Исповедь длиной в сорок восемь часов

Итак, что я имею? За батрачество в курьерке два месяца с минимальными выходными накопилось достаточно. На карте 55 тысяч рублей, но если всё пройдёт гладко, то они мне уже не понадобятся. Плата за место в квартире за этот месяц внесена. Отложу половину суммы и буду питаться на неё самыми дешёвыми макаронами, какие смогу достать, и какой-нибудь вареной колбасой, тушёнкой, быть может. Придётся часто готовить в поле, благо, котелок и примус есть. Протяну месяца два точно. Этого времени должно хватить. О, и ещё можно заезжать в какие-нибудь трапезные для убогих в монастырях. Павербанк 20000 мАч имеется, хотя телефон мне нужен будет только для того, чтобы смотреть прогноз погоды. Ночевать часто буду на природе, часто под дождем, так что пригодится спальник и палатка. Люди, извините меня, пожалуйста, все контакты придется оборвать. Игорь Дмитрич, Полина, уборщик, с которым я в курилке постоянно болтал, как тебя там, а, неважно. Родители, хотя вам, наверное, уже всё равно на меня. Аккаунт в телеге удалить, в ватсапе удалить, ВК удалить. В моем деле советчики, свидетели и спасатели не нужны. Первое августа, прекрасно. Отныне мой самый верный, пусть и единственный друг — мотоцикл. Одна серьезная поломка далеко от сервисов— всё предприятие придётся откладывать до следующего года и тратить кучу денег на починку. В августе достаточно гроз, ну, как сказать, в любом случае, большая часть лета уже позади. Мой поиск, в теории, должен продлиться не более месяца, но я рассчитываю с запасом на ещё один, но это так, если застряну где-нибудь. Планирую, что буду отдаляться от Москвы километров на сто. Бака мотоцикла должно хватать от заправки до заправки, но взял небольшую канистру литра на три, на случай, если поеду куда-нибудь по грунтовке, зайду в тупик и придется возвращаться. Вот что мне ещё нужно. Мне нужна очень длинная металлическая палка, хорошо проводящая ток. Желательно, чтобы она собиралась из нескольких частей — для перевозки и была достаточно легкой, чтобы держать её пару часов. Хм, собирать её будет долго, легче к конструкции типа складного пляжного зонта приделать толстый кабель, а к нему сверху ещё какой-нибудь кусок меди. Придётся ехать в строительный. Оставив все описанные вещи в здоровенной сумке, я туда и направился, взяв с собой только маленькую сумку через плечо. Не будь касс самообслуживания, продавец бы смотрел как на помешанного, когда я брал складной флагшток, пять метров кабеля, медную водопроводную трубу и армированным скотчем соединял это в единый "инструмент" в зоне упаковки покупок. Теперь — только ехать. Навешать все вещи на мотоцикл. Найти. Попасться. Воссоединиться. Пропустить сквозь себя. Земное пройдёт, когда я пропущу сквозь себя палец Бога — не такого Бога, какому молятся в храмах любой конфессии. Бог везде, вокруг меня. Всё на свете состоит из кусочков Бога. На самом деле молния — не какое-то случайное убийственное явление. Молния — величайшее испытание. Когда люди видят её, они пытаются скрыться, спасти себя. Это естественно, но тот избран, кто не делает то, что кажется естественным другим. Когда молния бьёт в человека не по его воле, бывает несладко, не спорю. Но хотел ли кто-то того, чтобы его тело пронзило небесное копьё, чтобы оно прошло через каждую частичку его тела?.. Я поехал. Поехал куда-то. Было три часа дня. Нужно было место, из которого можно будет быстро выйти в поле, причём в любую сторону. Поехал в сторону Подъячева, потом свернул направо, в кучку сел со странными названиями. По дороге — сперва громадные коробки строительных ТЦ, потом просто трасса, с каждым поворотом дорога всё проще и разваленнее. Бывала грунтовка. По сторонам — сёла, поля, там, где нет полей — сплошная трава Сам не знал, куда ехал. Нужно было где-то остановиться, поесть, решить, где спать. Спать решил где-нибудь в прилеске. Было 19 часов. Раскладывал палатку, вдали, километров пять, виднелись коттеджные поселки — от них доносились какие-то приглушённые радостные