Часть 1
6 августа 2025 г., 14:39
Толя пришёл в бар чуть загодя. Пока все ждали выступления Сергея Оненко, новосибирского оппозиционера, Толя устроился поудобнее за столиком и заказал матча латте.
В таких ситуациях Толя всегда проваливался мыслями глубоко в себя. Он смотрел на людей вокруг, словно через стекло, и вылавливал каждого из них с единственной целью. За столиком напротив две девушки сидят. Чувствует ли он себя радостнее, когда они смеются? Не особо. Он рад за них, но не более. Бариста пыталась рассчитать клиента. Тот пьяно клевал носом, заваливался на столешницу и никак не мог приложить карточку. В конце концов, девушка с раздражением взяла его за кисть и прижала её к терминалу, чтобы оплата прошла. Но Толя не чувствовал себя ни пьяным, ни раздражённым. Скорее было просто грустно. Год заканчивался в одиночестве.
Отец рассказывал, что у них это было как вспышка, которая и спустя двадцать лет продолжает ослеплять его. И что он бы ни на что не променял свою Оленьку. А Толя не чувствовал никаких вспышек, как бы ни старался.
Вскоре бар наполнился людьми под завязку. Бариста протолкнулась через толпу студентов и принесла кофе, и Толя сразу же отправил ей чаевые. Наверняка это был не первый пьяница за сегодня, пусть девушка порадуется, возьмет себе эклер. Тем более, Рождество уже завтра.
На сцену взошел Оненко, и его встретил радостный гомон. Новосибирский Академгородок всегда был известен оппозиционными настроениями, и Оненко здесь любили, хотя и всегда были готовы спорить с ним до упаду. Политик подводил итоги года, рассказывал про митинги, выборы, планы на следующий год. Толя временами терял нить разговора, снова и снова выискивая среди лиц в толпе то самое, которое откликнется. Он так привык отслеживать тончайшие колебания своей души и сравнивать их с окружающими, что это происходило почти автоматически. И сегодня у Толи было хорошее предчувствие: казалось, что его настроение полностью резонирует с толпой. Хотя, может, его половинка просто спит и видит десятый сон.
Когда официальная часть закончилась, студенты, опьяненные пивом и разгорячённые дискуссией, гудели. Оненко отвечал на вопросы из зала, а Толя наконец смог уличить минуту и выловил из толпы своего друга Колю. Толя вручил ему открытку, свою гордость.
— Приходи ко мне на Новый год. Будут все наши.
Толе давно хотелось сделать крутую замороченную тусовку на Новый год, и обязательно с бумажными приглашениями. Ещё в начале декабря он заказал на Озоне кучу новогодней всячины, а на днях, вместо того, чтобы готовиться к зачёту по философии, Толя шесть часов провозился с картоном, лентами, фетром и сделал приглашения. Они предназначались друзьям Толи с филфака. На оборотной стороне открытки был адрес и четверостишие собственного сочинения, посвященное каждому из друзей.
Коля повертел открытку в руках, прочитал стих и, едва сдерживая смех, сообщил:
— Анатолий, твоей будущей женщине придется серьёзно конкурировать с тобой.
Толя манерно закатил глаза, а следом засмеялся. У него не было сомнений: когда он встретит свою родственную душу, увлечение скрапбукингом или любовь к поэзии Серебряного века будет лишь дополнять их союз. Его пара не нашлась в этом году, хотя порой Толя чувствовал её. Порой он не мог уснуть, потому что тревога из любого пустяка создавала проблему, а на утро Толя едва помнил, из-за чего он переживал. Или наоборот, его охватывало приятное возбуждение и волнение перед обычной парой или походом за продуктами. В такие моменты он пытался представить: чем же занимается его пара? Может, она получила радостную весть и сейчас танцует от удовольствия? Или наоборот стервозно подшутила над кем-то и теперь хихикает за углом? Кем бы ни была его родственная душа, Толя будет любить её такой, какая она есть, без сомнений и сожалений.
Он старался любить ее и сейчас. Когда у него было время, он непременно старался настроиться на позитивный лад, чтобы его половине было приятнее. А в моменты тревоги он старался глубоко дышать и думать только о том, что все будет хорошо, мечтая, что это непременно поможет.
Коля и Толя отправились в гущу событий. За стойкой сидели двое и, перекрикивая колонку, висящую почти прямо над ними, спорили. Их тесным кольцом окружили студенты, то и дело встревая в дискуссию.
— А что ты называешь личностью, если уж мы об этом говорим? Давай определимся, чьи права ты собрался защищать?!
— Личность — это каждый из нас, это индивидуальность, которую не отражает коллектив целиком. Коллектив обезличивает каждого, но мы уже дошли до той стадии развития общества, когда ценность индивидуальности выросла.
Второй спорщик показательно расхохотался хриплым басом:
— Это в капиталистической-то формации ценность индивидуальности? Для чего она тут? Только чтобы занять умы таких, как ты, да продать брендовые шмотки подороже.
Студенты вокруг загалдели. Толя попытался разглядеть спорщиков, но тусклый свет полуподвального бара и дым кальяна мешал этому. Толя лишь понял, что один из спорщиков — белобрысый и короткостриженый, а второй наоборот — косматый и тёмноволосый.
