Падение

А я еще один повод умереть от тебя и счастья под столом вместе с Томом Йорком, Одиночество — холодный камень, мешающий говорить, Нелепые движения руками, испорченные дни, прожитые Взаперти без надежды, я прячусь от тебя, как крошка хлеба, Застрявшая в кнопках ноутбука, и всё же хочу попасть на белый свет, Рассказать тебе, что я существую, что я обновляю страницу, Держу в руках сам себя и креплюсь понемногу, но вот автобус Падает в пропасть, снова приближается полдень, воцаряется страх

Готье и Скэриэл познакомились случайно. На какой-то тусовке, посвященной академии. Скэр тогда казался хорошим. Впрочем, он таким и был, просто… его тяга к саморазрушению со временем стала пугать. Но Хитклиф долгое время таскался с розовыми очками — потому что это было ярко. Красиво. Готье реально любил его. Все еще любит. И, кажется, будет любить долго-долго. Это как проклятие. Больное, пугающее. Готье много раз думал: действительно любит? Может, это просто тяга к… к чему? К кому-то, кто хуже чем он? Чтобы помочь? Синдром спасателя? И от этого становилось жутко. Потому что любить Лоу хотелось. Потому что тому всего лишь восемнадцать — он один, у него никого нет. Потому что все это — слишком много боли для одного маленького человека. Готье помнит, как Скэриэл капризно отодвинул от себя тарелку с пастой, потому что Эдвард добавил туда макароны не той формы. Помнит, как Лоу скривился на песне, которую включил Оливер. Теперь он всегда перелистывает ее. Помнит, где его можно трогать, а где нет. Помнит, какой кофе он любит. Помнит, каким разбитым был Скэр после смерти Эдварда. «С того момента ничего не поменялось», — хочется горько заметить, но он сдерживает себя. Только не помнит, когда все стало настолько плохо. И ему снова страшно. Страшно за Скэриэла. За их… отношения. За все и сразу. Страшно, потому что Готье помнит каждый из этих незначительных, но абсолютно важных моментов, как будто они высечены на его коже. Они — как маленькие маяки, светящиеся в тумане, который медленно, но верно окутывает. Он цепляется за них, за эти осколки прошлого, словно утопающий. Если он забудет их, то что ему останется? Он пытается понять, где произошел сбой, в какой момент тонкая нить взаимопонимания обернулась колючей проволокой отчуждения. Была ли это его вина? Возможно, он упустил какой-то сигнал, не заметил трещину, когда она только начала появляться. Или же это была неизбежность, заложенная в самой природе их отношений, как генетический дефект, рано или поздно дающий о себе знать. Готье садится на кровать, которое помнит еще их общие вечера, когда они, смеясь, спорили о политике и искусстве. В доме Скэриэла вообще много всего, что помнит его счастливыми. Только самого Скэра нет — Готье без понятия, где тот шляется. — Я что, отчитываться еще и перед тобой должен, Готи? — недовольно комментирует Лоу, зажав телефон плечом, — мне твоего брата хватает с его дружком, которые увидели во мне объект для практик психиатрических сеансов. Готье злится, вспоминая это. Не должен. Просто Готье блять переживает. В комнате тихо. Готье закрывает глаза, пытается вспомнить ощущения от его прикосновений, тепло его объятий. Но воспоминания ускользают, растворяются в том же тумане, оставляя лишь пустоту и холод. Готье чувствует себя плохо. Чувствует себя бессильным. Он любил Скэриэла, любил его искорки гения, его бунтарский дух, его нежность, которая прорывалась сквозь броню цинизма. Он хотел вытащить его из этой бездны, хотел показать ему красоту мира, доказать, что он достоин счастья. Но Скэр продолжал сопротивляться, то ли из страха, то ли из упрямства, то ли просто потому, что ему нравилось это падение. Он открывает глаза. В комнате по-прежнему тихо.

