Пока пела сталь

Дымила прямо в голову августовская жара, а Отабек чувствовал, что силы его накануне входных экзаменов сильно дестабилизированы. Сталь в его крови то лениво цедилась через важнейшие узлы сосудов, то вдруг начинала клубиться, как горная река, где-то в районе желудка, сердца, затылка… Спортивный лагерь Олимпийского резерва, когда его только к нему подвезли, казался заброшенным, полуразрушенным, заросшим. Но такой вид он создавал только извне. Стоило пройти через густую кромку русского зеленого смешанного леса и кустов жасмина, миновать невысокие ангары с проломанными крышами, как перед глазами раскидывался настоящий мини-городок — корпуса общежитий, тренировочные крытые залы, стадион яро советской закалки. Отабека заселили в корпус с другими альфами, где он успел встретиться лишь с несколькими давними знакомцами. Общение не ладилось пока почти ни с кем, и будоражила кровь новая обстановка. Он прошел вступительное испытание перед тем, как его определили в один из немногочисленных в центральный части страны лагерь для особых людей, четко контролируя распределение сил — не слишком мало, чтобы получить средний балл, но и не слишком много, чтобы вдруг не выйти за предел, при котором его еще могли допустить в пару к Плисецкому. Занял пятнадцатую строчку рейтинга из сорока поступивших. Юра Плисецкий входил в десятку. Он слышал об этом от Жана, который проходил подготовительный курс в лагере Фельцмана, и верил в это, хотя рейтинг первых сильнейших экстра-людей был строго засекречен. Но ведь у Жана везде связи. Людей из этой десятки ставили в связку только к тем, кто не ниже второй, при совпадении определенных параметров. Плисецкий был его давним якорем. Они пересекались лишь однажды — на фильтрации в детстве. Отабеку едва стукнуло 15, как его ошарашило желание съесть стальную сковородку вместо утренней яичницы. Желание укреплялось ежечасно, и его грудь жгло болью, будто внутри него — разъедающий органы яд или жестокий, кровожадный, острозубый юркий зверек. Он поделился с родителями, и отец, вздохнув, отвез его на авторазбор. Отабек неожиданно легко сожрал половину корпуса старого Мерседеса и почувствовал, как его кулаки наливаются теплом и тяжестью. Он поднял тогда руки — на солнце блеснули хаотичные железные иглы из неопрятных стальных перчаток, вдруг надевшихся на его руки до самых локтей. Отабек тогда почувствовал, что почва не просто ушла из-под ног, а предала его — на самом деле земли под ним никогда не существовало, так, соломка, подстеленная на зияющий чернотой провал неизвестности. Родители сказали, что замечали за ним странности с самого детства — царапины всегда затягивались железом, а отец то и дело не досчитывался гвоздей. В фильтрационном лагере его определили как экстра второго класса из-за его слишком материальной функциональности и оставили на освоение навыков на три месяца. К удивлению Алтына, его окружали почти совсем дети — альфы, омеги и беты с амбициями и одновременной жаждой тусить на качелях за забором лагеря до самой ночи. Юры Плисецкого среди них не было. Он был только в тренировочных залах — отрабатывал подвижность, моторику, силу, психологизм, самоконтроль и учения по шпионажу и антитеррору, потом уходил, потом приходил и снова занимался, затем делал перерыв и возвращался, только чтобы снова тренироваться. Он был лучшим. У Отабека многое не получалось, он считал это нормальным ровно до столкновения с Плисецким. Аргументы о позднем манифесте способностей, его отделенности от целей экстра (он все думал, что сможет жить обычную жизнь), его навыков в обыкновенных человеческих математике и спорте бились о хрупкую светловолосую фигуру, чьи способности пока не могли в точности классифицировать учителя. Отабек начал чувствовать, что такое зона и границы другого экстра, именно на нем — неуемная энергия маленького омеги (Юра едва ли достиг двенадцатилетия) буквально расталкивала всех в радиусе трех метров. Тогда Алтын понял, что логарифмами его уже не впечатлишь. Было кое-что важнее, больше, чем все то, что он знал прежде — сила, подвластная одному проценту населения планеты. Разнообразная, неузнаваемая, непонимаемая до конца, до того удивительная в своих хитросплетениях с человеческим организмом, что швы фантазии каждый раз с треском рвались при знакомстве с новой формой. Отабек прошел фильтрацию, вернулся в школу — хотел доучиться до выпуска. Ел автомобили уже спокойнее. Леруа, часто сопровождавший его на автосвалки, сначала ржал, потом однажды выпил аквариум вместе с золотой рыбкой сестры — и понял его до конца, почувствовал, что такое нечеловеческий голод. Ее голод. На железных крыльях авто оставались следы его стальных, хотя на вид совершенно обыкновенных, зубов, а Отабек думал, что вместо высшего пойдет получать специальное. Жан, уже побывавший на подготовительных курсах по блату отца-канадца с серьезными связями. говорил, что основы, даваемые при фильтрации, это совсем цветочки. Конфетки буквально делали их действенной частью оружейного запаса страны, и у Алтына было время подготовиться к мысли. что ему придется жить как-то по-особенному. Хотя бы ради того, чтобы ощущать в себе это нечто — живое и текучее, сроднившееся с ним совсем неожиданно и неотвратимо, как вживленный, качественно прижившийся орган. За неделю до конца августа Алтын понял, почему сбоила его экстра. Он прислушивался, сидя на трибунах стадиона после длинной атлетической тренировки, и понимал, что она тоже ищет — ищет вовне, с кем будут тренироваться они, сращенные, с кем будут узнавать свою связь глубже. Отабек чувствовал, как расплавленная сталь в его крови то замедляется, то ускоряет свою циркуляцию, видимо, раздумывая, куда ей податься или откуда к ней придет ответ, союзник, напарник. Алтын успокаивал ее. Не хватало еще потери контроля из-за такой разбалансировки. Это штрафные баллы. Придя в относительную норму, он сошел с трибун. Хотел успеть в жилой корпус перед ужином, сменить футболку. Но навстречу ему вдруг собралась небольшая толпа из альф. Он нахмурился. Предводительствовал Даня, с которым у него на одном из ежегодных стабилизационных курсов произошла стычка — ему нравился омега, а омеге нравился Отабек. Он тогда не ответил взаимностью, но Даня его запомнил и брал на понт при любой удобной возможности. — Слышь, кузнец, — окликнули его. — Куда торопишься? Шестеренки из штанов боишься растерять? Отабек хмуро оглянулся на взорвавшуюся смехом толпу. Подумал: шутка совсем топорная. Все альфы крупнее его. А за склоки начисляли штрафные баллы. При отборе на следующую ступень каждый из них может оказаться критическим, он же пока нулевой. Так не хотелось портить репутацию, и он промолчал. — Стой, тебе говорят, — Даня перешел на рык. У него экстра была из разряда огневых, и Отабеку рядом с его гневом становилось слишком жарко. Жар — плохое чувство, сталь становилась гибче и текла быстрее. Он остановился. — Что? — невозмутимо уточнил он. — Позвонить есть? — Нет. Телефоны ведь забирают. — И ты че, типа паинька? Сумку вытряхивай. Отабек вздохнул, чувствуя на вдохе в горле металл. Сумку протягивать не спешил. — Ты глухой или тупой, чмо лопоухое? — Хватит. Я не хочу проблем. — Сумку вытряхивай, долбоеб! Отабек заметил, что ногти у него блестят, и аккумулировал всю волю, лишь бы не дать железу прорваться сквозь кожу дальше. От жара огненного экстра напротив сталь текла, обгоняя кровь, и сердце сумасшедше стучало. Даня подходил все ближе, и его товарищи становились в полукруг. Трое из них — тоже от