про клыки и тактильность

Серый не любит думать о своей жизни почти до скрипа в зубах и, честно сказать, ещё больше не любит, когда туда лезут другие. Зачем он такой красивый тогда в баттлы полез вопрос извечный, наверное чтобы почти не рассказывать про себя друзьям-товарищам, никого к себе не подпускать и строить этот образ злющего волчонка. То есть, конечно, волка. Большого. Опасного. Клыкастого и когтистого. Сильного, каким ему быть хотелось. Не потерявшегося в себе, что вы, нет, не воющего по ночам, не игнорирующего половину своих мыслей. Не такой он, как могли подумать только. И всё же мысли лезут, нападают, скребутся, и невозможно быть свободным волком, когда сковывают собственные страхи, заставляют смотреть на твою жизнь и задаваться этими погаными вопросами без правильных ответов. Голова воет и сама не знает почему, не выдавая конкретных причин собственного несчастья, но будто готовится к тому, чтобы раскрыть какой-то ящик пандоры, запрятанный у Серого где-то в самом глубоком подсознании. Слишком много вещей в себе приходится игнорировать, а оно всё лезет наружу. И не остановить никак, только разве что алкоголем заливать остаётся, да и оно полностью никогда не работало. Пьянство. Пьяный он эмоциональный, а значит агрессивный. Так уж получилось, не умеет быть добрым, не хочет им быть, поэтому становится крайне злым. Почему его таким терпят? Вопрос. Особенно Тимур, которого накрывает противоположно. Он-то своей доброты и чувств не стесняется, его от выпивки плавит и он, тактильный от природы и разгорчëнный напитками, а от того совсем чуткий и эмоциональный, перестаёт чувствовать чужие границы. Первая общая пьянка закончилась для него разбитой губой, за что на утро Серому пришлось извиняться, хоть и точных событий ночи он не помнил, но ему их в красках поведали менее пьяные друзья. Самое забавное, что тем утром они с Тимуром спали на одном диване и тот во сне таки атаковал Серого некрепкими объятиями. Вот так всё и началось, с разбитой губы и извинений. Тимур оказался упертым и ужасно доëбчивым. Ему, видите ли, захотелось узнать, чем это может быть спровоцирована настолько агрессивная реакция на простые пьяные объятия, поэтому он начал лезть к Серому просто так, на трезвую, но дурную голову, испытывая терпение и, видимо, желая заработать новые травмы. Самое странное, что здесь Похоронил благородно терпел, хоть и по-злому отшучивался. Видимо, чувство вины за разбитую по-пьяни губу останавливало. — Серый, — лезет к нему Тимур, хлопая сзади по плечу, — ты почему такой напряжённый, когда тебя трогают? — а он не знает, не знает, не знает. Просто каменеет от лишней тактильности и стоит как скала неподвижно. Кто-нибудь умный и прошаренный сказал бы, что так работает защитный механизм, да только Серый и не догадывается от чего можно так по-глупому защищаться. Но дружба с Тимуром с его блядской навязчивостью смогла это как-то победить, что смешно, тоже по-пьяни. Серый тогда предпочёл не заливать в себя много, на завтра были какие-то уже давно неважные планы, а Тимур, наоборот, еле стоял на ногах в три часа ночи, доебывая дурацкими вопросами последних выживших. Серый хотел уложить его спать, чтобы облегчить всем оставшимся жизнь, довести до ближайшей койки, а тот вместо того чтобы смиренно отправиться в царство морфеево накатился на чужое плечо всем своим весом, ещё и на ухо шептал что-то из разряда «я тебя правда люблю, мужик, ты невероятно крут», сглатывая при этом половину слов. Странно, что это обыкновенное для друзей Хэлла событие так тронуло Серого, что он аж обнял Тимура в ответ, да ещё и по спине погладил. Тот вдавился в него ещё сильнее, хотя ранее это казалось в целом