Настойчивый кот

Настойчивое мяуканье за дверью раздражало и без того чувствительный слух Минхо. Он только вернулся с ежедневного обхода деревни и совершенно не располагал хорошим настроением, отхватив от жителей добрую порцию ненависти пополам со страхом. Минхо никогда не приближался к домам, предпочитая патрулировать периметр метров за двадцать от любых построек. Для этого приходилось идти сквозь лес и неприятно топкое болото, в котором он каждый раз увязал по колено на одном и том же месте. Столько времени прошло, — века четыре, — и уже лес местами поредел, цветущие поляны сменились пастбищами, когда-то опасные овраги затянуло травой и придавило к земле, округлив их острые выступы, а это чёртово болото совершенно не собиралось высыхать и оставалось таким же, каким помнил его Минхо ещё триста девяносто лет назад. Жители знали график его обхода и в большинстве своём не выходили наружу, терпеливо ожидая, когда Минхо закончит и вернётся в свой домик на утёсе, за которым начинался тёмный, дикий лес. Но сегодня был какой-то праздник — он не вдавался в подробности, слышал только обрывки разговоров, доносящихся до него из каждого уголка деревни. И потому-то воодушевлённые жители, едва дождавшись переливчато-громкого щебетания птиц, с самого утра принялись приводить в порядок свои дома и дворы. Когда Минхо проходил мимо них, зорко оглядывая окрестности, то прекрасно чувствовал направленные на него страх и гнев, и это не способствовало его хорошему настроению — как и чёртово мяуканье за дверью. — Да заходи ты уже! — в сердцах прикрикнул он, отстирывая болотную грязь со штанов в тазу. Сегодня топкое место было особенно цепким — Минхо провалился до самого паха, и, возможно, болото с удовольствием поглотило бы его, как он сам когда-то с удовольствием глотал кровь из беззащитных человеческих шей, впившись в кожу болезненным укусом. Но давным-давно Минхо собственными руками вкопал здесь тонкий столб, так что в этот раз крепко уцепился за него, подтянулся и медленно выкарабкался наружу. Дверь пугливо скрипнула и отворилась, впуская внутрь прохладный, пропитанный еловыми нотками воздух. — Как ты узнал, что это я? — довольно пробасил гость. Мазнув рукой по лбу, будто вытирая не выступавший вот уже триста семьдесят три года пот, Минхо обратил на него взгляд. Веснушчатый пятнадцатилетний Ёнбок — его отрада и наказание в этой жизненной эпохе, — нетерпеливо тёрся около двери, ожидая разрешения ступить дальше. На руках его жался рыжий лопоухий котёнок, от испуга перед Минхо забывший, что надо мяукать. Нормальное поведение животных рядом с вампиром. Собакам достаточно было раза три моргнуть и принюхаться, чтобы оскалиться и зарычать на того, кого они по ошибке приняли по первой за человека. Гуси и утки могли спокойно провести с ним половину дня, а потом вдруг забиться куда-нибудь в угол и не выходить оттуда, озабоченно крякая и гогоча. Овцы и козы после долгого зрительного контакта просто уходили, тоже его сторонясь. Кошкам же нужно было чуть больше времени, чтобы распознать, кто именно перед ними. Взрослые, опытные коты, наученные чуять опасность, обычно долго всматривались в него, дёргали усами и ушами, будто прислушиваясь к несуществующему биению сердца; а когда привыкали, то подходили ближе и с опаской обнюхивали, готовые в любой момент отскочить. Им было странно, что Минхо выглядит как человек, а несёт от него мёртвым зверем. Не умудрённые жизнью котята быстрее принимали вампирскую сущность и уже спустя четверть дня могли спокойно ластиться к его холодным рукам и брать из них еду. — Других глупых людей, таскающих ко мне котов, в этой деревне нет, — в своём язвительном стиле отрезал Минхо, отжимая грубую ткань. — А другие глупые люди, которые не таскают к тебе котов, а приходят просто так, есть? — весело поинтересовался