— Ой, ты в коммуняки заделался? Напомнить, что было с индивидуальностью в Советском Союзе?
Второй взревел, тряхнул космами и стал напоминать чёрта, только вышедшего из Преисподней:
— Опять совок — плохой?! Да как же вы надоели! — он хотел сказать что-то ещё, но оппонент перебил его.
— Вадим, давай к настоящему поближе.
Толя с азартом наблюдал за продолжающейся дискуссией. Ему не была близка позиция яростного коммуниста, ни по форме, ни по содержанию, но всё равно стало обидно: укололи в больное место, а потом сразу свернули тему, не дав защититься.
Спор продолжался. Студенты перебивали друг друга, галдели и смеялись то над защитником либеральных идей, то над коммунистом. Обсудили последние реформы, новости и оппозицию. Вновь высказался Вадим:
— Вот эта вот идеалистическая иррациональная картина мира меня просто добивает. Не зря Маркс говорил: «религия — опиум для народа». И здесь не столь важна религия, но вот эта вера в идеальные материи, существование оторванных от экономики ценностей — всего того, что невозможно доказать… — парень с горечью хлопнул себя по коленям и допил пиво из бокала.
Толе вновь стало обидно, но уже за себя. Вера в существование неких универсальных научных доказательств раздражала, и он не мог не вступить в разговор:
— Есть вещи, которые мы пока не можем доказать и объяснить, но они существуют. Когда-то и химия была необъяснима, но работала же, и пользу приносила.
Вадим обернулся и выцепил среди толпы Толю. Их взгляды встретились — Толя стоял почти за спиной Вадима. Он оказался довольно молод, что плохо совпадало с его хриплым голосом. Да и сейчас, когда он молчал, выглядел мало похожим на дьявольское отродье, только в тёмных глазах горел азарт. Вадим начал вкрадчиво, словно хищник, замирающий перед прыжком:
— Например, что такое сейчас необъяснимо? — его слова были тихими, так что Толя едва услышал их из-за гомона вокруг.
Повинуясь неясному азарту, Толе захотелось поиграть с этим хищником:
— Например, соулмейты. Родственные души.
Вадим снова громко и раскатисто засмеялся, но в этот раз вышло излишне театрально:
— Родственные души?! Может, ты ещё астрологию вспомнишь?
Толя смутился, но продолжил:
— Что с того? Соулмейты существуют, я точно знаю. И от твоего дурацкого наигранного смеха это никак…
Вадим оборвал его, внезапно став серьёзным:
— Это ad hominem, какая разница, как я смеюсь. У тебя хоть какие-то доказательства есть твоей замечательной теории?
Толпа снова загудела. Кто-то начал иронизировать над его наивностью, но другие одобрили позицию Толи. Окрылённый поддержкой толпы, он ответил:
— Современные исследования говорят, что теория соулмейтов связана с квантовой физикой, но пока её сложно объяснить, вот и всё. Со временем всё появится.
Вадим махнул рукой:
— Если бы вся эта чушь реально существовала, у нас на руках уже давно была бы целая гора исследований. Причём здесь квантовая физика, если можно проверить просто на аппаратах, как там и чём связаны эти твои соулмейты.
— А ты только исследованиям веришь? — парировал Толя. — Даже докмед имеет ограничения и проблемы, что говорит о новых теориях. Надо смотреть шире и верить хотя бы иногда своим глазам.
— Вот смотришь ты своими глазами. И что же ты ими такое увидишь?
Толя смутился. Ему не хотелось обсуждать своих родителей в такой обстановке, но это был самый идеальный пример. С детства его восхищало, как можно было идти со школы с папой, и тот уверенно сообщал: «Мама в магазин пошла, не успевает ужин приготовить. Пойдем встретим её». Они шли к магазину, и там действительно была мама. Это было настоящим чудом: ведь папа не видел маму, не писал и не звонил ей. Он чувствовал. И Толя точно знал: он хочет так же в своей семье. И на меньшее не согласен.
— Личный опыт людей.
— Допустим. Но как мы твой супер правильный личный опыт перенесём на других?
Вадим встал и опёрся на спинку стула, желая быть на уровне с Толей, но в итоге слегка нависал над ним. Пытливыми тёмными глазами он всматривался в парня, желая загнать его в угол. В первую очередь словесно, хотя у Толи под таким пронзительным взглядом появлялось и правда желание отступить куда-нибудь назад. Но он разгорячился и был готов спорить до конца, что бывало с ним редко. Одно дело — спорить с тем, кто готов тебя услышать, но совсем другое — доказывать барану, что он баран. А Вадим сейчас очень напоминал это самое животное: волосатый и упрямый.
— А с чего я должен что-то переносить? Доказывать? Есть вещи, которые ты либо чувствуешь, либо нет, и если тебе это не дано — это уже не ко мне разговор. Вот стихи, например. Тоже не все понимают красоты — но это же вопрос не к стихам и не к поэтам, а к тем… — он задумался о том, как бы красиво намекнуть на Вадима, снова не нарвавшись на обвинение в оскорблении. Хорошего варианта быстро не нашлось, и пауза затянулась. — Короче, к тем, кто недостаточно понимает это всё.