***

Готье пытался. Правда старался сделать хоть что-то, чтобы забыть Лоу. Много раз. Пытался также забываться, как и Лоу, только чуть другими способами. Много раз делал все для того, чтобы чертов Скэриэл вылез из головы. Бесчисленное количество раз уходил к другим. Был с плохими, хорошими, добрыми, злыми, красивыми, на любителя, но всегда похожими. Сейчас — очередная попытка. Сейчас перед зеркалом стоит не Готье, здесь стоит что-то подобное. Готье, который дрожащими пальцами расстёгивает пуговицы на белой, как снег, рубашке. Который опускает руки вниз и нежная ткань сползает по мягкой коже вниз, покоясь у ног подростка. Готи, который так плавно стягивает с себя свободные, чёрные брюки. Хитклиф, который остаётся в одном белье перед зеркалом в полстены в приглушённой светом комнате. Готье, который не перед Скэриэлом. Готье, который в самый ключевой момент закусывает губу, оторопело шарит руками, отталкивая очередного похожего. Выворачивается, чтобы встать с кровати, подобрать шмотки и свалить подальше. Побыстрее. Поближе к… К тому, кого уже давно нет.

***

Готье прокрадывается в комнату, стараясь не разбудить маленькую Габриэлу. Отец уже давно смирился с тем, что сыновья у него, мягко говоря, сами решают, что можно, а что нельзя. Пытался воевать с ними, но ничего ценного так и не добился. Смирился, так сказать, с тем, что Готье приходит посреди ночи — через раз из разных мест и через раз с разным настроением. Готье выдыхает. Он не хотел, чтобы все было так. Но и по-другому позволить не может, потому что… Потому что слышит шорох в своей комнате. Открывает дверь — в нос бьет запах табака. Не включает свет даже, и так понятно, что за гость. Из темноты раздается негромкое: — Где ты был? — будничным тоном, словно все у них хорошо. Словно Готье вышел в магазин на пять минут. — К тебе такой же вопрос, — усмехается, отбивая ход. — Я был дома, — ровно отвечает Лоу, недовольно зыркнув. — Пра-а-а-авда? — тянет Готье, в деланном удивление складывая брови, — а я тебя не заметил, представляешь? Думаю, где же Скэриэл, весь дом обошел уже, а он в шкафу был! — Хитклиф от злости кидает куда-то в сторону Лоу толстовку, не попадает, — так все было? Скэр тихо смеется. Действительно, забавная ситуация. Не отвечает — знает, что лучше промолчать. Что Готье действительно зол. — Ты бы знал, как я тебя ненавижу, — негромкий голос со спины пробирает до костей. Готье уже рядом — так было всегда. Его руки лежат на плечах Скэриэла, несильно сжимая. Лоу замирает, когда Готье, откинувшись на стенку, опускается рядом с ним на подоконник. Так близко, но так далеко. Да как же блять… Почему все так? — Готи, — он старается говорить тихо, и, настолько аккуратно, что аж тошно. Но Готье переводит взгляд не на Скэриэла, но в его сторону, — Готье. Посмотри на меня. Готье не хочет. Готье страшно. Очень страшно. Потому что если глаза — зеркало души, то у Лоу, она кажется, разбилась вдребезги.