Ёнбок и на пробу сделал пару шагов вперёд. Минхо было дёрнулся (он всё ещё не привык видеть человека на своей территории), но сдержался, покрепче вцепившись в ткань и выжимая из неё всю воду до последней капли. — Есть. Это тоже ты. Ёнбок весело расхохотался в ответ, и его глубокий и низкий смех эхом отразился от стен. — Да ладно. Я знаю, что я тебе нравлюсь. От охватившего его возмущения Минхо чуть не перевернул таз дрогнувшим коленом. Каков наглец! — Тогда должен знать, что и не нравишься тоже. — Так не бывает! — вспыхнул Ёнбок, упрямо поджав губы. Котёнок на его руках притих, продолжая испуганно таращиться на Минхо. — Бывает! — Нет! — Да! — Нет! — Ббок-а, — устав препираться, обманчиво ласково протянул Минхо, развесив на протянутой под потолком верёвке свои штаны. — Ты сейчас опрометчиво споришь с тем, кто может за секунду вспороть тебе горло зубами и высосать всю кровь. Пойманный холодным убийственным взглядом, Ёнбок застыл на мгновение и сделал машинально шаг назад, а потом тряхнул головой и снова рассмеялся. Его напряжённые мгновением ранее плечи облегчённо опустились. — Ты не можешь. Во-первых, это нарушит твой договор с деревней, во-вторых, я, можно сказать, твоя семья, а в-третьих, я тебе всё же нравлюсь, — самодовольно ответил он, подмигнул и присел на корточки, осторожно опуская котёнка на деревянный пол. Тот ошалело озирался по сторонам, лапки его совершенно не держали, разъезжаясь, и он всё старался их подобрать под себя, крошечный хвост мотался туда-сюда. Понаблюдав некоторое время за рыжим недоразумением, Минхо перевел взгляд на Ёнбока и в свойственной ему пренебрежительно-равнодушной манере начал: — Договор с деревней не распространяется на этот дом, который находится за её пределами, а следовательно я могу делать всё что хочу с тем, кто переступил порог моего дома, — он немного помолчал, заметив первые шаги котёнка, и продолжил. — Твоя прапрапра… и ещё много раз «пра» бабка была моей родной сестрой, и это не помешало мне разорвать ей горло и вспороть руку, — ещё одна многозначительная пауза, призванная донести до собеседника всю важность складывающейся ситуации. — И ты мне не нравишься. — Ага, — беззаботно ответил Ёнбок, отмахнувшись от него, как от назойливого комара. — У тебя вода есть? Мышек не завалялось? Сдерживая порыв обругать наглого пацана, Минхо недовольно поджал губы и ушёл в сторону импровизированной кухни, чтобы достать кошачью миску и налить туда воды. Когда он вернулся, то котёнок прятался за сундуками под лавкой, а Ёнбок, прижавшись всем телом к полу, пытался его оттуда выманить. — Не трогай его. Дай привыкнуть, — хмыкнул Минхо, не отказав себе в удовольствии пнуть чужую лодыжку, встретившуюся ему по пути. Он мог перешагнуть, а мог пнуть — и выбрал пнуть. Ёнбок взвыл, подскочив, и принялся наглаживать ладонью ударенное место, пока Минхо аккуратно поставил миску с водой рядом с лавкой и отошёл, чтобы своей аурой не пугать котёнка ещё больше. — Мышей нет. Выкинул всех, как… — он осекся, почувствовал, как дёрнулась щека, и отвернулся. Воспоминание двухнедельной давности слишком ярко всплыло в голове и ударило по тому немногому живому, что было в Минхо. Тряхнув головой, он грубо спросил: — Зачем его притащил? Ёнбок ответил не сразу — сначала ещё немного погладил многострадальную лодыжку, а потом удобнее сел на полу, подтянув колени к груди и уложив на них лохматую темноволосую голову. Минхо моргнул, сбрасывая пелену ещё одного воспоминания, намного больнее предыдущего. Удивительно, как природа вертит наследственностью, спустя три с половиной сотни лет порождая человека — копию своей старой и дальней родственницы. Волосы, веснушки, пухлые щёки, поджарое гибкое тело, любознательный тёплый взгляд, низкий для девушки, но вполне себе нормальный для парня зычный голос, и даже чрезмерная