звуки. Я один на опушке. Сварил макароны-бантики с тушёнкой — на вкус вышло как размякшая бумага с непроваренными серединками макарон, но ничего, еда не главное. Сегодня в окрестности обещали проливной дождь, возможно с грозой. Сначала будет гром, потом придёт ливень, вслед за ним — молнии. Флагшток оставил у входа в палатку, чтобы взять как можно быстрее. Если выйду слишком рано — грозы не будет, рискую просто замёрзнуть, стоя под дождем. Разделся догола — в мокрой одежде замерзну точно, и снимать её потом мерзко, да и сушить придётся, а голым в дождь нормально. Снял даже трусы, они мне ещё понадобятся, я взял их с собой не так много. Разделся, лег в спальник и стал ждать. Ночь опускается на землю, пробуждая сверчков. Нет, сверчков можно ясно слышать и днём, но здесь, в лесу, ночью, когда звуки почти полностью исчезают — затихли даже гостевые домики — насекомые раздражающе громкие. Я ждал. Сверчки. Я не спал, но и не совсем бодрствовал — тело отдыхало, готовилось к марш-броску в середину ближайшего поля и чутко засекало каждый звук, отличный от стрекотания, а разум занялся размышлением, хаотичным, текучим, непонятным, но правильным. Давненько я придумал одну необычную сказочку. Сказки обычно о всяких Колобках или Иванах-дураках, а у меня сказка о приматах прямоходящих. Ну так вот. Жили-были в саванне некоторые приматы. Конечно, и голод у них бывал, и замерзали по ночам, и звери жить не давали, и соседи хреновые были. Но в один вечерок была и еда, и костёр развели, и вообще всё хорошо было. И вся семья в сборе — отец, мать и куча-куча детей. Бабки и деды сдохли давно, да их оставили в какой-то канаве на съедение падальщикам, и не помнит их никто. Ну так вот, сидят семьёй, да жарят мясо антилопы какой-то древней на плоских камнях. Сыновья, какие постарше, все такие плотные да поджарые, в батьку, они с ним и охотятся, дочери с мамкой шкуры снимают обсидиановыми кусками да шьют из них костяной иглой. Ну вот, сидят и кости обгладывают всей оравой. И вдруг самый старший сын ни с того ни с сего спрашивает на своем древнем, никому уже ныне не понятном языке: — Батька, как считаешь, зачем мы на земле этой живём? На зверей, вот, охотимся, и всё прочее, а дальше что-то будет? Так и будем сколько угодно бегать, дохнуть, рожать, охотиться, есть, и всё? Изменится что когда-нибудь, а, батька? Отвечал батька, оторвавшись о шеи антилопей: — Первак, я тебе вот что скажу. Ты парень славный, тебе только и надо женщину украсть да жилище найти, а дальше всё само уладиться. Я тоже таким был, как ты, когда годов десять и семь сверху было — вот зачем на земле живём, а, зачем? Да неважно, зачем. Жить надо. Жри, не болтай. Первак потом себе женщину украл, по совету батьки, пещеру нашёл, да зажил как отец. Остальные дети так же сделали — кого-то, конечно, гиены сожрали, но в основном всё в порядке. Батька помер однажды. Он у Первака в то время жил. Первак его не стал, как с дедом его поступили, просто в болото бросать, а похоронил. И как-то вздумалось Перваку, что батька не просто в земле лежит и помер, а всё ещё с нами и всё ещё ему еда нужна, ну вот и стал кусочки мяса ему носить на могилу. Потом Первак с женой тоже померли, и дети им тоже носили еду, а иногда какие-то штучки вылепляли из глины и тоже их ставили. Дурная сказочка, а Первак то прав оказался. Ну, в том, что что-то да изменится. Менялось, менялось, и вот теперь я в палатке. И ведь я тоже что-то да изменю, что бы я не делал. Наконец-то — гром где-то там, мне точно не мерещится. Себе я наказал, что выйду из палатки через пятнадцать минут после того, как начнёт лить дождь, чтобы не намокнуть слишком рано. Сегодня. Если не выйдет, придется ещё долго колесить в поисках. Таймер на наручных часах — пятнадцать, нет, уже пусть четырнадцать с половиной минут. Не побоюсь и выйду как можно дальше от спасительных высоких деревьев. Пищание часов. Двадцать три часа одиннадцать минут. Я вышел обнаженным, взял флагшток, разложил во всю длину — метра четыре, сложил обратно, чтобы