Вадим остановился, пытаясь подобрать слова. Он выглядел сбитым с толку, но Толя все равно ощущал тревогу, пока смотрел на оппонента.
— Ты понимаешь, что это нерационально?
— А должно быть? Чувственное восприятие никто не отменял, и рациональным его подменять не обязательно. Они прекрасно дополняют друг друга.
Вадим усмехнулся, но смех отличался от прошлых разов. Из холодного и надменного он превратился в дружеский и даже тёплый, хотя Толе и сложно было сначала в это поверить, и он ждал подвоха.
— Тезис — антитезис — синтез, да? — Вадим тапнул по смартфону и посмотрел на время. — Ооо… За полночь уже. Спасибо за дискуссию, но мне пора — скоро общага закроется. Спасибо за приятную беседу, — Вадим протянул Толе руку.
Толе стало очень приятно от такого жеста. Он пожал руку.
— И тебе спасибо. Я — Анатолий. Рад познакомиться.
— Вадим. Может, ещё встретимся.
Отпустив руку, Вадим обернулся к бармену и попросил счёт. А Толя словно выпал из продолжавшейся беседы. Это было странно. Обычно он чувствовал себя намного спокойнее, и даже дискуссии вёл расслабленно и непринужденно. А здесь — словно бес вселился. Или?.. В задумчивости Толя стал накручивать на палец свои светлые кудри. Он оглядел присутствующих, прислушиваясь к себе. Так много задорных, страстно спорящих молодых людей… В основном парней, но всё же. Толя всю жизнь жаждал найти свою пару, и сейчас, кажется, она так близко, но… Ничего не происходило. Он смотрел на окружающий мир словно со стороны и не чувствовал никакой связи с шумящими вокруг студентами.
— Если захочешь, — Вадим обратился к Толе, и тот вернулся от мыслей в реальный мир. — Завтра будем читать и обсуждать «Нищету философии» Маркса на квартире у моего одногруппника. Про соулмейтов там, вроде, не написано, а вот про рациональность — много интересного. Дать ссылку на чат?
Толя смотрел на Вадима, как зачарованный, и в голове у него закралось сомнение, но вместе с ним и план. Он кивнул и незамедлительно достал телефон:
— Да, давай. Может, не завтра, но мне было бы интересно послушать, что там у коммуняк, — увидев негодование в глазах Вадима, он поспешил поправиться. — Шутка. Правда любопытно вас послушать. Как вас найти?
Вадим дал ему ссылку на телеграм-канал (наконец-то стало понятно, зачем во время цифрового сопротивления Толя поставил себе Телеграмм, так ни разу им не воспользовавшись), он добавился и сказал, что, если всё получится, придёт.
— Буду рад видеть тебя. Кто знает, может, среди нас новый Гегель живёт, — Вадим подмигнул ему, на том и попрощались.
***
Ночью Толя долго ворочался. Маниакально он пытался вспомнить каждого, кто был на встрече, и соотнести своё настроение с другими. Хотя это и напоминало подсчёт баранов, но ко сну никак не приближало. Может, Толя чувствовал что-то особенное при разговоре с Колей? Нет, все было обыдённо. И тот парень, что защищал индивидуализм, тоже не отзывался особенным теплом или эмпатией. Вадим? Это вводило в ступор. Сложно анализировать свои эмоции в споре. Ещё и пытаться понять, что в этот момент чувствует собеседник. Толя пытался вспомнить весь их разговор, прокрутить его ещё раз, но детали вылетали из головы, а эмоции не удавалось привязать к конкретным моментам. «Он сначала сказал про Гегеля, и мне стало приятно, или сначала мне стало приятно, а потом он сказал про Гегеля?.. Сначала я начал заводиться, а потом он, или сначала он, потом я?..» — Мысли путались и не собирались в логичную цепочку, которая бы прояснила хоть что-то. В голове шумело и гудело после громкого бара. «Придется завтра идти к марксистам, иначе покоя мне не будет. Проверить теорию, чтобы уже успокоиться, — решил он. — В конце концов, пойму, что мой соулмейт просто утомился и уснул, и наконец успокоюсь». Утром Толя благополучно проспал пары и решил сразу собираться на кружок к марксистам. Он слабо представлял, кто будет на этой тусовке, но марксисты ассоциировались у него с рабочим классом и бедностью, поэтому он постарался одеться соответствующе, без пафоса. Поверх рубашки Толя накинул любимый новогодний свитер с узором из звёзд. Он немного выцвел, и Толя, скрепя сердцем, носил его только дома. Подходящая одежда, чтобы не прослыть мажором. В последний момент Толя открыл в интернете том «Нищеты философии» Маркса и пробежался глазами, но философские измышления коммуниста из 19-го века не очень привлекли его. «Всегда легче свалить всё на общество, людей и историю, чем признать свои неудачи,» — подумалось Толе. По пути Толя зашёл в свой любимый Порт-Брю, взял лавандовый раф с маршмеллоу, а после нырнул в дворы и стал искать нужный дом. На картах всё казалось донельзя просто, но одинаковые жёлто-рыжие хрущёвки торчали тут и там, и Толя никак не мог сориентироваться, какая именно нужна ему. Ещё и постоянно возникали мысли о родственных душах, о его душе и той, что связана с ней. Вскоре Толю окликнули