Не забывай моргать

      — Я понимаю, что из моих уст может звучать не очень убедительно, — доверительно произнёс Герман. — Но ты, походу, поехавшая.       Кэролайн равнодушно пожала плечами, продолжая стежок за стежком выводить рисунок цветными нитями.       Герман называл её Лу. На самом деле никакая она не Лу и даже не Кэролайн. Настоящее имя она так и не вспомнила. Или не захотела вспоминать.       Годы заточения оставили на ней следы. Волосы от корней росли седыми. Кожа, слишком долго не знавшая солнечного света, посерела и утратила упругость. Мышцы на руках и ногах находились в постоянном напряжении. Лу могла начать дрожать всем телом в случайный момент времени, после чего выдавливала виноватые улыбки. Вслух она научилась не извиняться, но «извини» намертво впечаталось в мутно-зелёные глаза и во всё, что Лу говорила или делала. Даже сейчас, промахнувшись иглой уже в десятый раз и проехавшись себе по пальцам, Кэролайн украдкой бросила на Германа встревоженный взгляд, словно он мог начать кричать на неё за эту оплошность.       Герману было плевать, что рисунок выходит кривым, что нитки разбросаны уже по всему полу, что сидят они так уже несколько часов подряд. Он то и дело массировал шею, посматривая в сторону коридора.       — Хочешь поговорить об этом? — деланно безразличным тоном спросила Лу.       С губ сорвался нервный смешок. Герман повыше натянул водолазку, что никак не помогало скрыть синяк на скуле.       Хотел ли он поговорить об этом? Нет, точно нет.       — Это не то, чем может показаться, — вмиг охрипшим голосом произнёс Герман.       Кэролайн апатично пожала плечами.       — Не хочешь перекусить?       — Да не бьёт меня никто! — вспыхнул Герман. — Извини.       — Я дико голодна.       Герман покорно поднялся и отправился добывать нехитрую закуску. Вода, печенье, немного оливок, сыр. Ни он, ни Эзра не могли похвастать умением готовить.       Вернувшись с добычей, Герман разместил всё на низком столике и уселся обратно в кресло. Стало жарко, но он ни за что не сменит водолазку на футболку. Лу хватит такта не задавать вопросов, но демонстрировать скрытое под одеждой совсем не хочется.       Кэролайн поймала шпажкой оливку и сунула её в рот, на секунду оторвавшись от своего занятия.       Какое-то время царила тишина. Лу размышляла, как сделать так, чтобы не колоть больше пальцы, а Герман…       Разумеется он зациклился на Эзре. Водолазка резко стала мала на несколько размеров. Её ворот душил, совсем как длинные красивые пальцы Эзры. Герман часто сравнивал себя с Лу и думал, что пусть его никто и не приковывал цепью к стене, но держат гораздо крепче.       Вслед за шеей гореть начинает всё остальное тело. Герман привычно сдаётся без борьбы. Позволяет фантомной боли взять верх. Растворяется в ней. Наслаждается ею, если на то пошло.       — Ты не боишься? — как бы между прочим спросила Лу.       — Нет, — сдавленно, но искренне отозвался Герман.       Чего ему бояться?       Он жив.       Кровь идёт, если порезаться.       Он здесь.       И Эзра здесь, насколько это возможно в его случае. Такой же отвратительно реальный и восхитительно недосягаемый.       Эзра рассказывал, что в детстве боялся моргнуть и внезапно оказаться где-то ещё. Сейчас Герман боялся моргать и потерять Эзру. Иногда он так долго пялился на него, пока тот спал, что глаза пересыхали и слезились. Или это от счастья? Удивительная штука жизнь: можно приходить в экстаз от того, как другой человек заехал тебе локтем по щеке во время сна. И нет, Герман не мазохист. Не в прямом смысле. Не был им до встречи с Эзрой. Ой, да ну нахрен, убедили — Герман мазохист. Потому что боль от удара приносит удовольствие. Потому что любое движение Эзры по ночам даёт гарантию, что утром проснётся тот же Эзра, какой засыпал. А ещё Герман идиот, потому что прекрасно знает механику и давно понял, что без него Эзра не пропадёт, но почему-то продолжает притворяться, что это каждый раз сильно его удивляет.       — Давно это было?       Герман вздрогнул, не сразу уловив смысл вопроса. Пришлось приложить усилие. Как давно? Год, может, чуть больше. У них всё записано, но так сходу конкретную дату не припомнить.       — Он злится? — осторожно уточнила Лу.       Герман пожал плечами. По Эзре не понять. Он с одинаковым выражением лица предлагает пойти поужинать в ресторан и спрашивает, как именно Герман хочет умереть. К сожалению, психика самого Германа тоже не видит разницы между двумя приведёнными примерами. Что на люди выходить, что на тот свет собираться — уровень стресса одинаковый.       — Я не считаю его плохим человеком, — виноватым тоном проговорила Кэролайн. — Просто он…       — Я считаю, — перебил Герман. — Я считаю его плохим человеком. Не переживай.       Плохим — мягко сказано. Ужасным, жестоким, эгоистичным, самовлюбленным, помешанным на контроле. Герман ещё помнил, как его приобщали к порядку. «Ты меня расстраиваешь», — сказанные ледяным тоном, эти слова до сих пор холодили внутренности.       А расстраивал он его часто. Что стаканы стоят не по размерам, что диван уехал на два дюйма в сторону после уборки, что покрывало постелено неровно. Первое время Герман был уверен, что свихнётся во второй раз. Эзра брал его за руку и как маленького водил по квартире, тыкая носом во все расхождения со стандартом. В такие моменты Герман мечтал повторить их первую встречу и покинуть бренную оболочку на несколько минут. Правда, немного пугало повторение того, что следовало за той, первой, встречей. Шрам на груди так и не зажил. Тяжелая жизнь без последствий не проходит.       — Спасибо, — неожиданно тихо вздохнула Кэролайн. — Спасибо…       Герман догадался, что благодарность не относилась к последнему высказыванию. Лу не переставала благодарить за спасение, только почему-то адресовала тихие «спасибо» всегда ему, а не Эзре. Вероятно, она просто его побаивалась. Или видела сходство с тем мудаком, что превратил её жизнь в ад. Герман не спорил, хоть и не замечал в Эзре никакого сходства с другими путешественниками.       — Выглядит довольно натуралистично, — покривил душой Герман, кивнув на получающееся творение. — Только не пойму, как тебя ещё не тошнит от вида этого цветка.       Кэролайн растерянно моргнула, посмотрела на вышивку, а потом машинально коснулась рукой живота. Места, которое могло стать вместилищем подобного растения в прямом смысле этого слова. Герман против воли отзеркалил её движение. Быть снотворцем довольно сложно, что тут ещё сказать.       — Я могу попробовать с ним… — потупив взор, изрекла Лу. — Быть может, так он будет меньше ненавидеть тебя.       — Эзра меня не ненавидит, — возразил Герман и сам себе почти поверил.       Иногда ему кажется, что ещё как ненавидит. Не говорит вслух — для Эзры это едва ли не сложнее, чем признаться в любви. Нет, не так. Точно сложнее. На протяжении жизни люди любят многих: родителей, друзей, партнёров. Иногда это безоговорочная любовь, вызванная кровным родством; иногда — последствия твоего выбора. Ненависть — чувство куда более тонкое и глубокое. Порой оно требует куда больше причин, нежели любовь. Однако бывает и так, что ненависть и любовь неотрывно связаны и замыкаются на одном человеке. Вот это, вероятно, самое сложное. Особенно сложно, если эти чувства взаимны. Герман никогда и никого не ненавидел с той силой, с какой ненавидел Эзру. И никого так сильно не любил. Поэтому удивительно, как эта несчастная квартирка в старом здании всё ещё не сгорела дотла под напором их обоюдно разрозненных чувств.       — А ты его любила? — сказал прежде, чем успел остановить себя Герман. — Извини, если это…       — Конечно, — серьёзно отозвалась Кэролайн. — Я бы не выжила там, если бы не полюбила.       