не цеплять деревья. Высокая, свежая и мокрая трава режет мне ноги. Дождь стучал по листьям. Необычайно сильный. Почти штормовой ветер хлестал ветвями по голой груди. Иду в сторону темных туч, в поле. Промок уже полностью, главное держаться, не мёрзнуть. Неважно. Встану посреди и буду стоять, пока не ударит. Дикое поле оказалось приветливо, думал, будет всякий репейник и жёсткие сухие стебли, через которые не пробраться. Встал посередине, выдвинул флагшток и сжал его. Скользкий и эмалево белый, но это до удара. Ливень, ветер, гром, далёкие вспышки всё чаще. Сверкнуло, взорвалось, загрохотало и повалилось огромное дерево на другой стороне. Оглушительно. Такой близкий, такой ужасающий, но притягивающий гром невыносимо близко. Молния разрезала небо на две части на неуловимое мгновение. Исчезла. Но во мне она осталась. Человек всё в себя впитывает, каждый миг, каждую молнию. Прошу, прошу, обращаюсь ко всему, что меня окружает, пусть вторая ударит в меня. Порыв, внезапный, тонкие колосья обвили ноги и прилипли, воздух чуть не вырвал "инструмент". Вновь взял крепко, одной рукой поправил тяжёлые волосы, закрывшие глаза, вцепился обоими. Чёрное небо, гром, растения, руки, флагшток, ветер. Молнии, на опушке, совсем близко. Чёрное небо, гром, растения, руки, флагшток, ветер. Молнии, где-то в стороне. Чёрное небо, гром, растения, руки, флагшток, ветер. Молнии. Далеко. Гроза начала утихать. Гром из резких ударов превратился вновь в долгие, мощные раскаты. Не это мне было нужно. Молнии я уже переставал видеть. Я слышал, как водостойкие часы пищали три раза — полночь, час ночи, два. Ливень превратился почти в изморось. Я возвратился в палатку. Холодно, я голый, порезы от травы — неважно. Не обсыхая, я закутался в спальник и отключился. Наутро вспоминаю мерзкий сон. Мутный, скоро забудется. Он не мерзкий, как фильмы Светланы Басковой, а мерзкий из-за того, что я уже отпустил. Мерзости Светланы Басковой притягательны, их вполне можно перенести, мне даже нравилось её творчество. Мне снилась Полина. Я никогда к ней не вернусь. Всё, что было, я уже отпустил. Я познакомился с ней подростком, в лагере. Обычный летний лагерь, путевки у всех льготные, за бесценок. Не понимал и не пойму, что она во мне нашла. Она не была где-то на краешке коллектива — постоянно активничала, тусовалась со многими. А я был хер пойми кем. Но почему-то она тянулась ко мне. На последней дискотеке прижалась ко мне, будто никого на свете нет. А потом мы не спали до самого отъезда. Мало что помню в деталях. Через четыре года она написала мне, предложила встретиться. Не хочу вспоминать о чем-то этом. Надо встретиться с Богом. Я отоспался и поехал. Пол одиннадцатого. На север, но не уверен. Голод терзал. Позавтракал бургером с огромной сухой котлетой в придорожной фастфудной. Гораздо дороже, чем макароны, но я решил, что буду баловать себя нормальной едой после неудачных попыток, чтобы окончательно не рехнуться с горя. Синий знак-указатель: монастырь. Я вспомнил о идее есть в трапезных для убогих. Делать всё равно нечего: в ближайшее время в окрестностях никаких гроз не намечается. Направился, прибыл к двум часам дня. На кормёжку опоздал. Ну и ладно, пока не голоден. Кормят не каждый день, но завтра опять будет благотворительный обед. Придётся ночевать поблизости. Ласковое солнце ложилось на бирюзовые стены, на дорогу, на пышную зелень деревьев. Колокольня, чей купол сверкал золотом, заставляла воздух переливаться звоном. Делать здесь было нечего, поехал в город. Маленький подмосковный городок, самые большие здания, кроме многоэтажных панельных домов — гостиница, ДК, администрация, ТЦ — не выглядит как московские — просторные, светлые, дорогие, а серый и набитый под завязку. И здесь тоже делать было нечего. Пошёл в парк, бродил там до вечера. Парк — нагромождение деревьев, запутанных дорожек, скамеек, причудливых качелей, маленьких прудиков.  