сзади: — Ты всё-таки решил заглянуть? Это был Вадим. Теперь, днём, он не выглядел столь похожим на чёрта. Даже наоборот, производил впечатление вполне интеллигентного парня: аккуратно одетый, в очках, с раритетным кожаным портфелем в одной руке и шоппером в другой. Насколько же различалось первое представление, когда в баре Толя видел разъярённого и пьяного парня, и сейчас, когда перед ним был просто обычный студент. С Вадимом пришло ещё несколько человек. Вадим представил Толю своим друзьям, но тот не слушал его и так и не запомнил имена своих новых знакомых, да и на внешность тоже — он прислушивался к своим ощущениям. Вместе они зашли в нужный подъезд, поднялись на пятый этаж, громко топая и скидывая снег с оледеневших сапог, и пришли в квартиру. Лидер кружка и хозяин дома по фамилии Троев встретил их у порога и пригласил всех на кухню, пока он сам заканчивал дела в комнате. Впятером гости набились в маленькую кухоньку типовой однушки-хрущёвки. Вопреки представлениям Толи, кухня была по-современному уютной и приятной: кухонный гарнитур из Икеи, множество продуманных мелочей, вроде крючка для полотенца или подставки для вилок и ложек. Впрочем, и хозяин, Троев, выглядел приятно: в очках, с бритыми висками и аккуратным пучком тёмных длинных волос сзади. На кухне Толя стратегически занял место у батареи — хотелось согреться. Вадим открыл рюкзак, и отдал каждому из приятелей по шаурме, одну взял сам. Затем он посмотрел на замёрзшего и задумчивого Толю, который допивал остывший раф, жался к батарее и смотрел в окно, ожидая начала мероприятия. Его самого мало волновало происходящее, и он просто ждал, но на фоне жадно поедающих шаурму друзей, Толя выглядел совсем уж не от мира сего, даже жалко, и Вадиму хотелось как-то его привести к общему знаменателю своей компании, раз уж он сам его пригласил. Он протянул свою шаурму и спросил: — Гхм, Анатолий, будешь половину? Я не особо голоден. — А? Да, можно, спасибо. Я тебе потом переведу за неё. Вадим кивнул, растолкал друзей и стал копаться в ящиках кухонного гарнитура. Наконец он вытащил большой тесак с деревянной ручкой и рубанул им шаурму пополам. Одну часть протянул Толе, вторую начал поедать сам. Толя с удовольствием откусил и почувствовал, как внутри растекается тепло. Его так увлекли мысли, что он совсем не думал о еде, даже когда кухня наполнилась приятным ароматом. Вскоре Троев пригласил всех в комнату. Здесь стоял большой компьютерный стол, зелёный диван — очевидно, тоже из Икеи, а на деревянном подоконнике стояла парочка больших, но уродливых фикусов. Толя снова пошёл к батарее, чтобы сесть там, и от скуки взялся за листик. — Ficus elastica, каучуконосный, — сказал подошедший Вадим. — Троев, его пересадить давно надо, да и второй тоже. Они тут подыхают у тебя. И земля сухая, где лейка? Троев махнул рукой: — Потом как-нибудь хозяйка пересадит. Я же не виноват, что она их здесь оставила, мне только поливать велено. — Ладно, я к тебе после Нового года зайду, вместе пересадим. — Хорошо-хорошо, только попозже. Вадим полил цветы, и все наконец уселись. Толя снова устроился у батареи, под фикусами. Вадим тоже сел на полу, но поодаль от него. Довольно долго шел разговор, никак не касавшийся ни философии, ни коммунизма. Обсуждали преподавателей, лекции, девушек, совершенно Толе незнакомых. Ему рассказали пару анекдотов про учёбу на философском, он рассказал про учебу на филологическом, но происходящее медленно разочаровывало его. Зачем он продирался через этого Маркса, если в итоге они обсуждают предстоящие экзамены? Наконец, Вадим заметил, что Толя заскучал, и вернул разговор в изначальное русло. Студенты открыли книги, и началось обсуждение. У Вадима и Троева были бумажные экземпляры, остальные читали кто с телефона, кто с ноутбука. Дискуссия шла довольно живо, и даже Толя, довольно далекий от философии, умудрялся вставлять свои пять копеек. Это было уже гораздо интереснее, и Толя даже начал забывать про свою главную цель, но постоянно возвращал внимание на состояние своё и Вадима. Впрочем, особо успехов не было: его увлекала дискуссия, и он не мог прочувствовать, есть ли зависимость между настроением Вадима и его собственным. Вскоре наступил удачный момент. Троев и Вадим сцепились в споре: насколько отличается положение современного работника от рабочих 19-го века? Они быстро пришли к тому, что от этого вопроса зависит трактовка Маркса для современности. Троев, вероятно, был сторонником концепции Валлерстайна или около того, в отличие от классического марксизма, который представлял Вадим. Толя задумался о том, кем бы он был в 19 веке. Его привлекала карьера литературного критика или издателя, вроде Белинского или Герцена. Он мог бы издавать свой журнал, принимать званые вечера, писать стихи и выпускать сборники. Читать книги, выпускать отзывы и обязательно обсуждать их