невозможным и Похоронил уже успевает подумать, что Тимур так и заснет. Пришлось всё-таки вести его до кровати. — Серëг, — догоняет уходящего Похоронила в спину, — не уходи. — Чтоб ты потом на меня наблевал ещё? — Тимур ответной колкостью не отвечает, лишь сиплет что-то невнятное наполовину сонное. А Серый действительно остался тогда. Просто не мог уйти почему-то. Устроился рядом с сонным Тимуром, а тот снова в него вжался, будто пытаясь согреться от чужого тела, дрожал во сне и тыкался в него лбом. И странным было то, что тогда он впервые не закрылся, легко похлопал Хэлла по плечу и сам уснул рядом, в ненавистной тактильности. Серый вообще предпочитал игнорировать причины своих поступков, не искать обоснования своим ощущениям, но находясь рядом с Тимуром, опять же, было невозможно игнорировать то, что ему стали нравится его короткие объятия, тактильное внимание и прочее, что раньше заставляло закрываться в себе. Он перестал цепенеть, стал более расслабленным и стал ловить себя на мысли, что рядом не хватает тепла. Признавать новую потребность, проигрывая в какой-то несуществующей личной игре Тимуру, готов не был, но этот черт способен учуять любые изменения в  человеке. — Я рад, — и лыбится хитро во все свои тридцать два, будто знает о Сером больше, чем тот сам помнит. — Чему это? — сам в ответ дуется, чуть ли не глаза закатывает. — Что ты меня больше не шугаешься, — и лезет с объятиями, на который Серый отвечает неловкими хлопками по плечу, а потом через секунду, всё же разрешает себе эту маленькую шалость и прижимает Тимура к себе ближе и крепче, почти грубо, чтобы знал, что правда не шугается. Тот смеётся на ухо, а потом легко и будто случайно задевает губами чужой висок. Серого прошибает, он снова цепенеет, выпускает Хэлла из объятий, которые, вообще-то были на прощание. Остаётся один, в непонятках, но быстро сметает всё на случайность, глупость и опять не думает, ведь если что-то игнорировать, то оно как-то забывается, а значит этого и не было. Золотое правило. Пьяным всё забывать ещё легче. И Тимура, который в тот вечер решил доебываться только до него, упрямо внушая, что «чапман» — пидорские сигареты и их курить нормальным пацанам нельзя, и старенький зашарпанный подъезд, в котором они почему-то и решили справить свою никотиновую зависимость, и тëмный узкий коридор, в котором точно ничего не случилось. Серого не вжали там в висящие куртки, не кусали в шею, а он не ответил на какой-то там поцелуй — он же этого не помнит А если и помнит, то ответственно считает, что большую часть из того придумал воспалённый пьянством мозг. Не было. Всего этого не было. Если только об этом не думать. А он не думал, не обсуждал это с Тимуром, продолжая дальше с ним дружить, слушал его истории с баттлов и скучал, когда тот уезжал на вахты. Кроме Хэлла его никто не обнимал, а тот, собака такая, развил в нём зависимость от этой блядской тактильности. Оставалось только куковать в одиночестве и ждать. И не признаваться себе, что нуждается он не столько в объятиях, сколько в Тимуре рядом. И завтра ему снова на вахту. На целый блядский месяц. Месяц тоски, грусти и печали. Тимур протягивает ему бонг, кашляет и глупо улыбается. Вот он — будущее нефтяного бизнеса, уже влил в себя пива и накурился на завтрашнюю дорожку. И ему совсем не грустно, и не слышал он об ответственности за тех, кого приручил. А Серому остаётся только ждать. И курить, раз уж с ним решили поделиться. — Спать ляжем или по душам говорить будем? — блаженно откидываясь на спинку дивана вопрошает Хэлл. — Рэпа прям щас запишем, — тоже кашляет, реакция на траву-мураву всегда одинаковая, — у тебя поезд в девять.  — И? — Не проснёшься же,  — голова как-то быстро тяжелеет, Серый жмурится и трясёт ей, будто затягивался не для этого эффекта. — Завтрашние проблемы, — Тимур пожимает плечами. Конечно, завтрашние, и не его, будить то будет Серый, — ну тебя, ещё месяц меня не увидит и поговорить не хочет, — и обиженно наваливается на чужое плечо. Серый выпускает травянистый дым ему прямо в волосы. Молчание. Завтра Тимура здесь, у него на плече, уже не будет. — Серый, — тот выдыхает тихо, будто слова на вкус пробует. Замолкает, думает секунду-другую и как ни в чем не бывало продолжает, — за месяц ведь много забудется? — соскальзывает с плеча, в глаза смотрит как-то хитро. Опыт дружбы кричит, что этому взгляду доверять попросту нельзя, но понять, что же Тимур такое задумал, Серый никак не может. — Да тебя попробуй забыть, — Тимур тут же довольно лыбится,  чуть ли не облизывась, — а что? — Да так,  — выдыхает шумно, — глупостей пидорских наделаю сейчас на прощание, — отшучивается. Значит всё же передумал посвящать Серёжу в свои планы. — Чапман закуришь что ли? — говорит это прежде, чем мозг выдаёт секундное воспоминание про тёмный коридор, мягкие куртки за спиной и крепкие, тимуровы, руки у него на груди. Моргает медленно, решает, что траву курить в ближайшее время больше не будет, слишком богатое воображение проявилось. — Ну не настолько пидорские,  — фырчит, а потом усмехается. — Хмм, — почему-то игра слов затягивает и вот Серёжа уже наигранно изображает усердные размышления, — отсосешь мне? — прозвучало в пустоту совсем не так забавно, как задумывал автор. Желание бросить траву наваливается повторно. — Ну если хочешь, — повисло в воздухе. Какая это там степень иронии? — Было бы славно, — говорит быстрее, чем думает, просто поддерживает словесный волейбол, уже не смешной, исчерпавший себя. Но Тимур и не смеётся, только смотрит на него прямо, а потом скатывается с дивана Серому под ноги. Похоронила прошибает неприятным током, когда наконец доходит — не ирония. А Хэлл послушно встаёт на колени и тянет к Серому руки. Оцепенение, привычная защитная оболочка. И соседствующий с ним страх, который за годы своей жизни Серый осознаёт впервые, и тут даже не самоотдача Тимура виновата, нет, просто тело на этот внезапный жест доброй воли отозвалось. И не забыть это, пусть даже и за месяц. — Ебнутый? — шипит по-злому, скидывая с себя руки Тимура. По голове будто ударили чем-то тяжёлым, — бля-я-ять, — на негнущихся ногах уходит куда-то в сторону туалета. Хочется как можно больнее впечататься головой о стену, но он сдерживается. Блять, блять, блять, блять, да как же так? Склонившись над раковиной понимает, что возбуждение никуда не делось. Блядство, блядство, блядство. Постыно и отстранённо с ним разбирается, привычно пытаясь об этом не думать. Не думать о том, что происходит прямо сейчас, о том, что перед глазами только картинка с Тимуром, вставшим перед ним на колени, о том, что он прямо сейчас на неё, блять, дрочит. И обухом по лбу осознание. Он всё помнит. Даже тот пьяный поцелуй, в подробностях от того, что конкретно Хэлл ему втирал, до его пряного запаха, помешанного с алкашкой и потом. Они не шли в падик курить, они грубо говоря в него и не вышли, просто нужно было тихое место и причина съебаться от всех — официальная, подходящая под предмет обсуждения. «Мы курить. И нормальные сигареты, не ваши пидорские» — заявил Тимур всем, а через две минуты он уже вжимал его в стенку. И видимо рядом с Хэллом и по-пьяни он становится смелее чуть ли не до одурения — мозг одарил новым фрагментом чудной мозаики: на поцелуй Серый не отвечал, поцелуй Серый инициировал. И это не воздействие алкоголя или травы, не буйная фантазия, а