огня. Отабек чувствовал, как сталь заливает ему мозг, не получая выход вовне, под воздействием сжимающегося огненного кольца. В глазах совсем потемнело, когда кто-то из них схватил его за плечо, и тут же сознание прорезалось белоснежной ледяной вспышкой — совсем иной. Он резко почувствовал облегчение… И упал. — Конченый ты еблан, — заорал кто-то над ухом, — я тебя кастрирую, тупиздень, за твою непомерную мерзость и говно, блять, которые из тебя льется постоянно! Урод! — Иди нахуй! — Сам пошел нахуй! Отабек открыл глаза, снизу вверх смотря, как Плисецкий дистанционно отвешивает последнюю воздушную оплеуху его обидчику, и от головы огненного экстра рассыпаются ледяные крошки. Альфы, перебрехиваясь со вздорным омегой, поспешили уйти со стадиона, отряхиваясь от ледяной пыли. — А ты совсем конченый? — обернулся к нему Юра, сверкая очень злыми и яркими зелеными глазами. — Тебе что, нечем им ответить? Как ты попал сюда вообще? Отабек перехватил свой участившийся пульс и силой вернул его к обычному ритму. Неловко поднялся с земли. — Есть, — ответил он. — Я просто… Плохо переношу жар. — Учись, блять, — выплюнул Плисецкий, — огневых сорок пять процентов, тебя в первой же схватке положат, как хомячка. Все вы… Дебилы, блять. От альфы одно название. Чертыхаясь неразборчиво, он ушел к трибунам. Отабек еще постоял, приходя в себя, подобрал сумку и побрел в другую сторону — к выходу. Произошедшее он легко бы отнес к самым тупым и крупным неудачам своей жизни. Все, от первого до последнего действия. Включая свои слова — зачем он только это сказал? Дело было не в жаре, отнюдь, огонь его стальную кровь только раззадоривал, но чувство вины и страх перед штрафом блокировали в нем силу. И экстра, не терпя замкнутых пространств, била ему в голову. Но Отабек даже предположить не мог, что сделал бы в экстренных условиях — может, и убил бы. А за это отчисление, долгие разборки и наказание, вплоть до ликвидации экстра, если признают невменяемым в стрессе. Отабек этого боялся, боялся лишиться шанса на разработку способностей, едва его получив, и этот его конформизм привел к позору перед единственным человеком, которым он восхищался. Который, в свою очередь, не боялся вообще ничего. Входной экзамен подступил слишком незаметно — он не успел к нему как-то особенно подготовиться. Но комиссия была настроена к нему благожелательно — управление металлами встречалось слишком редко. Отабек сразился с 3D отрядом вооруженных солдат, пропустив только одну пулю пониже колена, показал, как его тело укрывает железная подвижная броня, выпустил иглы вдоль позвоночника и поднял трактор в местном сарае, чувствуя, как в старике тепло отзывается чуть ржавый металл. Лагерный экзамен подтвердил его пятнадцатое место в рейтинге. Жан, будучи на девятом, журил его пятнашкой, а Отабек внутренне замирал, обдумывая свою четырехлетнюю стратегию — никакой исход теперь бы его не порадовал. Случись чудо и поставь его тренерская комиссия в связку с Плисецким — он бы умер от стыда. Но если бы чуда не случилось, он бы измучился, вновь наблюдая за его бесподобной силой лишь издалека, без возможности приблизиться, исключая тренировочные спарринги. С Жаном они сходили и досдали необходимые анализы — кровь, слюну и параметры энергетического поля после активной нагрузки. — Я бы хотел встать в пару с Беллом, — сказал Жан, когда они вышли из лечебного корпуса и спрятались за старым заросшим сараем с уборочным инвентарем, чтобы покурить. — Представь, какой мы были бы связкой — он, тьма, и я, озеро… Топили бы в темных водах, в темном тумане всех врагов. Это так поэтично, скажи? Может, написать об этом песню? Отабек пожал плечами. Красный Мальборо слегка ударил по горлу и чуть сильнее — в голову. Сигарета дымилась в его пальцах, на кончиках которых проступила сталь — чтобы не провоняли табаком. Изабелл, по его мнению, тоже неровно дышал к Жану — возможно, из-за их общих французских корней. — Напиши, — сказал он. — Что-то про русалок. Или утопленников. — Точно! Как думаешь, нас поставят? Ведь больше никто нам так хорошо не подходит. Отабек выдохнул сигаретный дым и вгляделся в друга. Жан глядел на него блестящими глазами и с большим воодушевлением, но врать Алтын не умел. — Тебе честно или промолчать? Жан с укоряющей улыбкой склонил голову к плечу. — Ладно, давай честно. — Тебе будет выгоднее встать в пару с атакующим альфой. Например, с Донцовым. Он очень хорошо подхватывает воду, воздух, у вас будет интересный коллаб. Твоей экстре нужно добавить импульса. Белль все-таки саппорт, а не атакующий, — Отабек докурил сигарету до фильтра и затушил о свою железную ладонь. Протянул ее Жану, забрав и его окурок. — Но тебе стоит пригласить его на прогулку. По мечтательной улыбке Жана он понял, что друг не обиделся на его откровенность. Хотя когда-то замечание Алтына, что его экстра слишком сильно раздается вширь, а не вперед, его почти оскорбило. Только спустя несколько разборов полетов Леруа понял, что это не плохо — это просто факт. Они уже дошли до столовой, чтобы забрать необходимый протеиновый полдник, когда Жан спросил: — А ты сам-то с кем хочешь в пару? Отабек промолчал. Своей гиперфиксацией на светловолосом, изящном, как фея, Плисецком он еще ни с кем не делился. — Омеги тут в самом деле есть огненные, — подколол Жан. Отабек хмыкнул. — Я чувствую, что мне нужен мощный атакующий. Я мог бы быть хорошим защитником. Моя экстра может выходить за пределы меня. Ты и сам это видел. Леруа забрал с подносов два стакана с белковыми коктейлями. Протянул Отабеку. Взял два пирожных. — Ты так интересно всегда говоришь про нее, — сказал он невнятно, поскольку незамедлительно начал рвать зубами обертку десерта. — «Я чувствую, я слышу»… Или как ты однажды заявил: я с ней поговорил. Мне бы такую связь с экстрой. — Все впереди. Человек на семьдесят процентов состоит из воды. Жан засмеялся на его очевидную шутку, а Отабек почувствовал, что стали внутри него холодно. Может, и правда выгоднее было бы образовать связку с огневым атакующим, может, даже альфой. Тогда и сталь будет более гибкой, и он сам — более готовым к бою. Но мечты о ледяном омеге не отпускали. Даже после такого позорного столкновения — он чувствовал отголоски отрезвляющей белоснежной вспышки в висках, которая как будто стоила всего произошедшего. Утро пахло свежестью, белыми цветами и зелеными фруктами. Перед административным корпусом лагеря толпились разномастные омеги и альфы — одни потоньше, другие помассивнее, повыше, агрессивнее, но в целом не всегда можно было легко отделить одних от других. Экстра порой развивали огромную физическую силу. По человеческим меркам, конечно. Настоящим первоклассным экстра устрашающая внешность не требовалась так остро. Возраст тоже разнился от школьников до взрослых людей — манифестация еще не имела четко отведенных временных рамок, бывали случаи, когда в тренировочный лагерь принимали и бодрых стариков. Жан и Отабек чуть запоздали, хотя обсуждали свои возможные связи ежедневно до самого объявления результатов. Час назад стало известно, что списки вывесили. Все хлынули из столовой, побросав завтрак. — Может, в пизду? — нервно предложил Леруа, помедлив. — Все равно уже ничего не оспорить. Отабек задумчиво взвесил в руке ложку с овсяной кашей. — В пизду, — согласился он. — Сейчас там все равно не протолкнуться. Они неспешно доели и так же размеренно двинулись в сторону администрации, однако за час толпа так и не рассосалась. Активно обсуждали результаты экзаменов и распределения, знакомились и