с писателями. Встретить кого-то одарённого, написать свой отзыв и показать публике величие его таланта, чтобы тот навсегда остался в веках. А он, Анатолий Облаков, будет как бы рядом стоять с этими прекрасными авторами. В один момент стало очень обидно, что такая прекрасная судьба его миновала, даже захотелось ругаться, злиться и орать. Он посмотрел на Вадима, и сквозь пелену дум до него дошла реплика из спора: — В Российской империи, насколько я помню, процентов 80 было крестьян. Те самые, которые кабалу тянули, чересполосицу для сударя пахали! — Вадим негодовал и заводился. И Толю осенило. Он почувствовал небывалую радость и удовольствие. За своими размышлениями он совсем потерял нить спора, но эмоции Вадима вновь вернули его сюда, заставили его чувствовать то, что чувствует другой, несмотря ни на какие мысли! Это ли не та самая вспышка, тот самый удивительный момент понимания? Больше ничего не имело смысла, ведь он нашёл. Хотелось кричать, кинуться на Вадима, расцеловать его в обе щёки и всё-всё рассказать, ведь он не может не понять его, они теперь родственные души! Точнее, они всегда ими были, и иначе ведь и быть не могло! Толе стоило больших усилий сдержать себя, он даже смог не улыбнуться при таких радостных мыслей. Вместо этого он поднялся, а затем развернулся и открыл окно. Думы пьянили его, и в комнате, казалось, что совсем не хватает воздуха. Троев отвлёкся на Толю и крикнул: — Курить только у подъезда! Толя удовлетворительно промычал, но его теперь так мало волновало происходящее в комнате. На промёрзшем окне вырисовывался узор. Тончайшие ледяные линии закручивались в спираль, которая плавно переходила в следующую. Идеальный узор, без стыков, без неровностей, такой, каким он должен быть. Казалось, никогда ещё Толя не встречал ничего красивее, чем это промёрзшее деревянное окно. А ведь эту красоту наблюдал и он, и тысячи людей в течение долгих лет, которые смотрели на замёрзшие стекла в метель. Вьюга кружила снежинкни, хаотично взвивавшиеся и падающие вниз. Такие случайные, но между тем движущиеся в одном ритме, словно в танце, где каждая снежинка точно знала свою партию. Сквозь пелену Толя услышал слова Вадима: — Товарищи, право, отбросив споры — я так рад, что мы с вами встретились. Никогда бы я не подумал, что встречу здесь такие горячие сердца и таких классных людей, что уже не захочется уезжать отсюда даже на Новый год. Правда, я давно не наслаждался дискуссией настолько, как сейчас. Да. Всё так, как и должно быть. Как в идеальном танце. Остаток вечера прошёл в том же духе. Продолжились жаркие споры о марксизме, капитализме, оппозиции и прочем. Толя следил за ними, но уже не так активно. Его гораздо больше интересовало то, что происходило внутри, и теперь он словно чувствовал каждую струнку души своей пары. Хотелось смеяться и злиться вместе, поддерживать его в спорах, даже если Вадим был совершенно неправ, и просто быть рядом и в контакте. Внутри было очень тепло и приятно. Под конец и вовсе стало сложно следить за линией беседы и немного хотелось спать, но Толя не смел уйти, не зная, как теперь подступиться к Вадику — когда он так остро чувствовал другую душу, официоза в имени совсем не хотелось.***
Наконец всё закончилось. Двое остались ночевать у Троева, один взял такси до дома, а Вадик с Толей отправились по домам пешком. Вообще-то Толя бы тоже предпочёл взять такси, но не хотелось лишать себя шанса остаться наедине со своей новообретённой родственной душой, поэтому он вызвался проводить Вадика до кампуса, хотя самому идти было совсем в другую сторону. Пока они собирались, Толя по десятому кругу обдумывал, что сказать и как быть. Он много раз прокручивал эту сцену у себя в голове ещё с самого детства, но что делать теперь, когда все вот-вот случится? Но всё же Толе не терпелось признаться. Вскоре они остались вдвоём на заснеженной улице. Широкий проспект замело пушистым лёгким снегом, и им приходилось самим протаптывать себе тропинку к кампусу с общагами. Это было несложно и даже приятно. Ветра уже почти не было, белые хлопья снега плавно летели вниз, а снег приятно похрустывал под ногами. Вечерняя вьюга кончилась, и природа была безмятежна. — Помнишь, мы говорили про соулмейтов? — Толя был полон решимости. Вадим не может не понять его. А это точно была его родственная душа, Толя после этого вечера не сомневался. Вадим утвердительно кивнул: — Так и что? Толе внезапно стало стыдно и неловко, и он замолчал. Вадим же не верит в это все, вдруг он не поймет. Ещё и парень к тому же — Толе это странным не казалось, но опять же, они ведь разные. Вадим молчал и слегка покраснел то ли от неловкости, то ли от холода. Но отступать было некуда, и Толя на одном дыхании выдал: — Ты совершенно точно мой соулмейт. Представляешь? Вновь повисло молчание, Толя пытался всмотреться в его глаза, понять, что творится