Прыжок по времени.

Лололошка закрыл за собой дверь своей комнаты, стараясь повернуть ручку как можно тише, чтобы скрип старого механизма не выдал его уход от всех. Пальцы, холодные и чуть дрожащие, скользнули по шероховатой поверхности дерева, прежде чем он отпустил ее и сделал несколько шагов вглубь помещения. Комната поглотила его, пахнущая пылью, старой бумагой и легкой затхлостью, которую не мог победить даже открытый форточкой. Парень медленно опустился на край кровати, пружины жалобно заскрипели под его весом, а матрас прогнулся, принимая знакомую форму. Плечи сначала просто опустились, будто с них сняли невидимый груз, но затем начали мелко подрагивать, сначала почти незаметно, а потом все сильнее. Пальцы вцепились в край грубого одеяла, сшитого из лоскутов, костяшки побелели от напряжения, а ногти, хоть и коротко остриженные, впились в ткань, пытаясь найти точку опоры в этом мире, который вдруг стал таким неузнаваемым. Слезы пришли не сразу — сначала просто предательски запершило в горле, стало трудно глотать, а в груди возникла тяжелая, горячая комом, подступающая к самому горлу. Ло резко сглотнул, закинул голову назад, уставившись на потолок, где прибитая к балке старая паутина колыхалась от сквозняка из форточки. Но это не помогло — первые слезы прокатились по вискам, горячие и соленые, оставляя влажные дорожки на коже и исчезая в волосах у висков. Лололошка не всхлипывал громко, не рыдал — тело будто плакало само по себе, тихо и беспомощно, против его воли. Одной рукой он снял очки, положил их на тумбочку рядом с кроватью, движения были медленными, точными, даже сейчас, в горе, он боялся что-то сломать, повредить. Пальцы, освободившиеся от очков, дрожа, поднялись к лицу, ладони закрыли глаза, как будто пытаясь остановить поток, вернуть все обратно. Но слезы текли сквозь пальцы, оставляя влажные пятна на коже, капали на темную ткань шортов, оставляя темные, быстро расползающиеся круги. Дейвисон сжался, скорчившись, спина сгорбилась, голова опустилась почти к коленям, а голубой шарф, все еще на шее, смялся, душил слегка, но он не стал его снимать — будто в этом дискомфорте было хоть какое-то доказательство того, что он все еще здесь, реальный. Из-за двери доносились приглушенные звуки дома — смех брата, голос матери, отвечающей ему что-то ласковое, стук посуды. Каждый звук отзывался в нем новой болью, новым витком осознания своей чужеродности. Лололошка упал на бок, свернувшись калачиком на одеяле, лицо уткнулся в подушку, которая быстро стала влажной от слез. Дыхание сбивалось, было неровным, прерывистым, а плечи продолжали мелко трястись в такт этому беззвучному, одинокому плачу в комнате, где стены, заклеенные его же чертежами и формулами, казалось, молчаливо сочувствовали, но не могли обнять. — почему именно я?.. Почему..