ссорились из-за новых связок. — Ребят, где вы были? — подскочил к ним сбоку Милка. — Вы не представляете!.. — Мы сами посмотрим, — предостерег Отабек. — Да я знаю! — в лагере считалось дурным тоном сбивать интригу от узнавания результатов проверок. Это объясняли почти сразу. — Я о другом! Толя с Гошей расстался, потому что Гошу с Костяном поставили, прикинь? — Вот прям так сразу? — Жан остановился, раскрыв рот и опустив руки. Милка принялся ему что-то активно объяснять, потряхивая кудрями, окрашенными в гранатовый цвет, и Отабек выпутался из их компании, планомерно двигаясь к вывешенным листкам. Алтын — хорошая фамилия, он почти во всех списках был где-то в начале. Но сейчас там его не было. Значит, он шел вторым. Может, приняли во внимание его функции протектора? Хороших защитников сейчас мало. У Отабека затягивался узел в животе от волнения, пока он скользил глазами по спискам. Не может себя найти. Ни первым, ни вторым. Разволновался, видимо, совсем не соображает, надо восстановить дыхание. Вдох. Загнать пульс в рамки нормальных значений. Выдох. Поискать ли, начиная с буквы «П»? П… Па… Пи… Пли… Плисецкий… Юрий Николаевич. Да, и правда. Алтын. Идет следом. Алтын Отабек Руделевич. Где Плисецкий — там Алтын. Ничего не напутано. Больше их фамилий нигде нет. Кажется, не ошибка. Сзади напирали, и Отабек отступил в сторону, давая другим возможность изучить списки. В ушах грохотала кровь, сталь пела внутри, перетекала холодными лентами по рукам и ногам, обвивала шею и затылок. Сзади кто-то очень знакомым голосом заорал: — Предатель! Ты обещал быть со мной в связке, а не с этой гребаной котлетой! Он оглянулся. От злого Плисецкого все отшатнулись, образовав вокруг него пустое кольцо среди гудящей толпы. Напротив него неловко улыбался Виктор Никифоров — еще одна легенда среди русских экстра. — Юр, я разве обещал? — протянул альфа с таким невинным и одновременно нелепым видом, что злиться было сложно. Но Юра злился жутко — до потрескивающих разрядов тока в воздухе. У Никифорова начала пушиться челка серебристых волос. Рано он начал краситься в седину. — Ну, послушай, ведь не я распределяю, — развел он руками и очаровательно засмеялся. — Выводы делают из способностей, психологий бойцов, анализов. Твоя пара подойдет тебе лучше меня… Юра рыкнул, оттолкнув Никифорова резким порывом ветра, и выбрался из толпы. Отабек в очередной раз почувствовал себя дураком. Особенно остро — когда удивленные серые глаза Виктора остановились прямо на нем. Отабек быстро смотался из виду. За старым сараем он достал из заначки сигарету и, прикурив, привалился к просохшему деревянному боку полузабытого строения. Внутри он чувствовал металл ведер и лопат. Думал, что его год в лагере только начался. Традиционно отчисления шли лишь в конце весны. Но особо отличившихся могли отправить домой и перед Новым годом, параллельно в принудительном порядке посадив на седативы. Интересно, отправляли ли домой тех, чья пара давала отрицательный отзыв? Или их пробовали в другой связке? Сигарета дымилась в его железных пальцах, и сталь сияла, как начищенное серебро, в свете мягкого утра последних летних дней. Отабек медленно провожал взглядом клубы дыма, устремленные к небу. Он понемногу успокаивался. И, докурив, выбрался из кустов как раз вовремя, чтобы не столкнуться с Плисецким, который шел в направлении его сарая, но с другой стороны. Жану определили воздушного атакующего из альф, известного способностью создавать локальные невысокие торнадо, спуская по множеству прямо со своих ладоней. Леруа переключился на него, чтобы познакомиться и наладить контакт перед началом активных тренировок, и Отабек его понимал. Но свое одиночество в этот период переживал плохо. Ходил в качалку и на стадион, выпускал экстра ровно на час, чтобы размяться, в зале для спецтрена и радовался, что на свободный полет отводили всего три дня. Первого сентября после серии инструктажей в библиотеке их распределили по группам, чтобы не пересекались в расписании, и каждый отправился на свою часть тренировок. Уже вечерело. Отабек с группой спустились с первого этажа в зал для бокса. Зал был огромный, с высоченными потолками и высокими окнами. Сквозь них кралось по залу рыжее солнце. По углам висели две огромные боксерские груши. По одной стороне тоже когда-то висели снаряды, но теперь там поставили проекторы для вызова 3D моделей, чтобы отрабатывать приемы. — Ребят, не забываем, — их группу вел сам Фельцман, — наша задача — не побить друг друга и не травмироваться в первый же день, а хотя бы познакомиться со способностями партнера. Поэтому, — он сделал значительную паузу, и смешки в группе затихли, — поэтому в спарринги не вступаем. Разошлись по дистанции и потихоньку вспоминаем приемы управления экстра, которые вы все знаете с детства. Ну, почти все. Работают только руки! Отабек выглядел в толпе Плисецкого. Тонкая, как клинок, и невысокая фигура уверенно шла к дальней части зала, не оглядываясь. Отабек последовал за ней. Пшеничные волосы Юра собрал в хвост, из-за чего они казались чуть темнее, а сам он — чуть острее и злее. Отабек остановился перед ним. Юра нахмурился. — Че? — сказал он. — Я Отабек. — А. Ясно. Алтын, подумав секунду, протянул ему руку. — Рад знакомству. Спасибо, что помог тогда. Юра, сморщившись, коротко пожал ему руку. — Ты что в итоге умеешь? — уточнил он. Отабек сглотнул и перевел дыхание. — Управление металлом, — сказал он. — А ты? Юра взглянул на него, как на дурака, снова нахмурившись. — Эм… Я отлично лажу с воздухом и водой, при должном усилии нащупываю электрический ток, больше всего люблю лед. Холод. Ветер. Умею создавать силовое поле радиусом до трех метров. Неплохо перехватываю чужие энергетические потоки. Обучаюсь Голосу — тренировал дед, он советской закалки. В бою его пока не пробовал, — Юра прервался, вскинув на него брови, оценил произведенный эффект. В его зеленых надменных глазах прямым текстом читалось: «Что ты тут забыл?» — Здорово, — сказал Отабек невозмутимо. — Твой основной класс — атакующий, разряд — воздух? Юра прикрыл глаза, потер переносицу. — Ну типа, — сказал он. — Я атакующий и есть. Первого класса. — Хорошо. Я протектор второго класса. Можем строить связку на этом. Юра этим явно не вдохновился. Повезло, что Никифорова и его протектора, — омегу с японскими корнями и дребезжащей для Алтынова уха фамилией, — определили в другую группу. — Ладно, — тяжело вздохнул Плисецкий. — Начнем. Он поднял руки и собрал между ладоней кружащий сгусток зимней вьюги. Разводя руки в стороны, он ширил этот круговорот, пока за ним не скрылась вся верхняя часть его тела, кроме белых узких ладоней, удерживающих эту вьюгу, от которой Отабек моментально охладился в тридцатиградусную жару. — Юр, заморозишь, — пожаловался Милка, у которого в соседней связке все шло довольно неплохо с Сарром, смуглым омегой, который очень любил пляжи, а также резать металл струями песка. Плисецкий схлопнул ладони. Вьюга кончилась. — Ну, давай, — сказал он и зевнул. Отабек помедлил. Он не раз за четыре года думал, что мог бы продемонстрировать при знакомстве, но действительно эффектных вариантов было не так уж много. Что, растить лезвия меж пальцев, как Росомаха? Покрываться броней, имитируя рыцаря? И розу в зубы — Юр, буду служить, могу быть полезен. Не отсылай, пожалуйста, в третий класс. Ну хотя бы пока что. Сталь отозвалась моментально, даря надежду на подчинение без эксцессов хотя бы в этот раз. От рук подвижная сталь закрыла ему грудь, шею, взрастила иглы вдоль