У неё не было выбора. Действительно, иногда жизненно необходимо полюбить того, кого ненавидишь, иначе просто не выдержишь.       Для Германа всё складывалось несколько иначе. Он страшно скучал по Эзре ещё до того, как впервые его встретил. А когда наконец встретил — испытал самое сильное разочарование в мире.       Всё равно, что столкнуться с привидением, единственной целью которого является превращение твоей жизни в сущий кошмар. Ты пытаешься помотать головой, но не в состоянии шевельнуться. Не в состоянии сказать, что сожалеешь. Что не хотел ничего дурного. И единственная мысль, что ещё бьётся в твоём разрушенном страхом и болью сознании — он тебе не поверит. Что бы ты ни сказал, какое бы правдоподобное объяснение ни придумал — это не изменит его решения. Ты держишься из последних сил. Боишься даже моргнуть. Как бы тебе ни хотелось рухнуть на пол и лишиться чувств, ты не можешь отвести от него взгляд. От него и от ножа со странным лезвием, что он занёс над твоей грудью. Эту самую грудь сердце таранит с такой силой, что ты уверен — там уже не рёбра, а просто труха, но истекающее кровью сердце зачем-то продолжает биться. Самое нелепое — ты пытаешься заставить себя думать, что лучше бы вы не встретились, но в глубине души понимаешь, что снова лжёшь самому себе. Ты ждал этой встречи. Ждал много лет, и никакая боль не сравнится с дерьмовым счастьем, явно являющимся последствием окончательно рухнувшего здравомыслия.       Лу не сводит с него настороженного взгляда. В нём плещется что-то ещё. Что-то, что вызывает волну гнева и раздражения. Жалость, сочувствие. Примерно так на него смотрели всю его жизнь. Словно понимают.       Ничерта они не понимают. Ни родители, ни бывшая жена, ни даже Кэролайн. Чтобы понять, нужно побывать в их с Эзрой шкурах, а это пока никому не удавалось.       Он почти убил тебя, но не смог завершить начатое. Встал и отвернулся. И ты испытываешь жгучее негодование не потому, что истекаешь кровью, а потому что он не боится повернуться к тебе спиной. Знает, что не нападёшь сзади и не попытаешься дать сдачи. Ты измождён и обессилен, но тоже знаешь, что ничего ему не сделаешь. В тот момент ты в равной степени ненавидишь и его, и себя.       Ты слышишь щелчок у своего виска. Ты устал бороться за жизнь. До сих пор ты даже не подозревал, сколько сил и энергии отнимает эта борьба. Тебе больше не хочется сражаться за бьющееся внутри тебя сердце, за воздух внутри лёгких, за теплоту крови в артериях. Ты делаешь вдох и мысленно умоляешь его выстрелить. Знаешь, что так будет лучше вам обоим. А потом холод металла сменяется на тепло его губ. И ты сознаёшь, что он здесь, рядом, его рука лежит на твоём затылке и не даёт голове запрокинуться. Ты думаешь, что это прощальный поцелуй самой смерти. И ты даже разочарован. Не так ты себе это представлял. Ты ждал, что он будет сжимать шею, смотреть глаза в глаза, следить за каждым вздохом до тех пор, пока эти вздохи не прекратятся. Ледяная кромка металла обезличит твою смерть, и тебе искренне жаль. Но он не возвращает дуло к виску. Обнимает почти нежно. Шепчет, что пока не готов отпустить. А ты — грёбаный слабак! — тянешься к нему, уставший настолько, что нет сил даже обвинить.       Ему тоже несладко. И это не последствия стокгольмского синдрома — лишь констатация факта. Он просыпается по ночам, смотрит на тебя и тянется рукой к твоей шее. Думает, что это облегчит задачу. Пока ты не смотришь, он провернёт своё грязное дело и будет свободен. А потом его разум напоминает, что свободы ему не видать. Что он зависим ещё сильнее, чем ты, и дальнейшая его жизнь будет напоминать путешествие Данте. Ему не привыкать путешествовать, но он боится, что на этот раз вернуться не выйдет. И он отдёргивает руку, ложится прямо и часами смотрит в потолок, не понимая, почему никак не получается избавиться от этого наваждения… Что в это время делаешь ты? Лежишь, всё ещё притворяясь спящим, и улыбаешься мечтательно, словно только что произошло нечто очень романтичное, и будто не замечаешь, как тот, что лежит на расстоянии вытянутой руки от тебя, только что мечтал о твоей смерти.       