у него на душе, но Вадим отвел взгляд и словно невзначай стал смотреть впереди себя, словно подбирая дорогу. — Для тебя наверное звучит странно, — продолжил Толя, лишь бы заполнить чем-то эту паузу. — но я уверен на все сто, что это так. Я такое уже видел и я знаю, как это. Теперь Толя подумал, не решит ли Вадик ему двинуть в лицо за такие слова. Его молчание отзывалось тревогой и смятением. Тем более, они идут по заснеженному проспекту, и вокруг ни души — удобное место, чтобы ударить и уйти незамеченным. Но Толя, прислушиваясь к себе, не чувствовал злости, агрессии — и надеялся, что Вадик разделяет это настроение. Наконец он ответил, все ещё глядя себе под ноги: — Это самый странный подкат, который я слышал. Слушай, я против геев ничего не имею, можно сказать, косвенно к вам отношусь, но это правда странно. Ты ведь меня знаешь чуть больше суток, откуда такая уверенность? Я не могу представить, чтобы я вот сегодня встретил человека — а завтра уже готов хоть в постель, хоть на край света, родственная душа типа. Толя покраснел и сжал кулаки. Все его планы теперь казались такими наивными и нелепыми. Как он мог только подумать, что Вадим поймёт его, он же рационалист до мозга костей, что ему до тонких материй. Но они только начали. И пусть начало неидеальное, но Толя никогда не сможет простить себе, если сейчас отступит. Поэтому он через силу улыбнулся, но улыбка вышла кривой и несимметричной, благо, Вадим не видел этого. Уязвленно он пробубнил: — Никто тебя в постель и не зовет. Да и кампус на край света мало похож. Просто… Понимаешь, я вот это чувствую. Я полвечера буквально чувствовал все то, что ты ощущаешь. Каждое колебание. И у меня просто не осталось сомнений… — Зеркальные нейроны, — перебил его Вадим. — Знаешь, как работают зеркальные нейроны? — Толя отрицательно покачал головой, и Вадим начал объяснять. — у людей в мозгу есть такие нейроны, которые активируются, когда ты смотришь, как другой человек что-то делает. То есть делает другой — а мозг работает, как будто это ты делаешь. Я вот не уверен, но они должно быть работают и с эмоциями. Ты просто смотрел на меня, и потому сам чувствовал то же. Вот и всё. Толе стало спокойнее. Пусть его отшили, но всё же Вадим никуда не убежал, не тронул его и не разозлился. Толе надо всего лишь подтолкнуть свою пару к правильным выводам. — Да, это наверняка работают зеркальные нейроны, — неожиданно для Вадима согласился Толя. — Спасибо, я обязательно почитаю о них. Должно быть, они будут играть важную роль в научной теории о соулмейтах. Крохотная надежда Вадима на то, что Толя образумился и бросит эту странную затею, рухнула, не успев и зародиться. Впрочем, у Вадима проснулся чисто исследовательский интерес, какой бывает, когда встречается интересное философское учение или любопытная теория, которая, быть может, и не верна, но заключает в себе уникальную логику интерпретации происходящего. — Может, всё-таки, псевдонаучной? Допустим, что соулмейты существуют. Просто на секунду представим, что это так, не то, чтобы я верил в твои слова хоть на секунду. Я могу понять, зачем нужны разнополые соулмейты: любовь, удобно выращивать детей, вести хозяйство — удобная с точки зрения эволюции вещь. Но зачем делать соулмейтов одного пола? Это как минимум нелогично. — Но ты же не отрицаешь существование тех же геев, а это с точки зрения эволюции ещё менее логично: получается, ты создаешь людей, которые будут хотеть заниматься сексом, но только так, чтобы это даже в теории не привело к рождению детей. А мужчины-соулмейты могут быть очень даже применимы. Представь, на войне у тебя есть напарник, который точно знает, когда тебе нужно помочь. — А потом твой напарник погибает, и ты всю жизнь страдаешь и живешь одиноко. Так себе преимущество. — Ну можно и не на войне такого напарника иметь, это везде полезно, — с легким раздражением ответил Толя, но тут же постарался успокоиться: за последние два вечера ему надоело слушать крики, а хотелось вести вот такую же спокойную дискуссию. Поэтому он понизил тон и продолжил. — Я, если честно, не уверен, что у всех есть соулмейты, но люди образуют пары и без этого. Я думаю, что если у тебя что-то не так с родственной душой, ты вполне можешь прожить жизнь просто с любимым человеком. С этими словами они остановились. Перед ними стояла дверь общежития №3. На пороге виднелись натоптанные следы — студенты выходили курить, — но сейчас никого не было. Толя продолжил: — Но я так не хочу. Я видел, что значит — жить с соулмейтом, и это… Совсем другое. Даже объяснить сложно. Как вспышка. Вадим нервно мотнул головой в сторону двери, затем посмотрел на старые механические часы на запястье. Толя попытался понять, что тот чувствует, но в душе было только смятение, и Толя не мог понять, кому оно принадлежит. Наконец Вадим сказал: — 11 часов. Ещё два часа, пока двери не