позвоночника. Отабек провел ладонями по лицу, оставляя на глазах серебристый острый бумеранг. Жана он когда-то очень впечатлил, а ему давал совсем другое восприятие окружения, и Отабек видел теперь хмурого Юру напротив в куда больших подробностях, как и остановившихся позади омег, наблюдающих за ними. Металл глядел за него. — Пойдет, — сказал Плисецкий, — а беда твоя в чем была в тот раз? — Не хотел штраф схватить, — признался он, чувствуя, как сталь втекает через вены обратно в кровь. Юра цокнул, но больше ничего не стал спрашивать. Всю тренировку он выглядел хмурым и скучающим, его экстра едва шла на контакт в отличии от текучего и послушного металла Отабека, который активно пробовал на вкус пространство в новых условиях. В конце тренировки Алтын с легкой завистью наблюдал за другими парами, которые, переговариваясь, шли в сторону раздевалок и душевых. Плисецкий испарился в одно мгновение, стоило Фельцману поднести свисток к губам. Отабек чувствовал, что между ними стоял тот щит из ледяной вьюги, который Юра посчитал нужным продемонстрировать в первую очередь при знакомстве. Жан после ужина щебетал ярче соловья июльской ночью, куря с ним возле заветного сарая. Отабек втянул за пару затяжек половину шоколадного Чапмана, чувствуя в полной мере, как внутренне замерз и замер в ожидании худшего. То, что с ним церемониться никто не будет, оказалось очевидным с самого начала — не приема в спортивный лагерь, а еще на фильтрации. Таких, как он, жопой жуй — не металл, так куда более гибкий огонь, не он, так еще сотня человек, метящих на место в этом лагере. — Я понял, что ты имел в виду, когда говорил, что экстра живет своей жизнью, — говорил Жан. — Из меня она буквально лезла, типа познакомиться. И я реально чувствовал, что могу с ней сделать что-то еще, помимо тех приколов, которые умел почти с самого ее обнаружения. — Отлично. Поздравляю. — А что этот чертенок? Так и делает мозги? — Он не делает. Просто не идет на контакт. — Так пожалуйся преподам. Отабек взглянул на него с укоризной — еще чего, стучать на нового напарника. Еще и омегу. Еще и младшего. — Ну, а что? Он бойкотирует твое развитие, — Жан с ослепительной улыбкой пожал плечами. Любил мстить. А Отабек страшно любил справляться со всем самостоятельно. Второй день начался с ОФП, которая тоже отрабатывалась в связках, чтобы партнеры быстрее привыкли к движениям друг друга. И вновь Алтын чувствовал, что где-то не догоняет. У него была отличная физическая подготовка — в силе, выносливости и прочих показателях, кроме, пожалуй, гибкости, но на то судьба ему и отвела негнущийся, а только лишь плавящийся металл. Он старался подстроиться под движения и шаги Плисецкого, укорачивал свой бег или ускорял руки — но с каждым промахом осознавал, что работает в одиночку. Экстра затихла внутри, оставив его разбираться со слишком человеческими проблемами, и что-то внутри подъедала. Впрочем, может, это была и не она. Лишь тонкая струйка обжигающе холодного разочарования. — Алтын, — окликнул его Милка после очередного разминочного упражнения с гимнастической палкой, не менее неловкого, чем весь предыдущий час, — тяжело? Милка сочувственно тряхнул гранатовыми кудрями в сторону холодной узкой спины Плисецкого. — Нормально, — отозвался Отабек и зачесал волосы назад. — Однажды он смирится, что два воздушных атакующих в связке никому не нужны, — тихо поделился Милка, подойдя ближе, — перетерпи этот период. Он не станет рушить вашу связку из-за Никифорова. Амбиции не позволят. Отабек кивнул и запоздало ответил: спасибо. Сам не понял, за что тут благодарить — было ли это утешение? Сталь внутри свернулась, как перегретый кефир, разномастными хлопьями, и он чувствовал их давление в совершенно неподходящих местах. Даже ладони плохо разгибались. Холодно, вечно холодно. Перешли к выпадам с фехтованием, и пришлось вновь подстраиваться под напарника, который ни разу не посмотрел в его сторону. Русская школа была строгой, требовательной и насыщенной. Лагерная программа включала теоретические дисциплины и тренировки, которые в реальном бою, возможно, и не пригодились бы никогда — бокс и рукопашный бой, владение саблей, прыжки в длину и даже акробатика раз в неделю. Отабеку все нравилось, он почти на каждом уроке получал бонусные баллы, быстро поднимаясь со дна учебного рейтинга. Только за работу в связке — ни разу. А за это начислялись бонусы в удвоенном тарифе. Краем глаза замечал, что Плисецкий болтался где-то в середине, и его, видимо, все устраивало. Юра был непробиваемо молчаливым, хмурым и напряженным. Беспеременно делал вид, что они просто стоят рядом на тренировке, а не отрабатывают парные элементы. Отабек внутренне чувствовал потребность поговорить с ним об этом — дальше тянуть некуда, уже в октябре первый учебный выход в поле. Там тоже погибают. Но не за что было зацепиться, чтобы стукнуть кулаком в эту ледяную стену молчания. После ужина экстра в нем вскипятилась, требуя чего-то нереального — выйти, погулять, объять его и что-то ударить. Отабек разозлился: всего пару часов назад еле одела кулаки, пришлось вновь позориться перед Плисецким, равнодушно ждущим его для спарринга. А теперь лезет. Пользуясь тем, что Жан отвлекся на Белль и Милку, он отстал и свернул на полузаросшую тропу вокруг стадиона. В воздухе пахло льдом и перевалившим за середину сентябрем. По утрам небо уже было прозрачно-голубое, высокое и далекое, напоминало о зиме. Отабек забрал из заначки возле сарая пачку сигарет с запрятанной в ней простой черной зажигалкой и двинулся в сторону леса. Экстра приподняла свободную футболку на спине, обула ноги в железные сапоги. Те бесшумно ступали по примятой испитой траве и с треском переламывали сучки и прутья. Отабек остановился перед ржавой водонапорной башней — не очень высокой, но выглядывавшей верхушкой за кроны деревьев. Отабек тихо нырнул в знакомую дыру внизу заборной сетки. Оглядевшись, полез по узким ступенькам наверх. Он очень хорошо чувствовал эту водонапорку, ее тягучие волны уставшего железа, и эта долговечность, ее готовность продолжать работу, стоять здесь еще десятки лет и держать для хозяев воду действовала на него как седатив. Вытянув себя наверх, Отабек прошел к своему любимому месту — где башня равнялась с узкой изящной кроной высоченной белой березы. Сел на прутья, изображавшие пол, спустив ноги за ржавую перегородку, и наконец поджег сигарету. Жадно втянул дым, оцарапавший горло. На темном небе, далеком от городов, поминутно зажигались новые звезды, и старые набирали силу и свет. Экстра быстрее человеческого разума почувствовала чужое присутствие и ощерилась защитными лепестками на спине. Отабек запоздало вскочил — и оказался лицом к лицу с Плисецким. Сигарета одиноко летела сквозь сгустившуюся темноту в кустарник под башней. — Ты че тут делаешь? — А ты? Табачный дым предательски забелел в пространстве между ними, и Юра злобно закашлялся. — Это мое место! — Я не знал. — Ты вообще тут нихуя не знаешь. Отабек вдруг почувствовал громадную усталость, навалившуюся ему на плечи, как мешки с песком. Почувствовал тоже, что не придумает ничего лучше — и со вздохом сел на прежнее место, закурив еще одну сигарету. — Ты не понял что ли? — Юра агрессивно зашипел где-то над головой. — Сядь с противоположной стороны, — предложил Отабек, невозмутимо наблюдая за белесыми клубами сигаретного дыма. — Я хочу побыть один! — Я тоже. Юра поперхнулся воздухом. Постояв еще, он бросил что-то вроде «непробиваемый» и, нарочно топая так, что водонапорка затряслась, действительно