И так вы идёте, как сказано в пророчестве, рука об руку, и нихрена не понимаете, почему это происходит. Вы просто есть. Неделимое целое, которое никак не может ужиться под одной крышей.       Вот и как это описать? Однажды ты сидел дома, моргнул, а проснулся заражённым другим человеком, как Т-вирусом. Ни один из вас пока не похож на зомби, но складывается впечатление, что всё к этому идёт. Вы оба мертвы. Мертвы и погребены. Друг под другом, за другом, вместо друг друга. Вы лежите в сырой могиле и пожираете друг друга, сходясь только в одном — в этой могиле слишком мало места для вас обоих, но ни один из вас добровольно отсюда не выйдет.       Всё это весьма сложно облечь в слова. Поэтому Герман чаще всего просто говорит: «Я люблю Эзру». За этим «люблю» скрывается больше ненависти, чем при геноциде в Руанде, но разве это отменяет силу их любви? Ха, если ответили «да», вы просто ничего не понимаете во взаимозависимом раздрае, самоуничтожении и свободных полётах над бездной.       — Он с тобой спит? — спросила Лу.       Наверняка её больше интересовало «насилует ли он тебя?». Нет, нет, и ещё раз — нет. Эзра не опустится до такого. И пусть каждый секс сопровождается некоторой долей насилия — это вина обоих. Эзра был в плену у иранцев и знает примерно сорок способов причинить человеку боль, не прибегая к сексуальному насилию. И да, в его прошлом были сомнительные эпизоды, но с ним, с Германом, он себе такого точно не позволит. Единственный момент — ему необходимо доминировать. Не имеет разницы, впечатывает ли он тебя в матрас с такой силой, что непонятно: трахаетесь ли вы или взлетаете; или же он сидит сверху, надрачивая свой член и активно двигая бёдрами. Он контролирует всё, вплоть до скорости твоих фрикций. А ты можешь только подстраиваться под его темп, потому что собственный мозг сказал: «До свидания!»       Эзра куда извращённее, чем ты. Он научил тебя всему, что связано с сексом между мужчинами. Ты думаешь, что у других всё может и не так, но не рискуешь высказывать это вслух. Ты просто заглатываешь до рези в горле, пока он сидит у тебя на груди; жмуришься, если ему придёт в голову вывернуть твой сосок, и стискиваешь его плечи в моменты, когда он вбивает в тебя дилдо.       И ты почти ненавидишь звук, с которым соединяются ваши тела. Похоже на аплодисменты. Ты в эпицентре какого-то спектакля и радуешься хотя бы тому, что на этой сцене ты больше не одинок.       — Можно и так сказать, — выдавил Герман, уложив ворох мыслей в несколько коротких слов.       Он не спрашивает её в ответ. Не хочет знать. Боится узнать. Забавно, ведь большую часть жизни ему было плевать на других. Но с Лу не получается держать дистанцию. С Лу много чего не получается. В первую очередь не получается не думать, что на её месте мог быть он. Семь лет. Существования — не жизни. Существования с единственной целью — быть нужной кому-то другому. Ты напоминаешь себе, что ещё жива, закусывая щёку, с покорностью принимая факт, что кинолента твоей судьбы оборвалась после встречи с тем, кто решил, что ты принадлежишь ему. Он заставил тебя забыть о шелесте листьев под ногами, об игре ветра в волосах. Забыть даже собственное имя. Или отказаться от него. Имя — незримая нить, намертво связывающая тебя с прошлым, и он одним невесомым взмахом ножниц безжалостно её перерезал.       Эзра признаёт, что когда-то думал о чём-то подобном. Не уводит стыдливо глаза, а говорит прямо в лицо. Я хотел поступить с тобой так. Знай и живи с этим как хочешь. Проверяй, на месте ли ключи, всякий раз, когда он куда-то уходит. Открывай окна, чтобы напомнить себе, что ты всё ещё можешь это сделать. Наслаждайся тем уровнем свободы, который у тебя остался.       — Вы продолжаете поиски? — задумчиво поинтересовалась Кэролайн.       Герман вздохнул. Эзра вычислил троих в своё время. Двое сейчас в этой комнате. Третья мертва. Пенелопа, Беатриче и святой Августин. Эзра однажды пытался объяснить, почему их связали с этими персонажами, но Герман пропустил мимо ушей большую часть повествования. Знать — не его забота. Он усвоил тот минимальный объём информации, необходимый для понимания общей картины, а остальное пусть ложится на плечи того, кто имеет в распоряжении халявные годы жизни.       — Он ищет, — с неохотой признал Герман. — Недавно получил доступ к какому-то архиву и ночи напролёт расшифровывает старинные тексты. Больше не называйте Германа одержимым. Герман на его фоне — образец смирения.       — Но…       — Да знаю. Эзра заинтересован сильнее.       Собственно, именно это больше всего отличает Эзру от других путешественников. Стремление всё прекратить. Остальные создавали тайные сайты, обсуждали практики и делали всё возможное, чтобы это никогда не прекращалось.       Герман прикрыл веки, плотнее вжимаясь в кресло. В нём уже довольно давно окрепла уверенность, что Эзра напрасно тратит время и свои мозговые ресурсы. Нет лечения. Они столкнулись с феноменом даже в том мистическом ненормальном мире, и всё, что нужно сделать — научиться с этим уживаться. Но нет. Недаром на сайте Эзру прозвали Одиссеем. С древнегреческого переводится как «страдающий». Страдающий собственным упрямством.       — Что он будет делать, если найдёт? — аккуратно спросила Лу.       — Свернёт мне шею, — скривился Герман, посмотрев на неё. — Не делай такое лицо. Я почти уверен, что другого способа нет и быть не может. Разве не логично? Его погружения могут остановиться, если исчезнет сценарист, — он ткнул себя пальцем в грудь.       — Должен быть другой способ, — убеждённо выговорила Кэролайн.       — Я не такой, как ты, — возразил Герман. — И, слава всем Богам, не такой, как Гвен. Мне недостаточно просто попросить себя ничего не делать. Однажды, хочу я того или нет, я сотворю с Эзрой нечто настолько ужасное, что он не выдержит и прикончит меня по возвращении.       — Мне жаль.       Герман пожевал губу, словно пробуя сожаление на вкус. Однажды он сказал Эзре это несчастное «мне жаль» и чуть не лишился руки за необдуманную ложь.       — Это совершенно не то, о чём тебе стоит беспокоиться.       Взгляды в сторону коридора становятся всё более напряжёнными. Мышцы живота сводит с такой силой, что он удивляется, как его ещё не вывернуло наизнанку. Эзра уже должен вернуться. Герман научился узнавать его настроение по звуку, с которым в замке поворачивается ключ. Условный рефлекс, выработанный без особой надобности. Герман не собирался придумывать стратегии поведения и подстраиваться под кое-чей настрой.       — Мне, наверное, уже пора, — засуетилась Лу. — Рада была повидаться.       — Не хочешь его видеть? — догадался Герман.       — Нет-нет. Просто…       — Да брось. Он не закатит сцену и не начнёт крушить мебель. Можешь лично предложить ему свои услуги.       Кэролайн убрала вышивку на стол и завертелась, собираясь начать уборку. Герман врезался глазами в довольно схематичное изображение цветка.       Такка Шантрье — цветок чёрной летучей мыши. Интересно, как Эзра отреагирует на подобное творчество? Взбесится, вероятно, но вида не подаст. А потом сожгёт нахрен плоды трудов Лу.       Как будто у них нет целой коробки с отсортированными рисунками этого цветка, родом из десятков разных эпох. По легендам, Такка — глаза потустороннего мира, которые следят за каждым, кто наблюдает за ним со стороны. Древние шаманы использовали цветы чёрной летучей мыши в своих обрядах, погружаясь с их помощью в транс. Но не стоит забывать, что мифы и легенды не имеют под собой никого научного подтверждения.