Полшестого — солнце рассекалось в натянутые нити о массивные, бесконечные, мягкие облака. И совсем другие люди. Даже не знаю, чем они отличаются от москвичей. Более... Спокойные? Неторопливые? Не такие тревожные? В ресторане, в котором я работал, был вечный гогот. По дороге к клиентам тоже — иногда казалось, что все вокруг нарочно действовали на нервы, в квартирах тоже. Здесь всё встречные улыбались. Мне казалось это настолько же непривычным, насколько близким — будто я когда-то жил в таком городке. Со скамейки было видно реку. Такую же неторопливую, как здешние жители. Какой-то кот вспрыгнул на скамейку и начал нагло топтаться по мне. Взглянув на него, я на миг замер. Откуда он здесь? Кот Полины. Он очень любил топтаться по мне. Нет, не он, конечно же, просто очень похож. Я взял его под лапы и опустил на землю, чёрно-белый тяжёлый кот с зелёными глазами куда-то ушёл. Я будто вынырнул из рваного едкого потока и вдохнул воздух, совершенно обычный воздух, но после ужаса он мне показался теплый, тонким и мягким, как молоко. Я расслабился. Нет. Нельзя быть в таком состоянии. Нет, если я не выполню цель, я не смогу слиться с вечностью, не стану первопроходцем бесстрашия. Я придумал сказку очень давно и всегда считал себя похожим на Первака. Вроде бы — всего лишь хоронить мертвых, а как бы ни было это глупо, мы всё ещё так делаем, и ведь кто-то это придумал. Молнии всегда мне казались чем-то особенным. Такая убийственная сила не может быть в них просто так. Много гениев лезли на рожон, кто-то погибал, но каждый оставлял после себя что-то. Слившись с миром, я не погибну. Это совершенно иное состояние. Сам я рассеюсь в пространстве, но моя душа останется в нем навечно. Бог увидит бесстрашие, я не сомневаюсь, и вознаградит. Да, мне приходится идти на жертвы. Жертвовать собой, другими, всем чем угодно. Все жертвуют, без этого ничего не выйдет. Пускай! Я всё уже отпустил. Буду спать на скамейке. Завтра обещают грозу во второй половине дня. Мне нужно быть в подходящем состоянии. Есть не буду. Сперва мой аскетизм временами казался мне ненужным, но сейчас я уверен — его недостаточно. Нужно переступить через себя. Мне что-то даже снилось. Полина, гогот, город, машины, езда, поля, бензин, шум. Это даже не мерзко, как в прошлую ночь, это просто шум. Я проснулся в шесть утра. Темная река отражала в себе луну, звёзды, фонари и всё подряд, какое мне дело до реки. Обед в трапезной будет в пол второго дня. В последний раз на нем я увижу людей. Пусть испытают ко мне жалость, кто-то — презрение, мне всё равно. После него в меня ударит молния. Прямо сейчас чувствую, как она проходит сквозь меня, жестокая, ослепительная и холодная. Буду бегать. Всё это время я буду бегать по парку, пока не начну сваливаться без сил. А потом буду стоять под ледяным ливнем, тело моё будет обдувать шторм. И не покинут меня силы до самого конца. И я бежал по безлюдным сумрачным тропинкам средь деревьев, много раз пробегал возле странных скамеек, качелей и возле чего только я не пробегал. Холодный воздух обжигал мои лёгкие, но это часть испытания. Я лег на землю. Болел бок, горели лёгкие, пот тек по всему телу, но я чувствовал себя сильнейшим человеком во вселенной. Десять часов. Было светло и зелено. Ни облачка на небесах. Мой флагшток — копьё, их пронзающее. Нужно только дождаться и принять. Почти всё остальное время я бродил по городу. Люди смотрели на меня странно, а мне то что? Я итак не брился, сколько я не брился, даже не помню. Футболка изваляна в грязи, скоро я её всё равно сниму. На небе стали появляться облака. Со временем они становились всё серее. Я поехал в монастырь. Найти, что надо не трудно — большие деревянные буквы "ТРАПЕЗНАЯ ДЛЯ УБОГИХ И НЕИМУЩИХ". Но не только она интересовала меня. И раньше я замечал эту колокольню, возвышающуюся над всем остальным. И тут я понял, насколько был глуп. Единственной моей мыслью прежде было стать самым высоким предметом в округе, перед этим очутившись в каком-нибудь поле. Я даже подумать не мог о том, чтобы самому забраться на что-то высокое. Решено. Я не потерплю неудачи. Человек в черной рясе открывал