***

— Да потому что! — Готье знает, что совершает ошибку, — потому что ты, — он пальцем тыкает в фигуру Лоу, — ебанный эгоист. Тебе все! Все блять пытаются помочь, но нет! Тебе же нравится страдать, да? — Скэр смотрит немного удивлённо, немного обиженно, — признайся, нравится же? — слишком хлестко, — у нас с тобой никогда, — он подходит ближе, — никогда не будет «все хорошо». Мы отравляем друг друга, — он делает паузу, — ты. Ты отравляешь, Скэр. Это не любовь. Это зависимость, — это правда. — Готи… — Скэриэл шепчет сквозь боль. Его истерический голос прорывается так глубоко, что хочется захлебнуться — Ты любишь меня, — кивок, — так подавись своей любовью. Можешь ещё и вколоть. Может полегчает. Скэриэл замер. В наступившей оглушающей тишине он выглядел совсем разбито. Так, словно разом потерял остатки всего. Скэр слабо усмехается. У Лоу на шеи растекается невидимая нить, окольцовывая руки и душу. У него отняли все. Надели оковы, чтобы он никогда не смог умереть. Готье растворяется в ночной темноте. Становится тихо и… Вдруг резко холодно. Обдувает сквозняком, сзади что-то хлопает. Готье вмиг снова оказывается на расстоянии вытянутой руки. У Скэра даже сигарета не успела выгореть. — Прости, — истошно шепчет, пытаясь собрать разбитое вдребезги, — прости пожалуйста меня, Скэриэл. Я не… — Все нормально, — тихо отрезает Лоу. Нет. Готье тянет руку, еле заметно гладит Скэра по волосам, перебирает влажные темные пряди, стараясь запомнить это чувство. — Мне страшно, — резко, неожиданно. Бьет по слуху и сознанию, словно Готье сейчас услышал приговор в виде расстрела, — я тоже человек, Готье, — он сомневается, — мне тоже очень страшно, Готи, — тихо, надрывно, почти отчаянно. Готье не верит. Скорее не хочет. Но ничего не предпринимает, когда Лоу утыкается лбом в плечо. Молчит, когда тот ведет носом по его шее. Не отталкивает, когда Скэриэл дрожащей рукой поправляет ткань свитера на теле, чтобы потом устроиться поудобнее. Не корит себя, когда сам, закрыв глаза, прижимает Скэра к себе так сильно, словно хочет забрать его боль, его страх. Но дергается, когда на месте лица Лоу становится влажно. Все плохо. Все хуево. Все так ужасно, как не было еще никогда. Скэр не хочет, чтобы его спасали. Он то ли считает себя недостойным, то ли просто боится потерять то немногое, что у него осталось — контроль над собственной гибелью. Готье видел это в его глазах, в этих болезненных вспышках темного пламени, которые сменялись потухшим взглядом загнанного зверька. Скэр ускользал от любой помощи, строил вокруг себя стены из сарказма и равнодушия, за которыми прятал свою уязвимость. Готье не мог спасти его, нет. Но он мог держать его за руку и шептать слова утешения, пока Скэр не исчезнет окончательно. Это все, что он мог сделать. Это было единственное, что имело значение. Сигарета в руках Хитклифа уже наполовину прогорела, но он упорно держит ее — не курит, просто держит. — Готье, — хриплый голос режет слух. Скэриэл смотрит, смотрит, смотрит. Жалобно, грустно. Разбито. Будто знает, что будет дальше. Хитклиф не поворачивается, лишь дергает плечом, чтобы показать, мол, слушаю тебя. — Ты когда-нибудь думал о том, что твоя жизнь была бы лучше без меня? — голос дрожит. «Боится» - думает Готье. Хитклиф затягивается. Делает долгую, слишком долгую затяжку. И молчит. Почему он молчит? — Скэриэлу хочется взвыть. Окурок тушат, а светлая фигура поднимается на ноги, все также не глядя на Лоу. Замирает лишь в темном просвете дверей. — Каждый день, - пыльная надежда в подсознании Скэра растворяется. В доме оглушающе тихо.