дружелюбность и любовь ко всему живому в этом мире — как это возможно?.. — Отец хотел утопить, — тоскливо протянул Ёнбок и скривился, будто наелся незрелой кислой ягоды. Вся его предыдущая жизнерадостность словно испарилась. — Мы почти всех смогли раздать, а этого никто не брал. Пугливый он, царапается и мяукает постоянно, — в подтверждение его слов за лавкой раздалось тоненькое «мяу». — Сосед взял себе, через сутки вернул. Отец сказал, что если не найду ему семью, он его утопит — нам ещё один рот не нужен. — И ты притащил его мне, — закончил за него Минхо. — Подумал, что тебе одиноко сейчас, — неуверенно пробормотал Ёнбок, избегая зрительного контакта. — Две недели уже прошло со смерти Суни. Тебе нужна компания, да и рыжему этому тоже. Он же дикий, как и ты. Только ты всегда молчишь — слова не вытянешь, а он мяукает. Ты молчишь, а он мяукает. Минхо, насупившись, замолчал, стеклянным взглядом впившись в обивку сундука под лавкой — где-то там прятался котёнок. Когда-то очень давно, за пару лет до перевернувших жизнь деревни событий, примерно так говорили о Минхо и его сестре: он — дикий и неразговорчивый, а сестра — мягкая, улыбчивая и болтающая без умолку. Она всем нравилась. Минхо было семнадцать, а ей пятнадцать, когда на деревню напала странная нечисть, выглядящая совсем как люди, только жутко бледные, с бордово-коричневыми глазами и торчащими клыками. Многих тогда покусали — кто-то не выжил и умер сразу, а кто-то, как Минхо, остался жить. Или, точнее, переродился в новую сущность — ту самую, которую его и покусала. Страшное и кровавое это было время, о котором Минхо предпочитал не вспоминать. Как и предпочитал не вспоминать тот день, когда, обратившись и почувствовав болезненный, дикий голод, он, не осознавая до конца, кто перед ним, распорол клыками сначала руку, а потом горло сестре, пытавшейся его успокоить. Даром что не сильно. Она выжила, но осталась калекой — со шрамом на шее и с наполовину отсечённой рукой. Странно, что её жизнерадостность не пропала и она не озлобилась на Минхо за содеянное, как озлобилась вся остальная семья, включая родителей, выгнавших его прочь. Сестра была единственным человеком в этом мире, который искренне его любил и всегда защищал. Минхо сбежал в леса, где скитался некоторое время, не понимая, что делать с собой, как обуздать жажду и как можно умереть. Потом его подобрал один из старых вампиров, с которым он провёл чуть больше десяти лет, живя отшельником в лесу, и за это время научился контролировать силу, разум, голод и свой дар. Он, к слову, проявился не сразу и как-то невнятно. Минхо даже не думал, что это именно «дар», пока вместе с ним на охоту не вышел его спаситель. — Любой зверь замирает под твоим взглядом, будто каменеет, — восхищённо проговорил он тогда. Минхо ведь с детства говорили, что у него тяжёлый взгляд, который будто бы пригвождает к месту, и эта его особенность выродилась в способность останавливать взглядом любое живое существо. Да и неживое тоже, потому что вампиры под ним также столбенели. Это он понял, когда на их домик напали и его спасителя разорвали прямо у него на глазах. В тот момент Минхо впервые озверел настолько, что разум словно отключился, затянув сознание красной пеленой. После этого он ушёл из леса и вернулся в деревню, на которую тогда то и дело совершали набеги поселившиеся неподалёку вампиры. Поэтому-то Минхо и предложил деревенским договор: ему дают жить рядом и раз в месяц приносят крови столько, сколько попросит, а взамен он будет защищать их от нечисти. Уставшие жить в вечном страхе люди нехотя согласились. Сестра была единственной, кто был рад видеть Минхо. Она даже уговаривала его жить с ними — со своим мужем и детьми (родители к тому времени уже умерли). Отказывать было сложно, но Минхо понимал, что попросту не выживет в