ушел в другую сторону, где сел. Это Отабек точно знал — потому что спуск с башни он мог видеть, стоило повернуть голову, и тот пустовал. Вечер был тихим и прохладным. Оставалось надеяться, что внеочередную проверку корпусов никто проводить не станет. Хотя контроль здесь был номинальным — главное вписываться в существующие порядки, понять и принять их, а затем начать обходить для своей пользы. Отабек позволил себе задуматься, наблюдая, как сентябрьский ветер стыдливо стягивает с деревьев напротив по листочку. Скоро придет старший осенний брат и так мелочиться уже не станет. Юра вновь появился сзади — Алтын почувствовал, как недоверчивая экстра закрыла от него шею рваным обручем. — Есть еще одна? — потребовал Плисецкий. Отабек столкнулся взглядом с его светлыми злыми глазами. Зачем столько колючек, подумалось ему наивно. Он еще даже сделать ничего не успел. Только раз протупил, но не настолько же, чтобы так ненавидеть его. Он протянул ему пачку. Юра вытащил одну сигарету и зажигалку, зажал между обветренными губами и попытался поджечь. — Давай я, — предложил Отабек. Юра протянул ему зажигалку и наклонился. Придержал руками упавшие на лицо светлые волосы, кончики которых белели в ночи. Отабек поджег сигарету и приглядел, как Юра вместе с ней залез на крытый верх башни, поджав ногу. — Не проломится? — спросил он. — Тебе лучше знать. По идее. Отабек, прикрыв глаза, подметил, что железные листы едва прогнулись под весом Плисецкого. — Не проломится, — резюмировал он. Было тихо, не считая Юриных попыток прокашляться после неумелых затяжек. Чужое общество давило, как необходимость пройтись по заминированному полю. Дальше откладывать некуда, напомнил себе Алтын. К первому выходу на экзамене им придется научиться переговариваться хотя бы по стратегически важным вопросам. Уровень Юриного разочарования от навязанного союзника здесь будет играть незначительную роль, если оба желают пройти испытание. — Не пытайся поначалу вдохнуть глубоко, — сказал он, решившись. Юра ничего не ответил. Лишь кашлянул в последний раз. Недовольное кипение его экстры ощущалось спиной и будоражило сталь Отабека хуже агрессивного огневого атакующего, настроенного его всерьез отпиздить. Чужое общество вне тренировочной группы казалось ему практически неестественным. Как будто настоящий Плисецкий существует лишь где-то там — в октагоне или среди 3D-моделей врагов. А сейчас он говорит со своей фантазией. Или, скорее, ожившим кошмаром. — Ладно, — выдал наконец Юра, — не люблю я эту херню. Он слез с угла башни и опустился в полуметре от Отабека, так же спустив ноги за перегородку. — Докурить? — уточнил Алтын. — А затушить нельзя? — Провоняет вся пачка. — Тогда на. Отабек с еле заметным вздохом принял от него половину сигареты, порадовавшись в первый раз, что в этот раз они с Жаном добыли лишь тонкие «Собрание». — Юр, — позвал он. — Надо понять, что нам делать. Перед полевым испытанием. — А что? Ориентироваться не умеешь? — Умею. Как и все остальное. Только там задачи рассчитаны на связку. — Сделаем, значит. Отабеку захотелось приложиться головой о железный столб сбоку — странно, потому что обычно его вывести на эмоции могла разве что угроза ядерного апокалипсиса. — Мало тренировались, — пояснил он, взяв себя в руки. — Я тебя совсем не понимаю. И не понимаю, как ты будешь атаковать. И как тебя поддерживать в атаке. Юра смотрел на него хмуро и безразлично — как и всегда. — Просто не мешайся, — он пожал плечами. — Я сам справлюсь со всеми здешними угрозами. Заносчивый омега, подумалось Отабеку, и он сам себя осек — неуважительно получается. Плисецкий мог хвастаться. Ему равных в этом лагере не было, и ни один громила не решался ему что-то всерьез предъявить. Сталь внутри, вопреки разозленным мыслям, текла размеренным широким Доном. Отабек постарался прислушаться именно к ней. — Мне важны оценки за экзамены, — начал Алтын терпеливо. — Я не могу ждать в стороне, поскольку тогда упаду в рейтинге. И рискую вылететь в третий класс, если придется искать другую связку. Юра хмыкнул, разглядывая что-то внизу. — Понятно, — ответил он. И замолчал. Отабек ушел с башни первым, получив отказ на вопрос, нужно ли довести омегу до корпуса. Спрашивал, честно говоря, из вежливости, уже зная, что получит насмешливый взгляд, не успев докончить фразу. Очень тяжелый. Такой тяжелый, как о нем и отзывались все в лагере. Да, сильный, но рядом стоять невозможно. Неуступчивый, наглый, слишком пробивной, склочный, эгоистичный и высокомерный. Невыносимый. Так говорили все, с кем успел посплетничать Жан, игнорируя просьбу Отабека не вмешиваться. Рядом куча других — крутых, сильных, с интересными экстра и желанием приумножить силы в грамотно выстроенном боевом союзе. Менее токсичные и неприятные. Почему ты, Ота, к ним не подойдешь? Алтын все равно старался тащить эту связку на каждой тренировке, желая одного — не посыпаться на первом экзамене. Он слишком вложился в свою летнюю подготовку, пахал весь сентябрь, перерос свои июньские навыки на голову. Никакой неблагодарный напарник его не утянет вновь на дно, где нет ничего светлого и маячит лишь офис, должность бухгалтера и обеды в пластиковых контейнерах, без ощущения текучей стали в венах, сверхсилы и своего высшего предназначения. Его не сломит даже то, что самым неблагодарным напарником оказался Юрий Плисецкий — неповторимый омега, в которого Отабек влюбился с первого взгляда. Просто нужно пережить это и первую тасовку пар, потом забыть, как страшный сон. Утро перед выходом на полевое испытание началось в пять часов. Отабек проснулся ровно за десять секунд до громкоговорителя, призывающего всех подняться, взять вещи и выстроиться перед корпусом. Альфы вокруг него повскакивали, кто-то упал, не успев ухватить ниточку сознания от неожиданности и непривычно раннего пробуждения. Русская экстрашкола не терпела промедления, слабостей и ошибок. Опоздавшие не получали ноль за экзамен, улетали не на пересдачу, а домой — с нивелированной экстрой и закрытым путем в спецназ. Заспанные и взбудораженные альфы перемешались с такими же нервными омегами, расходясь по автобусам. Отабекову группу раскидало по трем, а сам он оказался в соседних рядах с Жаном. Тот кивнул ему ободряюще. Плисецкий сбоку укладывал рюкзак на колени и собирался досыпать. Отабек понимал в происходящем ровно столько, сколько надо, чтобы не потеряться, и не заставлял себя думать сверх меры. Прикрыв лицо железными пластинами, он дал себе подремать. Путь занял два часа, их выгнали из автобуса на краю леса, развели парами по точкам, где начинался экзамен. Отабек наконец заставил себя проснуться и слегка размялся. Ветви смешанного леса пропускали чистый и звонкий воздух, как сквозь пальцы. Пахло пожухлой листвой и перемятой хвоей. Им выдали распечатанный снимок местности, где проходило испытание, со спутника. Зелень, вода и тонкая желтая ленточка их предполагаемого пути. Здорово, потому что весенний экзамен не предполагал и таких подсказок. — Суть помним, — обратился к нему и сонному Плисецкому их учитель Барановский (один из самых строгих и требовательных, строгие губы и подбородок, ледяные серые глаза и изящные руки, вечная черная водолазка). — Идем из точки А в точку Б, где находим заговоренный предмет. Несем его в точку С. Не забываем про препятствия между каждым пунктом назначения — погода, хищники, ландшафт и шпионы. Ребята, работайте в связке. Это отдельный критерий в оценке! Юр, тебя это касается в особенности. Плисецкий наградил его долгим, нечитаемым, но