***

Готье стоял у окна, его пальцы нервно барабанили по подоконнику. За спиной Скэр лежал на диване, его тело словно было вырезано из теней, слишком худое, слишком хрупкое. Сигарета дымилась в его пальцах, пепел падал на ковер, но чинить это ни у кого не было сил. — Сколько можно? — Готье обернулся, его голос был тихим, но в нем дрожала ярость. Скэр поднял на него глаза, пустые, словно выжженные. — Не знаю, — просто сказал он, и это было хуже всего. Готье шагнул к нему, его тень накрыла Скэра, но тот не отреагировал. Лишь потянулся к бутылке с водой на столе, но рука Готье схватила его за запястье. — Нет, — произнес он, и в этом слове было столько боли, что Скэр на мгновение замер. — Ты же не можешь вечно меня спасать, — прошептал он, его губы дрогнули. — А ты не можешь вечно себя убивать, — Готье наклонился, его дыхание смешалось с дыханием Скэра, но тот отвернулся. В дверь постучали. Готье дернулся, чтобы открыть, но не успел. Прежде, чем он встал, на пороге уже стоял Гедеон, а за его спиной маячил Оскар. Взгляд Хитклифа старшего скользнул от брата к Скэру, и он понял все без слов. — Можешь не говорить, — Готье бросил взгляд на брата. — Я знаю, что ты думаешь. Гедеон шагнул внутрь, его движение было медленным, осторожным, как будто он боялся спугнуть уже и так хрупкое равновесие. Оскар остался в дверях, жалобным взглядом глядя на всю развернувшуюся в очередной раз картину. — Он нуждается в помощи, — сказал он мягко. — Не говори мне, что я уже знаю, — Готье сжал кулаки, его терпение было на пределе. Скэр поднялся с дивана, его движения были неуверенными, словно он забыл, как это — двигаться. Он обошел Готье, его рука дрогнула, когда он коснулся двери. — Не уходи, — Готье схватил его за руку, его голос дрогнул. — Ты не можешь вечно меня держать, — Скэр обернулся, его глаза были пустыми, но где-то глубоко внутри еще теплилась искра. Готье почувствовал, как сердце его разрывается. — Но я попробую, — прошептал он. Гедеон наблюдал за ними, его лицо было непроницаемым, но в глазах светилось понимание. Бесчисленное количество раз они с Оскаром делали все, чтобы Скэриэл не канул в бездну. Бесконечное множество вытаскивали его из таких мест, где Гедеон бы не пожелал оказаться никому. Но Скэр смотрел на них с усталым, всепонимающим взглядом, словно видел насквозь их благие намерения, и лишь сильнее замыкался в себе. Но почему-то они все еще верили, что где-то глубоко внутри Скэра еще осталось что-то, за что стоит бороться. — Это не конец, — сказал он. Но никто не был в этом уверен. Готье не отпускал его руку. Пальцы впились в кожу, оставляя белые следы, но Скэр даже не моргнул. Его дыхание было ровным, слишком ровным, как у мертвеца, которого еще не успели похоронить. — Ты слышишь меня? — Готье притянул его ближе, так близко, что их лбы почти соприкоснулись. — Ты здесь? Скэр медленно поднял взгляд. Его глаза — два темных провала, бездны, в которых Готье терялся снова и снова. — Я всегда здесь, — прошептал он, и это прозвучало как приговор. Гедеон кашлянул, нарушая напряженную тишину. — Может, хватит? — Его голос был мягким, но в нем чувствовалась сталь. — Вы оба уже на грани. Готье резко обернулся, его ярость вспыхнула, как спичка. — Ты думаешь, я не знаю? — прошипел он. — Но если я отпущу его сейчас, он… Он не договорил. Не нужно было. Скэр вдруг рассмеялся. Тихий, хриплый звук, больше похожий на стон. — Я же не исчезну, — сказал он, и его пальцы дрогнули в руке Готье. — Просто стану тише. Готье почувствовал, как по спине пробежал холод. Он знал, что это значит. — Нет, — прошептал он, прижимая Скэра к себе. — Нет, нет, нет… Гедеон отвернулся. Он не хотел видеть, как его брат разваливается на части. А Скэр… Скэр закрыл глаза. — Попробуй удержать, — прошептал он. И мир вокруг Готье рухнул. Готье сжал его руку еще сильнее, до боли. Он чувствовал, как жизнь утекает сквозь пальцы, как гаснет пламя, которое он так отчаянно пытался поддерживать. Он помнил Скэра другим – живым, ярким, опасным. А сейчас… сейчас перед ним была лишь оболочка, тень былого величия, готовая раствориться в небытии. — Я удержу, — прохрипел Готье, его голос сорвался, — я обещаю. Он не знал, как. Он не знал, что делать. Но он не мог сдаться. Не сейчас. Не после всего, что они пережили вместе. Скэр слабо улыбнулся, почти незаметно. — Глупый, — прошептал он, — ты же знаешь, это невозможно. И в этот момент Готье почувствовал, как связь между ними начинает рваться. Тонкая нить, которая связывала их души, начала истончаться, распадаться на отдельные волокна. Он больше не чувствовал его так отчетливо, как раньше. Он больше не мог прочитать его мысли, не мог ощутить его боль. Скэр отстранялся, уходил в свою собственную тьму, откуда не было возврата.