доме с людьми, пахнущими, как самая вкусная сладость. Так он и поселился в домике на утёсе, исправно совершая свои ежедневные обходы вокруг деревни. По первой было очень сложно — вампиров было много, набеги происходили по несколько раз в неделю, но со временем Минхо отпугнул всех, кого только мог, перетопив большую часть нечисти в злосчастном болоте. В родительский дом он вернулся лишь однажды — на похороны сестры. Ему на пару минут дали уединиться в комнате с гробом, где он, поглаживая пальцами холодную — как у него, — морщинистую щёку, оплакивал свою потерю, прекрасно понимая, что этот мир покинул единственный человек, который его любил. На прощание он погладил край культи, торчащий из рукава платья, — сестра никогда не стыдилась своей руки и часто носила платья с короткими рукавами, — и коснулся пальцами шрама на шее. С тех пор с родственниками они почти не пересекался, только вёл что-то вроде дневника, где рисовал подобие семейного древа. С ним не шли на контакт, он тоже не горел желанием, присматривая за своими издалека, пока на его пороге не появился наглый семилетка по имени Ёнбок. — Минхи? — ошарашенно выдохнул тогда Минхо, открыв дверь дома и увидев на пороге до боли знакомое лицо. — Я Ёнбок, — гордо вскинув подбородок и солнечно улыбнувшись, — совсем как сестра, — бесстрашно пропищал пацан и ужом протиснулся внутрь. — Мне старший брат сказал, что вампир, живущий в домике на утёсе, нам родственник. Я решил проверить. — Как? — зачем-то уточнил обескураженный Минхо вместо того, чтобы схватить наглеца за воротник и спустить с утёса кубарем. — Не знаю, — пожал плечами Ёнбок, удобно устраиваясь на той самой лавке с сундуками. — Покажешь клыки? А это ты по утрам собак будишь? Они лают как сумасшедшие. — Я, — отозвался Минхо и показал клыки. Обычно их боялись, Ёнбок же чуть с головой в его рот не залез — так восхищался. А насмотревшись, засыпал вопросами про семью и особенности вампирской жизни, под вечер пожурив его из-за того, что дома не держит человеческой еды — Ёнбок-то голодный. Минхо едва прикусил язык, чтобы не ляпнуть, что Ёнбок — первый за триста лет человек, который переступил порог его дома. Даже собранную кровь жители оставляли на ступеньках у дома, не решаясь зайти внутрь. Перед самым уходом Ёнбока домой из своего укрытия вылез Суни — дворовый серый кот, которого Минхо подобрал в одном из своих патрулей. Притереться они не могли долго: Минхо отвык жить с кем-то, а Суни, очевидно, не хотел жить с вампиром, но всё же неделю спустя после прикормки мышами и овощами между ними установились теплые отношения. — Вау! У тебя есть кот! — восхищённо взвизгнул Ёнбок, шмыгнул носом, который затем подтёр рукавом, и засиял тёмными глазами — совсем как сестра, когда Минхо рассказывал ей нелепые истории вечерами. — Тогда я точно к тебе вернусь! Минхо хотел было крикнуть: «Не вздумай приходить, иначе я перегрызу тебе горло!», но как-то осёкся, язык не повернулся, когда спускавшийся по каменной лестнице Ёнбок обернулся и счастливо ему улыбнулся. Совсем как сестра когда-то. В итоге Ёнбок вернулся, а Минхо так и не перегрыз ему горло, позволяя наглому пацану крепко застрять в своих ежедневных буднях, разбавляя их болтовнёй. Ёнбок — как самое яркое и находящееся в зените солнце, которое Минхо уже давно толком не видел. Не потому, что боялся обжечься, а потому, что прикосновение горячих лучей к холодной коже ощущалось странно и неприятно. Ещё Минхо нравилось использовать свою способность на Ёнбоке, когда тот слишком много и громко болтал или суетился. Один взгляд — и тот застывал каменным изваянием до тех пор, пока Минхо не становилось его жалко, потому что Ёнбок обычно застывал в самых глупых позах из возможных: то на одной ноге, то сгорбленный, то вставая с места, то с распахнутыми руками. Минхо совершенно над