правда, правда, блядская правда. А сейчас ему ебануто страшно. Серёжа сползает по стене. Сердце ебашит как-то слишком сильно, в голове пульсирует нечто тревожное, колыхающее забытые сцены жизни. Его жизни, не чьей-то чужой. И сцены тоже с ним, постыдные, интимные, но объясняющие всё: и почему недолго повстречавшись с девчонкой в универе решил остаться холостым волком до конца жизни, и почему от прикосновений хуëвило, и как именно его к Тимуру всё это время тянуло. И вот кто из них двоих действительно ебнутый. — Серый, — сквозь пелену дребезжащей тревоги слышит голос Хэлла. Он завтра уезжает. На длинный блядский месяц, — я борщанул,  прости. Поверх тревожности наваливается чувство вины. Серый ещё не понял, что он чувствует, не может пока объяснить свои открытия человеческим языком, но вдруг точно понимает, что винить в этом Тимура не может. Дорогого и родного Тимура, которому завтра на поезд и на целую вечность. И собрались они попрощаться, а не драму устраивать. Шатает, но Серый всё же идёт к выходу, открывает дверь и застывает в проходе. Тимур, его Тимур, стоит напротив и смотрит прямо на него невероятно тоскливым взглядом, от которого внутри Серого что-то бьëтся на маленькие противные осколки. — Прости, — ещё раз тихое, — не повторится, — и выдыхает тяжело, — такси вызову, если... — Нет, — обрывает неловкий монолог Хэлла, от которого на душе что-то не так, — просто... обними меня, пожалуйста. Секунда и его сгребают в объятия. Самые крепкие, которые только были между ними. Тепло. Мягко. И вдруг так хорошо на невероятном чувственном уровне. Тревога отступает, позволяя Серому просто зажмурить глаза и раствориться в этом моменте. И нет всего огромного мира вокруг, нет завтрашнего поезда, есть только Тимур, его тепло и подаренное успокоение. — Серый? — Серёжа не сразу понимает, что не так. Инстинктивно поднимает к лицу руку — дрожит, неловко трогает собственную щëку — мокро. Смотрит на пальцы так, будто не понимает во что они вмазались, а потом пронзительно всхлипывает. — Извини, — выдавливает из себя, топорно вдыхая воздух, пытаясь задушить поступившие слëзы, — я... я — долбаеб, — и утыкается в чужое плечо, прячась, будто Тимур не чувствует как мокнет его футболка. Приходит в себя на диване, обмотанным в плед, когда Хэлл просто гладит его по спине, притянув к себе, и шепчет что-то успокаиающее. Снова неловко тянет ладони к лицу, вытирая остаточные слезы, финал его недо-истерики, и смотрит на Тимура. Перед ним почему-то стыдно: хуëвое вышло прощание. Тимур смотрит в ответ, тепло, открыто, с искренним переживанием в глазах. Бред всё это, истинный бред, думается, какая вообще разница кто и на что дрочит, если Хэлл готов его таким успокаивать? Если с Хэллом тепло и настолько спокойно? — Спасибо тебе, — и тянется снова ближе, к чужому плечу, а потом вдруг останавливается и сам в щеку целует. Позволяет себе это сделать и, неожиданно, запомнить. И это так верно и естественно. — Всё хорошо? — волнуется, чем трогает ещё сильнее, это подводит. — Да... — не знает, не умеет объясняться. Смотрит Тимуру в глаза и не знает, как обосновать произошедшее. Лишь замирает на секунду и тянется уже к губам. Воровато, дотронувшись и отпрянув, лишь чтобы показать свои новые границы — на большее не хватит ни сил, ни нервов, тем более последних и так осталось немного, — давай спать, завтра вставать рано. — Вместе? — не очень веряще вопрошает Хэлл, — ну после всего сегодня?.. — Я без тебя ебнусь, — короткое откровение, чтобы Тимур знал и понял. И он понимает, опускается рядом, гладит по голове, прогоняя остаточные переживания. А Серый вжимается в ответ — теперь его очередь греться о чужое тело и дрожать во сне.