тяжелым взглядом. Барановский поправил застежку его походного рюкзака, засунул поглубже бутылку воды в Отабековом боковом кармане и приказал дожидаться светового сигнала. Исчез в густом кустарнике. Юра зевнул. — Нас клещи скорее сожрут, чем местные волки, которыми всех пугают, — проворчал он, осматривая штанины. — Могу дать спрей от насекомых, — предложил Отабек. Юра ничего не ответил. Он замер, как и весь лес, в ожидании выстрела, и Отабек в этом молчании почувствовал, как на равном расстоянии друг от друга закаляются в ожидании чужие металлы. До такой точности он увидел впервые эти силуэты, что залюбовался. Тишина и чужие жизни плавились вокруг него в утренней неге. Вибрировали от собственного дыхания и сжимались, чувствуя свои жизни. Отабек задумался, чуть не пропустив нужный звук и Юрину команду: бегом! Десятки ног зашуршали по павшим листьям. Отабек примерился к омежьей рысце, не забывал глядеть под ноги, поскольку не рисковал пока надевать свое шумное железо. Утро гладило его лицо прохладными тугими струями вымытого ветра. — Сейчас левее, — приказал Юра, едва взглянув на карту. Отабек устремился за ним — и вдруг, сам не успев рассчитать, вдруг рывком дернул Юру за рюкзак к себе. Сталь от его ноги забурлила по земле. Вздыбилась на ловушке — тончайшей мышеловке, запрятанной в прошлогодней хвое, которая сломала бы пойманную ногу. Конечно, не выбила бы из соревнования, но сильно усложнила его прохождение. — Блять, — сказал Плисецкий, — вот это лохотрон. — Все еще левее? — Хорош, прямо теперь. Они переступили через ловушку. Отабек, подумав, отошел подальше и швырнул в нее камень. — Хватит соперникам помогать. — Вдруг придется возвращаться. — Я отлично ориентируюсь! Отабек воспользовался привычкой Плисецкого — промолчал, спустив перепалку на тормозах. Они продолжили путь, но Юра теперь мел по земле силовыми потоками и бежал медленной рысцой. Слева Алтын слышал шаги ровно до знакомого свиста — стрела. Не в их сторону. Послышался крик. Соперники справа вспомнили об отсеивающих ловушках явно раньше. — Ладно, — перешел на шаг Плисецкий, — тут плотно. Не наткнись. Отабек, приглядевшись, увидел ниточку от куста боярышника в сторону сосны, она еле мерцала в утреннем солнце, пятнами прорывавшемся сквозь плотные кроны деревьев. — Давай я первый? — предложил он. — Ближе иди. Отабек с трудом вступил в радиус силового поля, нещадно отталкивающего его. Внутри поля уши заложило, будто его запихнули в самолет, резко набравший высоту. Воздух вокруг звенел голубоватыми всполохами. Юра спас их от еще нескольких ловушек — ядовитые иглы вдавились в землю, яма с шипами сбросила маскировку в виде прошлогодней листвы, еще одна нитка порвалась, и силовое поле отфуболило несколько шипов, скорее всего ядовитых. Лес кончился, за ним шло поле с густой порослью высокой травы. Связки соперников разошлись в различные стороны, каждый шел в своем темпе, испугавшись потери первых бойцов группы. Отабек чувствовал движение лишь справа — это были авторы самых обдуманных действий и те, кто успевал учиться у них. — Надо поторопиться, — заявил Юра. Его убранные в две тугие косы волосы придавали его юному лицу заостренный и хищный вид. Он шел чуть впереди и косил на Отабека недовольно, будто он его тормозил. — Хорошо, — ответил Алтын, хотя и знал, что оценка за чистоту весит больше оценки скорости. Омега клином силового поля разрезал впереди себя траву, Отабек шел сзади, пользуясь широкими углами Юриного защитного угла. — Нам стоит быть тут более скрытными, — сказал он, не выдержав. Юра шел слишком напролом. — Нам стоит поторопиться и уйти с открытого пространства, — огрызнулся он. — Пространство будет закрытым, если пригнуться, — продолжил Отабек спор шепотом, — не зря трава высокая. — Ты мыслишь, как ебанный заучка, а не боец! Отабек заткнулся, пообещав себе больше не лезть к омеге. Пусть поступает, как хочет, и набивает шишки. Не может же он тащить все в одиночку вечность. Может, будет лучше, если неэффективность их связки отметит преподавательский состав, наблюдавший с дронов за ходом испытания. Волосы на загривке встали дыбом, будто наэлектризовавшись. Отабек быстро оглянулся. Далеко от них медленно пригибалась трава — шли другие пары. Но спереди он едва засек движение — подумал, что обман зрения или нервозность, пока не вспомнил слова Фельцмана: лучше проверять, если что-то кажется, не полагаясь на русский авось. Скорее всего не пронесет. Скорее всего… — К нам что-то движется, кажется, — сказал он. Юра громко цокнул. — Ты заебал, — заявил он, — я все равно не остановлюсь. — Дай я пойду первым. — Потом свои гребаные баллы заработаешь, дай мне выйти с этого злоебучего поля. Нервозность нарастала так, что в венах моментально вскипела сталь и пробежалась, обгоняя кровь, вытекла из пальцев и укрыла виски и шею. — Юр, не время для срача и ненависти. Тут… — Ничего личного. Мне просто похуй. Мне надо стать первым, и ни один пенек с глазами мне не помешает, ясно? Так что за… Сталь взорвалась на Юре искристой и колючей оболочкой, на которую с воем приземлился огромный черный зверь. Лысый, лоснящийся и со слюнявой оскаленной мордой, он пробил себе лапы стальными шипами и скатился на землю. Отабек почувствовал, как расходится спецформа, позволяя железу заключить его со спины в горячие объятия. Теперь он видел — к ним стекалась стая волков, намеренно окружая. Плисецкий опомнился быстро, с земли послав порыв ветра, пригнувший траву и далеко отбросивший пару извивавшихся волков впереди. — Сзади, — напомнил Отабек и сам взрезал брюхо одного из бросившихся хищников тремя короткими узкими клинками, поднявшимися из тыльной части предплечья. Его это всегда напрягало — он мог либо защитить, либо вступить в ближний бой. На среднем расстоянии он атаковать не мог, так что ждал, когда еще один лысый огромный пес, теряя слюни, приблизится справа. На полпути его подхватил мощный вихрь, откинув к кромке леса. Он больше не поднялся. — Нормально тебя в эту броню заарканило, — сказал Юра сбоку. Алтынова сталь ловила его оценивающий взгляд, блестя на утреннем солнце. Отабек не мог вогнать ее в себя. Та сопротивлялась, как будто принадлежала сама себе, как и его тело. — Ты совсем себя не бережешь, — выплюнул Отабек, потеряв терпение, и зашагал дальше, железными руками с заостренными серебристыми ногтями разгребая высокую траву. — Я бы и сам справился! — выкрикнул ему Юра, переходя сзади на рысцу. В руках он тащил два походных рюкзака. — Сними с меня эту лабуду! Отабек остановился — Юра влетел ему в спину. Алтын резко сорвал с его бока, как тряпицу, текучую сталь и заставил залезть под свою кожу, затем забрал у Плисецкого рюкзак и продолжил путь. Сумасшедший обзор, как на экшн-камере, его покидал с каждой минутой — экстра успокаивалась, наслаждаясь обалдевше-хмурым видом Плисецкого, и возвращалась в кровь, чтобы восстановиться. Следующая стая увязалась за ними через час, когда право идти первым вновь отобрал Юра. На этот раз он сориентировался первым и быстрее — Отабек наблюдал, как его тонкие бледные руки с длинными пальцами сжались в кулаки, и вдали взорвались жестокие бомбы, уничтожая хищников по периметру. Проходя мимо тела животного, Алтын увидел, что морда его уже была обагрена кровью одного из его одногруппников. Сам зверь истекал синей густой жидкостью, будто был не живым существом, а машиной. Возможно, так было в действительности. Ровный разлет Юриных точеных плечей и узкая талия, перехваченная походной черной формой, маячили перед глазами. Взор не