцы, неторопливо крутящие металлический корпус зажигалки.   — Сними пиджак.   — Was? Das ist superdumm. — Ты прекрасно слышал.   Берлин замер на секунду, затем резко дёрнул плечами, сбрасывая пиджак. Шёлк подкладки зашуршал в темноте, словно вздохнув с облегчением.   — Доволен?   — Очень, — голос Миши звучал насмешливо. — Теперь моя очередь. Действие.   Берлин стиснул зубы, но произнёс ровным тоном:   — Küss mich. Тишина повисла между ними, густая. Шорох ткани. Берлин почувствовал, как воздух рядом с ним сдвинулся, как температура на расстоянии в несколько сантиметров от его кожи стала выше.   — Признайся, что боишься, — прошептал Берлин, когда дыхание Миши коснулось его губ.   — Я ничего не боюсь, — прошептал Миша прямо в его губы.   Внезапно губы - совсем не такие, какими он себе их представлял. Первое прикосновение было почти невинным, лёгким, пробующим. Но когда Миша чуть сильнее надавил, Берлин неожиданно для самого себя ответил, горячо, сдавленно простонав ему прямо в рот. Миша замер на мгновение, затем резко притянул его ближе. Берлин почувствовал, как его собственная спина упёрлась в холодную стенку лифта, а тёплое тело Москвы вплотную прижалось ко всему фронту. Грудь к груди, бёдра к бёдрам, и там, внизу, не оставляя места для сомнений, твёрдый жар, впивающийся в живот.   — М-m… — снова вырвалось у Берлина, когда он почувствовал, как язык Миши настойчиво требует доступа. Он открыл рот, позволив тому войти, но тут же ответил тем же, его собственный язык скользнул по нёбу Миши, выудил стон, который заставил его пальцы вцепиться в дорогую ткань чужого пиджака. Берлин лизал, кусал эти губы, словно пытаясь выпить из них весь воздух, всю наглость, всё то, что делало Мишу Мишей. Михаил одной рукой схватил его за бедро, подтянув ещё ближе, и Берлин почувствовал, как тот твёрдо упирается в его живот. Его собственное тело предательски ответило, пульсируя, требуя большего. Он смутился ещё больше.   Миша прервал поцелуй, чтобы прошептать прямо в его раскрытые, влажные губы:   — Ты так прекрасно лжёшь, когда говоришь, что ненавидишь меня, Берхард.   Берлин вцепился зубами в нижнюю губу Миши, заставив того резко вдохнуть, а затем снова слился с ним в грязном поцелуе, мокром, полном всего того, что они годами не говорили друг другу.   Его руки сами нашли путь под пиджак Миши, ладони скользнули по разгорячённой спине, чувствуя каждый мускул, каждую впадину между рёбер. Пальцы Миши впились в бёдра Берлина, прижимая его так близко, что даже мигающий свет лифта уже не мог разъединить их тени на стене.   Миша внезапно разорвал поцелуй, оставив Берлина с перехваченным дыханием и распухшими губами. В полумраке его глаза блестели опасно, почти хищно. Одним резким движением он потянул Берлина вниз, заставляя того лечь на холодный пол лифта. Миша навис над ним, блокируя своим телом весь мир.   Он остановился. Замер. Просто смотрел, изучал растрёпанные волосы, покрасневшие губы, быстро вздымающуюся грудь под расстёгнутым воротником.   Пальцы Москвы неожиданно нежно коснулись щеки Берлина, скользнули по скуле, собрали с ресниц несуществующую пыль.   — Ты такой отзывчивый, — прошептал Миша, и в его голосе не было привычной насмешки, только какое-то новое, незнакомое тепло.   Берлин почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он хотел ответить колкостью, оттолкнуть, но вместо этого лишь прикрыл глаза, невольно прижавшись щекой к этой ладони. Миша улыбнулся, но продолжил движение, большой палец скользнул по нижней губе Берлина, собрал влагу, оставшуюся после их поцелуя.   Дыхание Берлина срывается, когда пальцы Миши скользят вниз по его животу, слишком медленно, слишком осознанно.   — Was machst du? — Тише, — его голос звучит как приказ, от которого по спине пробегает дрожь. — Ты же не хочешь, чтобы нас кто-то услышал?   Его ладонь ложится поверх ткани брюк, чувствует, как Берлин уже твёрд, как его тело предательски отозвалось на их игру.   — Ох, — Миша усмехается прямо в его ухо, — а ты быстро.   Берлин стискивает зубы, но бедра сами подаются вперёд, ища большего давления. Он ненавидит это. Ненавидит, как его тело предаёт его.   