***

      Лу ушла, кое-как собрав нитки с иголками. Получившуюся салфетку она оставила в подарок. Для Эзры. Лу привыкла извиняться и извинилась даже перед тем, перед кем вообще ни в чём не виновата. Герман задумчиво пялился на узор, пока не услышал скрип ключа в замочной скважине. Настроение Эзры — нейтральное.       — По-твоему, это смешно? — спросил вошедший с пакетом продуктов Эзра, сразу заметив презент от Кэролайн.       — Это Лу, — пожал плечами Герман.       — Голоден?       — Мы только что поели.       Герман отковырял себя от кресла, доплёлся до холодильника и вытащил банку пива. Раньше его холодильник не работал, и его содержимое ограничивалось исписанными тетрадями. Пиво долго всё равно не залеживалось. Эзра, хоть и почти не ел дома, считал своим долгом набивать полки продуктами. Фрукты, овощи, мясо, молоко. Скоро это испортится и придётся выбросить.       Первые глотки прохладного напитка помогли развеять тоску, какая нападала на него во время посиделок с Лу. Герман вернулся в кресло, смачно рыгнув.       — Что? — он поймал на себе осуждающий взгляд. — Обратная связь от организма. Пиво, говорит, просто лучшее.       Эзра ничего не ответил. Только скользнул внимательным взглядом по комнате, выискивая нестыковки с привычным укладом. Герман знает, что Эзра такой только тут. По ту сторону его всегда окружает хаос. Иногда Герман готов убить, чтобы влезть в голову к Эзре и стереть эти непонятные разграничения.       — Мама собирается прийти в гости на выходных, — удовлетворившись осмотром, Эзра начал переодеваться.       Герман поперхнулся пивом. Мысль о встрече с настоящей матерью Эзры привела в ужас. Он знал многих, кто воспитывал Эзру и был частью его семьи. Но это с той стороны. Да и знакомство с ними было весьма условным. Тут, в реальности, увидеть настоящую живую Джулию?       — Я переночую в отеле, — решительно заявил Герман.       Эзра повесил рубашку с брюками на вешалку и убрал в шкаф, после чего облачился в домашние штаны и футболку. На работе Эзра напоминал книжного червя — коим, собственно, и являлся, — зато дома превращался в уютного, бессовестно красивого молодого мужчину, полного жизни и энергии. Иногда Герман самому себе завидовал, что второй вариант видит лишь он. Чаще, правда, жалел самого себя, что второй вариант рушится только на его голову.       — Мне нужно показать родителям, кого я приволок с собой из Портленда, — заявил Эзра, усевшись, наконец, напротив с книгой в руках.       — Покажи им Лу, — фыркнул Герман, глотнув пива. — Всё лучше, чем я.       — Вы подружитесь.       — Уверен, она будет счастлива, что ты завёл себе престарелого, сморщенного и угрюмого питомца. Надо не забыть перечислить все психологические трудности Германа, чтобы она как можно скорее организовала нашу свадьбу. А что? М-м-м… Пока смерть не разлучит нас. Аж на слезу пробило.       Эзра врезался глазами в текст, сухо поджав губы. Герман понял, что нарвался на неприятности. Ну хотя бы сразу не вскочил, а даёт спокойно допить пиво.       — Что читаешь? — заискивающе спросил Герман.       — «Сумма теологии», Фома Аквинский.       — Круто.       На самом деле круто. Книга просто огромная. Герман лишь мельком посмотрел на неё и уже устал. О чтении не может быть и речи. О чтении на языке оригинала — тем более. У Эзры страсть к языкам. Если задуматься, в этом отчасти виноват сам Герман. Наверное, не удивительно, что Эзра хотел его убить.       — «Сны, которые ведут к незнанию, к вечным мукам усталых душ», — процитировал Эзра, спасибо, что на английском.       — Он сравнивает сны с адом?       — И в чём он не прав? — Эзра изящно изогнул бровь.       — Смотря с какой ты стороны, — закатил глаза Герман.       — Не закатывай глаза, — не отрываясь от чтения, сказал Эзра.       — Послушаем музыку?       — Как хочешь.       Герман попросил колонку поставить что-нибудь лёгкое.       Раньше у него не было необходимости в фоновом шуме. Удивительная штука жизнь. Герман восемнадцать лет посвящал практически каждый вечер Эзре, а когда они стали жить вместе — оказался этого лишён. Потому что вот она — реальность. Сидит, переворачивает страницы и бегает глазами по строчкам. Сложно фантазировать о том, кто находится с тобой в одной комнате. Представлять его в другом месте, с другими людьми — слегка кощунственно, не так ли? Достать и перечитать записи — тоже не вариант. Эзра и так подумывает перекрыть к ним доступ. Герман мог это понять. Мало кому понравится, что за ним следят. Годами жить, зная, что каждое твоё действие внимательно изучает другой человек — то ещё удовольствие. Однако это не мешало Герману возмущаться и мёртвой хваткой цепляться за свои же тексты.       Пиво закончилось. Герман поднялся сходить ещё за одним, а заодно и покурить. Эзра опять не курит, поэтому нужно нести себя на улицу. К слову, это довольно ощутимо сокращает количество сигарет в день. Спуск по лестнице никогда не войдёт в число его любимых хобби.       Герман успел лишь дотянуться до ручки холодильника, как его резко развернули и впечатали в него спиной.       Какое-то время они молча смотрят друг на друга. Герман улыбается, но выходит достаточно криво. Мозг прокручивает одну фразу: «Тебе давно следовало меня убить». Эзра слышит это мысленное послание и впивается пальцами в его горло. Давит всё сильнее, пока перед глазами не начинает темнеть. Звуки предсмертных мгновений кажутся забавными. Бульканье, поскуливание. Герман не хочет сопротивляться, но инстинкты берут верх — руки и ноги двигаются сами по себе, пытаясь оттолкнуть Эзру. Инстинктам кристально похрен, что Герман с интересом ждёт момента, когда душа отделится от тела, навсегда отрезав пути к отступлению. Герман хочет видеть глаза Эзры в этот момент и прочитать мысль, что мелькнёт в них за секунду до того, как мрак станет непроходимым. А тело хочет жить. Понятия не имеет, зачем, но ему, видите ли, надо.       Хватка слабеет. Воздух проникает через трахею. Герман хочет казаться невозмутимым, но кашель плохо сочетается с таким образом. На несколько секунд мозг сосредотачивается на возвращении к жизни и перестаёт замечать всё вокруг. Есть только затуманенное зрение, слабеющие конечности и пульсация в ушах. Каждый стук сердца — как удар кулаком по струнам.       И тут шестое чувство начинает вопить. Герман с неожиданной силой толкает Эзру и бежит обратно к столу. Глаза в панике мечутся по комнате.       Эзра рядом. Он скорее чувствует это, нежели видит. Что-то давит ему на затылок, и лицо встречается с тёплой поверхностью.       — Отпусти, — шепчет Герман. — Сейчас начнётся.       Раньше Герман не мог предугадывать приступы. Они происходили внезапно, с огромными перерывами и всякий раз были для него неожиданностью. Но сейчас что-то внутри него пробудилось. Он точно знает — это оно. То самое. Событие, которое этой ночью разлучит его с Эзрой на несколько лет.       — Не уходи, — вопреки первой просьбе Герман цепляется за футболку Эзры.       — Всё хорошо, — гулким эхом доносится сверху. — Я буду любить тебя до завтра.       До завтра.       Тьма уплотняется.