закроются. Ладно, давай я тебя провожу до куда-нибудь. Расскажешь про свою теорию. Я не верю, конечно, но у тебя какой-то таинственный пример есть. Интересно. Толя улыбнулся и слегка покраснел от удовольствия. Ему стало одновременно и холодно, и очень-очень тепло. — Так что ты хочешь узнать? — Как по-твоему вообще это работает? Я с астрологией, к сожалению, неплохо знаком — сестра увлекается, а вот о соулмейтах только поверхностно слышал. — Соулмейты мало похожи на астрологию, — снова с раздражением начал Толя, — не понимаю, зачем ты постоянно упоминаешь её. — Извини меня, Анатолий, но ты пришёл ко мне и внезапно сообщаешь, мол, я твоя родственная душа. Для меня твоё это ощущение и чувство — то же гадание на кофейной гуще или Рак в Тельце. Толя сделал глубокий вдох и выдох, стараясь не распаляться. — Понимаешь, это вообще про другое. Я бы хотел, чтобы это стало научным знанием, но оно настолько из другого теста, что я даже не уверен, что когда-то это станет возможно. Толя посмотрел на Вадима и понял, что совсем его не убедил: тот скептически смотрел на него и ждал продолжения. Толя махнул рукой и решил хотя бы объяснить, в чём смысл теории. — Ближе к делу. У человека есть некая связь с каким-то другим человеком. И пока они не знакомы, эта связь выражается в том, что ты иногда ощущаешь, что твое настроение меняется просто случайным образом. На самом деле это потому, что твой соулмейт в этот момент чувствует ту же эмоцию, и она передаётся тебе. — Боюсь представить, как это можно проверить. Эмоции людей и так довольно внезапная вещь, тем более, что она связана с гормональной системой… Мой сосед — медик, и там просто черт ногу сломит, он так страдал перед экзаменом по эндокринологии. А тут ещё и отследить совместные изменения у случайных родственных душ, которые даже не знакомы. — Согласен, это сложно. Но потом всё становится иначе. Когда пара сходится, то какое-то время они буквально живут друг другом. То есть у них буквально одно настроение на двоих. Они вместе радуются, вместе горюют и смеются. — Звучит жутко. Я бы не хотел, чтобы со мной такое случилось. Но я хочу вернуться назад. Ты хочешь сказать, что, если бы все это было правдой, то я должен тоже ощущать, что ты чувствуешь, так? — Толя кивнул. — Но у нас есть проблема. Я ничего не чувствую. Толя задумался на секунду, но идея озарила его. Он остановился и расстегнул молнию на куртке. Вадим воскликнул: — Я, кажется, знаю, кто в академовском лесу эксгибиционизмом занимается. Ты что делаешь? — А ты скоро почувствуешь. Вот увидишь, сейчас станет холоднее. И мне, и тебе. — Ты дурак, что ли?! Мы в Сибири, минус двадцать. Простудишься, я крайним быть не хочу. — Вадим попытался запахнуть его куртку, но Толя отшагнул назад: — Я из Красноярска, у нас ещё холоднее. Закаленный, можно сказать. — Ну то-то, мозги отморозились давно ещё. Толя закатил глаза и пошел вперёд. Вадим вздохнул, глядя на парня, как на малое дитя, но все же догнал его, и они снова пошли рядом. Стало правда холоднее, и Толя поёжился, но постарался сделать это так, чтобы Вадим не заметил — хотел, чтобы тот почувствовал сам и первым. Некоторое время они шли молча, и Вадим задал вопрос: — И всё же чем это будет отличаться от астрологии? Тоже много чего не проверить. — Наверное, можно сказать, что у соулмейтов не то, что бы есть, что взять. Здесь нет ни предсказаний будущего или настоящего, ни возможности как-то заработать на этом всём… Соулмейты… Может, я не прав, но это те самые, которым рай и в шалаше. — Понятно. Сложно навязать культ потребления тем, у кого закрыта самая главная потребность. — Можно сказать и так, тебе с экономической точки зрения виднее. Но я не сказал главного. После того, как у родственных душ происходит такое совмещение, когда они чувствуют все-все, наступает следующий этап. На нем люди продолжают тонко чувствовать состояние друг друга, но при этом они начинают чётко отделять, где их собственное, а где — нет. Ну и могут как бы присоединиться к чувствам соулмейта, а могут — чувствовать по-своему. — Так бывает и просто у крепких пар. Это же нормально: ты можешь и поддержать человека в его горе, посочувствовать или порадоваться вместе с ним, а можешь и не вникать в чужие проблемы. Что здесь такого особенного? — А ты представь, что ты можешь все это чувствовать, даже не видя человека. Вот ты сидишь на паре, и точно знаешь — твоя родственная душа сейчас волнуется о чем-то. Или даже ты знаешь точно — она так волнуется, когда на автобус опаздывает. Просто представь это. — Ну это уже фантастика. Прости, но я буду Станиславским: «Не верю!». Толя устало покосился на него. Этот постоянный скепсис надоел, Толя устал и хотел спать. Но в запасе было еще одно орудие. Парень хитро покосился на Вадима и спросил: — Кстати, про «не верю». Холодно ль тебе, девица, холодно ль тебе, красная? Вадим прищурился