Ладонь двигается твёрдо, мерзко, идеально. Горячее дыхание Миши на своей коже. Давление его руки. Стыдное, влажное пятно на ткани, которое только растёт. Он не хочет этого, не хочет, чтобы всё закончилось вот так в темноте, в брюках, словно какой-то неспособный контролировать себя подросток. Только прерывистое дыхание и стук собственного сердца в ушах. Губы Москвы снова нашли его в темноте.   — Ich liebe dich. — Слова вырываются тихо, сдавленно, как будто их вытащили из него клещами.   Миша замирает. Его рука резко останавливается.   — Was? Что ты только что сказал? — Голос Москвы звучит не как обычно — не насмешливый, не уверенный, а удивленный.   Берлин чувствует, как его лицо горит. Он просто смотрит на него в темноте, и Берхард видит, как его глаза расширяются, как губы слегка приоткрываются, как он не понимает.   — Bist du sicher? Не «Это не так», не «Прекрати», а «Ты уверен?» — как будто Миша не верит, что такое вообще возможно. И тогда Берлин хнычет, его бедра сами подрагивают, ища потерянное прикосновение.   — Bitte, hör nicht auf. Его голос звучит жалко, и он ненавидит себя за это. И тогда Московский целует его в уголок рта, нежно, совсем не так, как раньше.   И в этот момент лифт дёрнулся, замигал свет, и мир вернулся в свои привычные очертания резкие, неумолимые, лишённые той магической мягкости, что живёт только в темноте.  

***

Лифт дёрнулся, и с резким металлическим скрежетом двери разъехались, залив пространство ярким светом.   Они замерли в немой сцене:   Берлин распластанный на полу, с растрёпанными волосами, покрасневшими губами и рубашкой, выбившейся из брюк. Его грудь быстро вздымалась, а глаза, расширенные от возбуждения и осознания, были прикованы к Мише.   Миша нависающий над ним, с расстёгнутым воротником, одной рукой опираясь о пол возле головы Берлина, другой всё ещё придерживая его бедро. Его обычно безупречно уложенные волосы сейчас беспорядочно падали на лоб, а в глазах читалось странное сочетание торжества и чего-то почти нежного.   Берлин вырвался наружу так резко, не видя ничего перед собой, только размытые пятна света и собственное прерывистое дыхание в ушах. Он врезался во что-то твёрдое.   — Verdammt! Чьи-то сильные руки схватили его за плечи, удерживая от падения. В носу ударил знакомый запах, дорогой парфюм с нотками дождя и чёрного чая.   — Ты вообще смотришь, куда идёшь? — Лондон. Голос ровный.   Берлин резко поднял голову. Перед ним стояли Лондон и Париж. Первый с чуть наморщенным лбом, второй с полуоткрытым ртом, из которого уже готов был сорваться какой-нибудь саркастичный комментарий. Кофе из стакана в руке Парижа плеснулся на идеальный рукав Лондона, оставляя тёмное пятно.   — Mon Dieu, ты бежишь, как от самого дьявола, — Париж прищурился, изучая его лицо. — Что случилось?   Берлин резко отстранился, поправляя галстук дрожащими пальцами. За его спиной раздались медленные шаги.   — О, компания!   Голос Москвы звучал нарочито бодро, но Берлин, не оборачиваясь, он знал, Миша стоит с той же едва уловимой ухмылкой, что и в лифте.   Лондон резко выпрямился:   — Moscow. — Вот именно, — Миша легко шагнул вперёд, его пальцы небрежно поправляли манжету. — Кажется, наш немецкий друг немного переволновался из-за небольшой задержки.   Берлин почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он не смотрел ни на кого, но кожей ощущал взгляды.   Он двинулся вперёд, но Лондон неожиданно преградил ему путь:   — Подожди. Вы оба выглядите так… — его взгляд скользнул от растрёпанных волос Берлина к слегка помятому пиджаку Миши, — как будто только что дрались.   — О, если бы, — рассмеялся Миша, но смех его был беззвучным. — Но нет, мы просто обсудили кое-какие деловые вопросы. Не так ли, Берхард?   Тот момент в темноте. Горячее дыхание между ними. Руки, вцепившиеся в пиджак вместо того, чтобы оттолкнуть.   Берлин резко повернулся и зашагал прочь, не отвечая. Париж что-то говорил ещё, но Миша уже не слушал его глаза следили за удаляющейся спиной Берлина, а пальцы машинально коснулись губ, где ещё минуту назад были губы Берхарда.   — Он забыл свой пиджак, — Миша протянул его Парижу и тоже удалился.