***

      В архивах Антиохии упоминаются практики так называемого «растягивания сна». Можно провести во сне годы, тогда как в реальности проходит всего одна ночь.       Те сны отличаются от обычных. В них есть структура. Люди взрослеют, влюбляются, совершают ошибки. Живут. Та сторона практически ничем не отличима от этой. Минута есть минута, вода на вкус как вода. Боль абсолютно такая же.       Те практики считались крайне опасными. Люди возвращались не теми людьми, какими засыпали, и зачастую говорили на других языках. И теряли собственное «я».       В архивах Антиохии множество белых пятен. Например, они не уточняют, что для погружения в растянутый сон нужны цветы чёрной летучей мыши. И что прожить там можно только ту жизнь, какую жил до этого.       Откуда же взялись записи о других языках и потере собственного «я»? Во сне можно уехать в другую страну, выучить язык и поддерживать связь с близкими. Только это не изменит тебя полностью.       Для погружения в другую жизнь нужна помощь извне. Помощь людей, чьё сознание работает на ином уровне. Таких называли снотворцами. Они могли отправить человека куда угодно и в когда угодно. Кроме будущего. Прошлое — любой момент времени. Но дальше текущего для снотворца года — никогда.       Тех, кто не боялся растягивать сны, назвали «путешественниками в небытие». Эзра поневоле стал одним из них. Он не изучал никаких практик, не стремился к дополнительным годам жизни. Исключение из правил в сумасшедшем мире. Эзра таким родился.

***

      Герман не стал читать получившийся текст. Очнулся в кресле, собрал разбросанные по столу листы и закинул на шкаф — в коробку к остальным. Если Эзра захочет, сам расскажет, что делал и где был.       Когда проснётся.       Восемь часов сорок шесть минут. Столько пройдёт для Германа. Эзра уже спит, и пока неизвестно, сколько пройдёт для него.       Герман забрался в кровать и осторожно устроился рядом. Хотелось погладить Эзру по щеке, но страшно трогать его в таком состоянии. Обычно он всегда ворочается и даже дерётся, когда спит, а сейчас лежит, не двигаясь, и едва заметно дышит.       Промучавшись до первых лучей солнца, Герман встал, потянулся, сунул ноги в тапочки и поплёлся на улицу, прихватив сигареты с зажигалкой.       А когда вернулся — учуял запах сигарет в комнате. Эзра сидел, невозмутимо стряхивая в пепельницу на столе.       — Доброе утро? — дрожащим голосом сказал Герман.       Эзра перевёл на него ничего не выражающий взгляд. Наверное, не до конца прогрузился.       — Я Герман. Живу тут. Посмотри в дневнике.       — У меня не такая короткая память, чтобы забыть Германа, который тут живёт. Мне сегодня надо на работу?       — Надо.       Герман испытал жгучее желание не напоминать Эзре о запланированной встрече с матерью. За несколько лет нормально забыть о такой мелочи. Только Эзра всё равно узнает. Во-первых, он тщательно всё записывает на случай таких вот уходов и возвращений, да и сама Джулия, скорее всего, точно напомнит.       Эзра докурил и уже начал собираться.       — Надо хоть еды какой сделать, — пробормотал Герман, наблюдая за его копошениями.       — Что?       — Ужин, говорю, в выходные готовить буду. Мама твоя собирается посмотреть, кого ты там притащил с собой из Портленда.

***

      «Когда восемь дорог вновь сойдутся,       И четыре ветра станут одним дыханием,       Шесть уз памяти затянутся железом.       Запертые души пройдут сквозь тень времени,       Воссияв в новых обличиях.       Они не вспомнят друг друга,       Но сны одного станут полем,       Где второй посеет ад.       И пойдут они дальше рука об руку,       И дрогнут стены Дархейма,       И сквозь Гиннунгагап потечёт река мёртвых снов.       И все, кто спит под этим небом,       Будут видеть один и тот же сон.       Огромный Чёрный Сон».       И пока они оба живы, пророчество может исполниться.