и ответил в том же тоне: — Уважаемый Дед Мороз — красный нос! Мы уже час шарахаемся по метели, конечно же, мне холодно. Но я надеюсь вас, дедушка, довести до лубянки ледяной и со спокойной совестью отправиться домой. — Где ждет тебя Баб Яга — коменда и печь двухэтажная? — В точку, — они засмеялись, и Толя застегнул куртку. Вообще его расстроило, что Вадик так отреагировал, но всё же с ним было так приятно болтать. Пусть он зануда и скептик, но искренне пытается разобраться даже в том, над чем недавно смеялся. «Может, он просто не в контакте со своими чувствами, — подумал Толя. — В конце концов, это только я, наверное, без конца пытаюсь выловить свои эмоции, обычные люди как-то попроще живут.» — Мы уже скоро, за угол повернём и там дом будет. Может, на чай зайдёшь? Погреешься хоть. — С радостью, да я не успею до общаги вернуться тогда. И все же, пока идём, что за таинственный пример у тебя? «Была ни была», — подумал Толя, и рассказал про родителей. Как познакомились, и как встречали друг друга у магазина. Как папа не мог маме сделать сюрприз, потому что та всегда угадывала. Как мама успокаивала отца, когда тот злился. Они остановились у подъезда, а Толя всё рассказывал и рассказывал. Наконец он замолчал. Вадим тоже. Спустя небольшую паузу он всё же сказал: — Знаешь, я не думаю, что ты врёшь, но всё это как-то… Сказочно. Наверняка есть другое объяснение. А многое мы и проверить не можем. — Может. Но теория соулмейтов пока хорошо объясняет происходящее. Лучше я не находил. В любом случае, если ты ничего не чувствуешь, может, я ошибся. Извини, что так резко на тебя все вывалил, — Вадим махнул рукой. — В любом случае, мне было интересно поговорить с тобой, даже если ты не моя родственная душа. — Взаимно. Хорошо поболтали. Толя достал из кармана слегка помятую открытку. — Вот, держи. Я слышал, ты остаешься в Новосибирске на Новый год. Буду рад, если теперь ты посетишь мою компанию. — Может быть, — Вадим улыбнулся и стал разглядывать открытку, — ты сам делал? — Да. Стих тоже мой, — с гордостью ответил Толя. Вадим перевернул открытку и прочитал стихотворение. — Спасибо. Красивое. На прощание Толя сказал ему: — Но я всё же хотел тебя попросить. Попробуй внимательнее прислушаться к себе. Как эксперимент. На том и разошлись.***
Только зайдя в квартиру, Толя почувствовал, как его охватывает сильный жар. Он едва стащил с себя куртку, сапоги и зашел на кухню. Яркий верхний свет бил в глаза, Толя нащупал вилку от гирлянды, включил её и с удовлетворением выключил основное освещение. Он сел на стул, развалившись, налил стакан тёплой воды и отпил. На столе в стакане стояло семечко от авокадо, истыканое зубочистками. Толя не терял надежды прорастить его, и вылил в него остаток воды из стакана. Перед глазами вновь всплыли уродливые фикусы из квартиры Троева. «Надо позвать Вадима. Уверен, у него хорошо получится с авокадо поладить. И можно поискать что-нибудь несчастное на Авито. Пусть Вадим поможет пересадить, заодно поговорим.» По правде сказать, он уже и не знал, что думать про всю эту тему с соулмейтами. Вадим ведь прав, и про зеркальные нейроны, и про то, что все хорошие пары по сути такие, эмпатичные. От мыслей голова окончательно отяжелела. Толя встал, в глазах потемнело, и он опустился на четыре конечности и переполз на кровать, мечтая поскорее уснуть. Сон не шёл. Голова гудела, было одновременно слишком холодно, чтобы высунуться из одеяла, и слишком жарко, чтобы лежать под ним. Собрав силы в кулак, Толя встал, затем снова перешёл на четвереньки, и дополз до аптечки. Активированный уголь, леденцы от кашля, смекта… И пустая упаковка парацетамола. Толя несколько раз перерыл ящик с лекарствами, но таблетки кончились. Обессилев, он лег тут же, на кухне рядом с тумбочкой. Толя лежал так минут 10, пока наконец не собрался с силами и снова не пополз к кровати. В смартфоне он нашёл круглосуточную аптеку, но дойти до неё казалось невыполнимой задачей. Коля уже совершенно точно спал, и Толя решил тоже дождаться утра. В конце концов, он всего лишь простыл. Проснётся, сходит за лекарствами, и всё будет в порядке. Главное — постараться уснуть, чтобы ночь прошла быстрее. Так он и лежал, мучаясь от озноба и духоты, когда в дверь аккуратно постучали. Толя услышал, но не смог подняться и решил, что разберутся без него, кто бы это ни был. Раздался звук дверного звонка, и Толе всё же пришлось подняться. Он уже привычным способом дополз, затем, придерживаясь стеночки, поднялся в вертикальное положение и открыл дверь, даже не посмотрев в глазок. На пороге стоял Вадим. Он смотрел на Толю огромными глазами, полными смятения, и молча протянул пакет с таблетками. Толя лишь спросил: — Это тебе тоже зеркальные нейроны подсказали? Вадик лишь усмехнулся: — Ты ходил с открытой грудью в мороз, всё логично, — и шагнул в коридор. А внутри было очень тепло.
