Последний звон

      Колокольный звон звучит на пустующих улицах, эхом отскакивая от полуразрушенных зданий и разрезая душный стоячий воздух. На некогда людных и шумных улицах не было никого. Жизнь покинула этот некогда прекрасный город. Больше нет ни всеразличных лавочек с зазывающими торговцами, ни бродячих музыкантов, так любивших выступать на площади у центрального фонтана, дарившему в жару прохладу всем пришедшим.       Остались лишь обветшалые постройки, когда-то называемые гордым словом «магазин», да развороченные дома местных жителей. Под некоторыми обломками жилых домов можно было увидеть торчащие конечности, некоторые из них лежали чуть поодаль. Одна половина населения погибла под завалами в самом начале, их даже не успевали вытащить, чтобы попытаться спасти. Другая же была сморена начавшейся эпидемией чумы из-за большого колличества трупов на улицах.       Поэтому местные улицы больше не подсвечивались фонарями по вечерам, последние оставшиеся люди, преимущественно одинокие старики и калеки, которым посчастливилось выжить, старались не выходить в позднее время, так что надобность в этом отсутствовала. Старались не выходить они и днем, так как не могли смотреть на испещренные телами улицы, пожираемые бродячими собаками и крысами. С начала осады большая часть выживших перебралась под крышу церкви. Измученные извечными переживаниями, голодом и болезнями, они посещали службу больше не из веры, а надежды, что все не так плохо. Убедиться, что новый день не смог никого забрать и еще есть шанс на спасение.       Колокол начинал звонить в период утренней службы и знаменовал начало дня. После он продолжал звонить каждый час, давая знак, что они все еще ждут, они все еще живы. Раньше колокол звучал лишь по праздникам или во время венчаний и был поводом для радости. Сейчас он похоронным маршем громыхал над вмиг омертвевшим, тлеющим городом. Больше он не был символом надежды, лишь скорбь звучала в разрастающемся, по мере отдоления от церкви, звоне.       В так же полуразрушееном пустующем храме осталась лишь одна монахиня. Сестре Инель было тяжело. В первый день, когда на них только напали, она своими глазами видела, как умирает город. Остальные служители либо погибли от чумы, помогая больным, либо были так же расплющены тяжелыми балками и стенами, как добрая половина города. Она не могла поверить представшему перед ее взором виду на город, в иступлении продолжая звонить в колокол. Она продолжала молиться без устали каждую минуту, которую проживала. Пыталась помочь тем нескольким выжившим, оставшимися после бомбежки запасами еды и лекарств, что таяли словно снег каждый день, ведь большая часть кладовой была теперь намертво замурована, вместе с одной из последних монахинь, которые выжили вместе с Инель. Ей приходилось недоедать, чтобы больше провианта досталось последним жителям города. Некогда здоровая, молодая и ладная девушка, в один миг осунулась и приобрела болезненный вид. В ущерб себе, Инель пыталась дарить надежду своим подопечным.       Ранним утром, последний раз ударив в колокол, монахиня еще раз оглядела окресности города, заметив странные огни на самой окраине. Это не могло не напрячь и без того вечно взволнованную девушку, но в сердце теплилась надежда, что это не вражеские огни, а за ними пришли, их спасут. С этой надеждой она стала медленно спускаться вниз по лестнице, в последний раз идя обычным шагом она умудрилась подвернуть лодыжку, соскользнув со ступеньки, поэтому теперь прихрамывала.       Спустившись, она аккуратно прикрыла дверь ведущую на колокольню, многие из оставшихся все еще продолжали спать, или ей хотелось думать, что они все еще спят. Взглядом пройдясь по притвору, единственной части храма с целой крышей, отметила про себя, что день ото дня их положение становится все плачевнее и плачевнее.       «Господи Боже, если ты слышишь меня, твою смиренную рабу, прошу, помоги этим бедным, израненным душам», — закончить мысленно читать молитву ей не позволил звук открывающихся дверей. Кто-то пытался открыть тяжелые, с раскореженными петлями, двери храма.       