затуманивался, а будто, напротив, становился острее — каждый поясок, обхватывающий стройного и сильного Плисецкого, каждая линия его гибкого тела четко различалась, будто Отабек его самостоятельно вырисовывал. Взбудораженные чувства обострились настолько, что он чувствовал следующий за ним запах маслянистой крови убитых хищников, оставшихся далеко позади, горечь высокой полевой травы, а еще букет белых цветов, соль и освежающую свободу с Юриной кожи. Вечерело, они едва зашли на прямую дорогу к точке, где был спрятан заговоренный предмет, который следовало принести к следующей контрольной точке. — Какие есть уточнения по предмету? — У тебя что, нет координационного листка? — Его выдают первому номеру в связке, Юр. Взбесил он его, вот-вот сорвется и повысит голос, скажет грубость, ответит агрессией на агрессию — и приумножит злобу. Совсем не путь Алтына, но вздорный омега вынимал из него все жилы день за днем, добивая в самый значимый в его жизни момент. Плисецкий, к счастью, понял, что стоило сбавить обороты. Он остановился, перекинул рюкзак вперед, чтобы порыться в одном из карманов. Достал один серый конверт. — Два цвета с металлическим отливом, — прочитал Юра сосредоточенно, — контурная функция. Место поиска определяется местом селения сородичей. Чего? Это что, все указания на точку Б? Отабек протянул руку, глядя во взбудораженные зеленые глаза. Злился ровно минуту, но Плисецкий вдруг стал невозможно юным в своей растерянности. Совсем маленький, одинокий и защищающийся омега, смешно обхватывающий огромный рюкзак на пузе. От кого ты, блять, все время держишь оборону, подумал Отабек, выдирая из цепких тонких пальцев плотный серый лист с набранным на машинке текстом. — Да успокойся ты хоть на минуту, демон, — не выдержал он. Юра бросил лист и ушел к ближайшей сосне, где скинул рюкзак и присел на вязь тонких серых корней. Отабек проследил за ним взглядом и вернулся к отвоеванному листку. К сожалению, Плисецкий при чтении не выкинул из него ни слова. Сообщение действительно было таким оборванным. А при весеннем экзамене обещали еще сложнее. Отабек вчитался в очередной раз. — Место селения сородичей — это про животное, — сказал он. — Браво, капитан очевидность. — Конкретнее про птицу. — Схуяли? — Потому что контурную функцию выполняют большие птичьи перья. — Бред какой-то, перо искать. Откуда тогда металлический отлив? Контурная функция — это скорее способность определять границы на земле. Только с сородичами надо разобраться. И там искать двухцветного пограничника. На земле, а не в воздухе! — Бред — это двухцветный пограничник. Это первое испытание, его составляли так, что… — Как ты заебал со своим комплексом отличника! — …чтобы мы могли его пройти, — закончил Отабек не в пример громче, — и скорее всего речь про перо двухцветной птицы, твою мать! Где точка Б?! — В пизде! Туда и вали, один, и там ори, и тряси железками! — Как угодно. Сейчас я спать. — Если совсем идиот — спи! — Если совсем больной — иди в темноте через лес. На каждой лекции разбирали… — О-о-о, гребаный ты зануда… Юра подхватил с земли рюкзак и метнулся, оглушительно ломая ветви, в сгустившуюся темноту. Отабек закусил изнутри щеку и закрыл глаза. Сталь внутри бушевала так, что темнело в глазах и стучало в висках. Плисецкий в темноте споткнулся обо что-то и заорал. — Убери свою херобору! — Никуда ты не пойдешь один, в темноте, — рявкнул Отабек. — Слабак! Надо было позволить тому уроду тебе пробить башку, — выплюнул Юра из кустов, задыхаясь от злости и пытаясь снять с ног железные путы. — Ты все портишь, портишь, портишь, блять! Ледяная вспышка мелькнула в глазах Отабека, и он закрылся рукой — но первее его успела закрыть железная маска, и он вдруг начал видеть в темноте, как будто от его стали отражался солнечный свет. Нашедшая выход экстра взвилась вокруг него стремительно твердеющими иглами и толкнула его в ближний круг взбешенного Плисецкого. — Хватит, — голос Отабека страшно звякнул, будто железные доспехи уронили на каменный пол. Юра замер в его руках, тяжело дыша. Сталь покрылась толстым слоем голубого льда. Лицу было страшно холодно, а зеленые глаза напротив метали искры, грозясь сделать так, что наросший лед расколется вместе с Алтыновыми частями тела. — Прекрати, — продолжил он. Юра вздрогнул. — Идти опасно. Нам надо переждать ночь на дереве. В ночное время активизируются несколько дополнительных ловушек, включая ядовитый газ, лесных кошек и обрывы троп. У нас нет света. И помни, что чистота превыше скорости. А выживаемость — превыше всего остального. Ты мог серьезно повредиться уже как минимум дважды. — Уже трижды, — рыкнул Юра и стряхнул с себя его руки. — Я тебе ни царапины не оставил. А ты готов был меня вырубить. — Поплачь! Отабек глубоко вдохнул и сжал человеческую переносицу железными пальцами. Он терял контроль над экстрой, которая обвивала его, как только хотела, в любой момент его ослабленности. — Невыносимый, — шепнул он на выдохе. От сильного ветра шумели высокие сосны, и мело по земле сухую и желтую прошлогоднюю хвою, но Юра услышал. Губы его сжались. Он смотрел прямо в его глаза. — Так свали, — прошипел он. У Отабека сдавило затылок. Он чувствовал огненно-горячую сталь везде, сердце качало расплавленное железо вместо крови. — Выруби меня, брось тут, отбери координаты — и свали. Сделай одолжение, — выплюнул Плисецкий. — Какой ты несешь бред, — ответил Отабек, неверяще глядя на него, — Юр. Я сохранил тебе здоровье за сегодня дважды. К твоему сведению, испытание считается пройденным, если хотя бы один из связки доходит до финала. А я ебусь тут с тобой, как проклятый. Месяц пытался кого-то в чем-то переубедить… Все, нахер. Закончим экзамен — и расход. Я больше не могу это все тащить. Алтын скинул рюкзак на землю, закопался в него, намеренно с большим сосредоточением подыскивая вечерний перекус и веревку, чтобы закрепить себя на дереве. Юра стоял над ним, не шелохнувшись. — Ты все равно собирался менять связку, — вдруг сказал он, Отабеку показалось — как-то хрупко. Алтын распрямился с пакетом сублимированного пайка в руках. Заглянул в широко раскрытые глаза со светлыми радужками. Юрин голос и так был довольно низким для омеги, не в пример его изящному телосложению, а сейчас звучал хрипло, будто он простыл или долго сдерживал крик. Впрочем, Алтын и так теперь знал, что вздорный омега мечтал бы орать и вымещать на нем злобу постоянно. — С хрена ли я собирался? — уточнил он устало. — Ты сам сказал на водонапорке. Отабек нахмурился. — Я сказал: если придется менять. В переводе — это был худший вариант для меня. — А че так? — усмехнулся Плисецкий, но как-то горько. — С документами и медосмотрами на первых этапах проблем никаких. — Худший, потому что я восхищаюсь тобой, Юр. Отабек снова вздохнул, махнул рукой. Огромная доля сил ушла впустую, как вода, пролитая в пустыне. Он чувствовал опустошение и слабость в мышцах и знал, что не сможет восполнить недостаток энергии в неудобном сне на дереве. Юра, взяв минуту на раздумья, вдруг сказал: — Лся. — Что? — Восхища-лся. — Нет. Все еще восхищаюсь. — Пиздишь. — Я тебя больше не буду ни в чем переубеждать. И так больше месяца… — Больше месяца ты ходил с ебучим похерфейсом, — вновь взорвался Юра, — изображал равнодушие после того, как обосрался передо мной! А обосрался ты, потому что сам себя ссышь. Просто занудный придурок и слабак! Отабек пропускал мимо ушей оскорбления в качестве исключения, стараясь сложить в голове новые детали паззла. Оглянулся на омегу. Господи, ему ведь всего