ним не издевался. Только если немножко. Ёнбок был с ним рядом, когда умер Суни — его отравили местные дети, решившие так насолить Минхо за то, что из-за утреннего патруля начинали лаять собаки, будя этих самых детей. В деревне поднялся сильный переполох: жители боялись, что Минхо спустится мстить и перестанет их защищать. А Минхо, как маленький ребёнок, а не трёхсотдевяностолетний вампир, прорыдал всю ночь дома у кошачьей лежанки и даже утром не вышел на обход. Ёнбок пришёл — сбежал из дома — вечером и просидел с ним всю ночь, утешая. На следующий день они похоронили Суни за домом в цветочной клумбе, которую он так любил раскапывать. Затем Ёнбок пропал на две недели, и Минхо был уверен, что отец отчитал его и выпорол за непослушание. Очень уж семье не нравилось, что их сын пропадал в доме у вампира, который пусть и дальний родственник, а нечисть. И вот сейчас он снова появился на его пороге — с рыжим котёнком на руках. Готов ли Минхо снова привязываться к живому существу, которое скоро может его покинуть? Даже если забыть об отравлении, коты живут мало. Да и не только они. Минхо растерянным взглядом огладил скрючившуюся фигуру Ёнбока, и в застывшем сердце что-то защемило, надрывно треснуло и заныло. Он вспомнил морщинистую щёку сестры, лежащей в гробу, тёмные пятна веснушек, поседевшие кудри волос, и снова захотелось плакать. — Оставишь? — надломленно пробасил Ёнбок, поднимая на него глаза с затаившейся внутри мольбой. — Оставлю, — поверженно выдохнул Минхо. Как будто у него был выбор. Котёнок покинул своё убежище только ближе к вечеру, когда Ёнбок уже усвистал домой, а Минхо собирался выйти на вечерний обход. Он боязливо обнюхал миску с водой, лизнул раз, два, и с жадным удовольствием залакал. Хохотнув, Минхо накинул на себя плащ и спустился вниз, к успокоившейся после праздника деревне. Окрестности он обошёл быстро — последние лет сто вся нечисть миновала их стороной, притупляя бдительность, — и вместо того, чтобы вернуться домой, свернул на поросшую травой старую тропку, ведущую к заброшенному кладбищу. Он-то заглядывал сюда в последний раз лет десять назад, а деревенские и вовсе лет сто как не приходили. Надгробные камни здесь были все сплошь покосившиеся, наполовину ушедшие в землю. Минхо остановился у единственного прямо стоящего камня, который ещё не был потревожен мхом. Правда, вся могила заросла травой, надо было таки почаще сюда приходить. Здесь рядом лежали и другие члены его семьи, а чуть подальше, полностью опавшая и заросшая травой, была могила родителей. Но Минхо приходил лишь к одному человеку, сидел на камне рядом, пялясь в буквы на надгробии, молчал, а потом под тихий шелест листвы уходил с лёгким сердцем, будто после хорошего душевного разговора. В этот раз было так же. Скользнув напоследок рукой по имени сестры, чтобы сбить налипшую пыль, Минхо бесшумно ушёл в сторону дома, в который сразу не зашёл, а обошёл и остановился около цветочной клумбы, всматриваясь в круглый большой камень с именем Суни. Горло сдавило, ладони фантомно закололо прикосновениями к мягкой кошачьей шерсти — они прошли долгий путь, прежде чем Суни позволил себя гладить. Глупое бессмертие, в котором Минхо варился, как мясная кость в супе — она не разварится полностью, а после её и вовсе выкинут. В чём смысл его существования? В боли и страданиях от потери близких людей? От защипавших глаза слёз пришлось вздёрнуть голову к небу, чтобы те не пролились. Минхо и так много плакал. И так же много ему предстояло плакать потом, когда рядом с круглым камнем на цветочной клумбе появится второй — аляповатый кусок гранита, а спустя десятки лет после — когда к нему в дом постучится мелкий вертлявый семилетний внук Ёнбока, такой же противный и наглый, как дед, и прошепчет, уставившись покрасневшими глазами в пол, что пришла пора.