Лишь увидев небольшой отблеск от лат солдата, Инель стремглав помчалась в сторону нежданного гостя. Было обрадовшаяся девушка, замерла в метре от рыцаря. Она узнала его. Сэр Гавриил приходил несколько месяцев назад, сказав, что обязательно приведет подмогу. И вот он стоял на пороге церкви один, в крови. Ужас от осознания, что это была его собственная кровь, заставили Инель застыть в немом крике, прикрывая рот руками, чтобы точно не издать не звука, напугав еще спящих (она очень надеялась, что они спят).       Стоило Гавриилу сделать шаг в сторону девушки, как он стал оседать, опора в виде двери больше не помогала ему стоять на ногах. Опомнившаяся монахиня бросилась вперед, помогая ему аккуратно опуститься на пол.       — Сэр Гавриил, что произошло? — стоило данным словам слететь с губ, как мужчина поджал губы и отвернулся от беспокойного взгляда.       — У меня не получилось, — хрипло произнес он, будто ему было больно говорить, — Помощь не придет.       — Как… — голос девушки дрогнул. Она не хотела верить в сказанное. Она не могла поверить в сказанное.       В ответ на закономерную реакцию монахини, мужчина горько усмехнулся. Он сам не хотел в это верить, но такова была реальность, их реальность. Подняв взгляд, Гавриил осмотрел помещение. Пара спящих (действительно ли спящих?), трое раненных и еще пятеро молящихся. У них нет шансов, запасы продовольствия заканчиваются, больше половины из них больны. Он посмотрел на перенесенную девушкой икону. Раньше он верил в Бога, но случившееся заставило его понять, что даже если он и есть, то ему все равно на судьбы на своих детей.       Мысли в голове путались, а из горла вырвался кашель. Почувствовав во рту кровь, он вновь усмехнулся:       — Тебе, действительно, все равно, — тяжело поднявшись, он направился обратно к выходу.       — Куда вы? Вам же нужна помощь! — пытавшуюся остановить его, Инель грубо толкнули из-за чего она упала на пол, сильно ударившись локтем.       — Обратно к моим друзьям, хочу составить им компанию, — Гавриил ни обернулся, чтобы последний раз посмотреть на оставшийся оплот выживших, ни закрыл дверь, давая девушке возможность смотреть, как он уходит, — У тебя тоже есть выбор.       С уходом Сэра Гавриила, до монахини начал доходить смысл сказанных им слов. Горящие до этого момента надеждой глаза потухли, в них читались лишь бесконечная скорбь и страх. Настоящий животный страх. Она не хотела видеть того, что случится буквально в ближайшие пару дней. Не хотела больше видеть смертей. Она, в целом, больше ничего не хотела. Ни видеть, ни слышать, ни дышать… Ни тем более…       Медленно повернувшись, она дошла до двери ведущей на колокольню. Инель чувствовала себя тряпичной куклой, с которыми так любила играть в детсве. У нее, как и у них, более нет своей воли. Ей показалось, что ее кто-то окликает, но разве может кукла что-то слышать? У нее ведь нет ушей. Вот и у Инель больше их нет. Она и не дышала почти, совсем как кукла. Даже не видя, куда идет, монахиня смогла добраться до вершины колокольни.       В бессильи она упала на стоящий там табурет, она поставила его там буквально пару недель назад, так как уже не могла стоять звоня в колокол. Взор ее был устремлен к тем огням, которые она совсем недавно заметила. Они приблизились, теперь расстояние между ними было лишь в несколько кварталов.       Вздохнув (а куклы могут вздыхать?), она устремила взгляд в бескрайнее небо, все еще темное, ведь рассвет все еще не наступил полностью. Краем глаза девушка заметила колокол. И тут в ее кукольную, тряпичную голову пришла мысль, совершенно недопустима для рабы божьей, коей она была когда-то. Но вполне обычная для той, кто ныне являлся безвольной куклой.       Без единой мысли, что было правильно, ведь она не могла думать, встала на табурет и завязала в узел веревку, что крепилась к колоколу, как можно выше.       «Что же, вполне приемлемый узел, чтобы на нем повисеть какое-то время, пока меня не заберут домой», — одно неловкое движение тряпичной ноги и табурет покатился вниз по лестнице.       Город вновь наполнился звоном колокола. Он ударил лишь один раз. И не было понятно, что в этот раз он оглашал. Решение, прощание или… Вызов?