двери. Плохо одетые люди, толпившиеся около них, начали стекаться внутрь. Я пошёл вслед на ними. На длинные столы со скамьями с обеих сторон выкладывали первое — солянку, второе — пустую гречку, компот из сухофруктов. Монах с большим нагрудным крестом что-то читал молитвенным голосом, но я не слушал. Я медленно съел все до последней крошки. Другие сидящие за столом начали шептаться о погоде. Выйдя на улицу, я почувствовал капли. Порыв ветра, ослабевшее мое тело сопротивлялось. Тучи сгущались. Было два часа тридцать минут. Я взял флагшток, выбежал во двор монастыря и смотрел на вход в колокольню. То, что я буду делать дальше, не захотел бы увидеть никто, совершенно никто из моих прежних знакомых. Нет, их нельзя за это осудить, но они боязливы. Они всего лишь люди. Другие, те, кто выходит за пределы того, что разумно, что безопасно, что делал кто-то до этого. Они совершают безумные, совершенно абсурдные поступки. Большинство отвергает их, некоторые пытаются спасти, но им безразличны и те, и другие. Этим людям ещё не придумано точное название, но я один из них. Я это чувствую. Меня, как и их, примет Бог, примет вечность, примет весь мир. Конечно, после завершения своего дела до конца. Вокруг купола колокольни с четырёх углов были причудливые элементы, вроде выступающих вверх шипов, продолжающих собой сами углы, похожие на что-то арабское. Встав на деревянные перила, можно зацепиться за них, выбраться на небольшое свободное место на площадке с куполом и забраться на него. Гроза была необычайно сильной. Гораздо свирепее, чем вчера, били крупные капли, движимые гремящим ветром. Сквозь всё это я пошёл ко входу в колокольню. Вчера я ощущал сомнения, и они сделали свое дело — у меня ничего не вышло. Но теперь они полностью стёрты. Распахнув левой, незанятой флагштоком, рукой деревянную дверь с кольцом вместо ручки, я вошёл внутрь, к нижнему витку лестницы, окружённой белокаменными стенами. Звуки снаружи ощущались приглушённо. Одежда тяжелила, и я разделся, как вчера. Я был необычайно лёгким. Если бы не мешала винтовая лестница, я мог бы допрыгнуть до самого верха в один прыжок. Дверь распахнули снаружи. Видимо, меня заметили, а я не заметил шагов, пока раздевался. "Ты что..." — бубнил испуганный старый монах своим старческим голосом, но я пару раз крепко тыкнул ему под рёбра флагштоком, обратным концом, без трубы, и захлопнул с силой дверь обратно. От удара двери даже слегка зазвенели колокола в самом верху. Теперь мне никто не должен помешать. Наверху, где колокола висели на толстых деревянных рамах, я закинул флагшток на площадку, а сам встал на перила, зацепившись за край крыши. На миг меня настиг страх высоты, но он был быстро подавлен, как и все остальные страхи и желания, способные мне помешать. Цепляясь за выступы опор, кое-как я забрался на площадку и взял в руки флагшток. Изначально я хотел продавить конструкцию купола и, сделав своеобразные ямы для ног, встать прямо в нём, но купол оказался слишком крепким, так что я просто встал на свободное место рядом с ним. Всё как вчера, только ещё свирепей. Я разложил флагшток и поднял его над головой на вытянутые руки. Взглянул на часы, четырнадцать пятьдесят восемь. Забавно, мое путешествие продлилось почти ровно два дня. ... И тут я понял, что был неправ. Все эти размышления про особых людей, про кусочки Бога в каждом предмете, про изменения, сказка о приматах — чушь. Какое-то помешательство. На самом деле я затеял это всё просто потому, что устал. Я бы мог подумать об этом подольше, но времени уже не было. Слезать с купола, извиниться перед тем монахом, кому я, наверное, больно ударил по ребрам, вернуться в Москву, объяснить всё Полине и остальным, извиниться перед всеми — я уже не хотел ничего этого. Правда. Я просто устал и выдумал всё это. Часы пищали три часа дня. Меня ударила молния. Мельком я увидел собственное сердце сквозь сожженную электричеством грудь. На куполе найдут что-то очень неприятное — плоть, сплавившуюся с металлом. Прощайте. И извините.