шестнадцать. Он сам много ли понимал в свои шестнадцать? А Юру только что бросил старший товарищ, обещавший поработать в связке, ради какого-то заморского протектора. И поставили его в пару с неизвестным альфой. Почему Отабек вообще думал, что это Плисецкий должен идти на контакт, прекрасно помня, что даже знающий его сто лет Жан-Жак то и дело жалуется на его постное лицо? Хрупкую Юрину фигуру поглощала темнота леса, он молча дожидался ответа на свою очередную грубую прямолинейность. Отабек прокрутил его слова в голове вновь: сам себя ссышь. Это, пожалуй, не так. Но что-то в этих словах в нем отозвалось. — Так, — сказал он. — Мы, кажется, плохо поняли друг друга. Юр, я хочу, что… — Сзади! Белоснежная вспышка щелкнула над головой, как хлыст, оглушив Алтына, и он почувствовал, как рваная рана на спине моментально затянулась сталью. В голове вспыхнуло: Юра. Железо вспахало землю, стремясь оградить омегу от атакующих, и облепило неловким ершистым потоком его ноги, тело, голову, не дотянувшись дальше локтей. Мда, вот над чем им стоило работать в сентябре. Отабек оттолкнулся от земли со звоном и в два прыжка оказался рядом с Плисецким, укрыв шипастым стальным крылом от прыжка огромной дикой кошки. Вой, свист, визг, скрип и хруст переломанных костей слились в бешеную какофонию, из которой Отабек потащил Юру и походные рюкзаки напролом сквозь кусты. — Постой, мы собьемся с курса, — задыхаясь, пытался достучаться до него Плисецкий, в прямом смысле барабаня кулаками по железной груди. — Раньше надо было думать. Алтын оставил за собой тропу из поломанных кустов и капель чужой крови, дошел до высокой сосны и, цепляясь игольчатыми ладонями и ступнями, полез наверх. — Щас рюкзак упадет, — прошипел от напряжения Юра, повиснув на нем коалой. — Твоя задача — удержать. Плисецкий шумно задышал. — Отрасти крюк какой, — предложил он отчаянно. — Не могу. — Юр, я не вижу, где. — Вот буквально где мои руки. — Я не чувствую. — Да вот за плечами… Нет, вообще не тут. Ты бы еще на жопе отрастил!.. Ладно, сорри. Короче, я просто на плечо повешу, тут закорючка большая. Отабек почувствовал, как он шумно выдохнул от облегчения, и начал взбираться быстрее. Первые ветки были слишком тонкими и казались ненадежными. Он добрался до тех, что повыше, сгрузил Плисецкого, наклонился, чтобы тот снял с него рюкзаки, и сдержал головокружение от слишком большой высоты. Внизу кругами ходили огромные хвостатые хищники, напоминавшие агрессивных тигров или барсов, вдруг начавших охотиться стаей. Отабек уселся на соседнюю ветку, чуть выше Юриной, забрал рюкзак и понял, что выронил две важнейшие вещи на эту ночь — веревку и еду. — Блять. — Че? — Я оставил там вещи. — Попроси вон тех упырей принести их тебе, — съязвил Юра. Отабек практически услышал, как он после этого попытался прикусить себе язык. — Че за вещи? — Веревка и паек на вечер. — Я поделюсь жратвой. А вместо веревки гвоздями себя прибей, не умеешь что ли? — Экстра не очень надежная. Может уйти посреди ночи. — Я ее приморожу, если хочешь. Или свою веревку разрежу, она длинная все равно. Отабек с сомнением взглянул в серьезные зеленые глаза. Вспомнил ледяное ощущение от Юриной экстры на коже, ощущение, будто он сейчас потрескается и вот-вот уже… С другой стороны, отбирать у хрупкого нервного омеги часть веревки казалось просто невозможным вариантом. — Приморозь, — согласился Отабек на меньшее зло. — Я сделаю железный пояс. Они уничтожили хлебцы и банку тушенки, и Юра, как предлагал, забетонировал Отабека льдом возле соснового ствола, пахнувшего смолой и ершистой кисленькой хвоей. Он уснул первым, обвязав вокруг себя толстую веревку и обняв рюкзак. Алтын пронаблюдал, как на его в кои-то веки расслабленное лицо упали мягкие пряди запутанных светлых волос, выбившихся из коротких кос. Тонкие и розовые, обветренные губы периодически поджимались, будто силясь сдержать улыбку или нервную ухмылку. Отабек разгладил на коленке впечатления прошедшего дня — несколько реальных угроз жизни, неловкое их преодоление, неналаженное взаимодействие и криво-косо реализованная экстра. Юрины агрессия и надломленность, его собственная недальновидность. Он знал, что функции защитника распространяются не только на физическую поддержку. Атакующий должен быть уверен, что его спина прикрыта, должен верить протектору так, чтобы иметь возможность думать только об ударе. У него должна быть чистая голова, и долг защитника — стать ему не только щитом, но и почвой под ногами, источником спокойствия, избавляющим от моральной истощенности. Так говорила вдохновенная дама на соответствующем курсе. Отабек внимал, но в жизни реализовать ее идеализированную практику было просто невозможно с игнорирующим его напарником. Однако теперь он нащупывал, где в сильном Плисецком зияла брешь. Хотел подойти ближе, чтобы наложить туда заплатку. Он заснул неожиданно, позволив себе раз длинно моргнуть, и проснулся, словно от неаккуратного вдоха. Юра сидел напротив него и держал тонкий палец у тонких светлых губ. Отабек прислушался к неожиданно тихому лесу. А внизу шуршал пожелтевшей хвоей и ворчал огромный зверь. — Мы сошли с дистанции, — прошептал Юра едва громче тонкого ветерка, который щекотал кончики иголок приютившей их сосны. Отабек кивнул. — Медведя мы не должны были встретить, — шепнул он в ответ. — Я не могу понять, откуда мы пришли. Туман усиливается. Раннее октябрьское утро было промозглым и сырым. Отабек окинул взглядом подрагивающего напротив омегу, свесившего худые ноги по обе стороны сосновой ветви. Две косы превратились в одну, заканчивающуюся небрежным хвостом, из которого светлые пряди падали на молочно-белую шею. Отабек вздохнул. Туман сгущался в кронах, сквозь него едва пробудившееся солнце посылало белесые лучи. Молоко тумана текло из кустарников и корней вековых сосен, струилось по земле. — Я вчера бежал по прямой, — шепнул Отабек. — Посмотрим, с какой стороны дерева следы от шипов, и пойдем в противоположную сторону. — Окей. Только что с этой махиной делать? Всех тут что ли стероидами качают… Он огромный. Отабек покосился вниз. Сердце захолонуло застарелым страхом высоты, тянущимся из раннего детства. Проблема была не в величине хищника, а в неопытности. Непонятно, какую силу удара придется на себя принять, и сколько экстры направить в дело. Непонятно, с какой стороны подступиться. Не подведет ли Отабека сталь, Юру — вьюга. Он окинул внимательным взглядом юного омегу. Какой же хрупкий, кто только тебя видел таким, подумалось ему. Сталь горячим приливом окатила его грудь изнутри. — Слушай, — сказал он, перехватив взгляд зеленых ярких глаз, — я надену на тебя броню, как смогу. Пойду первым, отвлеку. — Тебе жить надоело? — Тебе нужно будет оглушить его сзади. Отабек терпеливо подождал, пока Юра сопоставит все условия. Омега, замешкавшись, повел точеным плечом. — Окей, — неуверенно согласился он спустя минуту обдумываний. Недоверие — это нормально, успокаивал себя Алтын, закрывая глаза и аккумулируя экстру в ладонях. Если бы они начали сближаться на сентябрьских тренировках, они бы тоже прошли через этап неуверенности друг в друге, просто сейчас его нужно преодолеть в сотню раз оперативнее. Пусть увидит, что Алтын не обуза и не тормоз на его невъебенном карьерном пути. Прекрасный у Плисецкого возраст, чтобы перестать обращать внимание лишь на себя. Плисецкий вздрогнул от касания к груди и расслабился, стоило гибкой стали начать укрывать его тонким и жестким слоем брони. Отабек с удивлением пронаблюдал, как его экстра на чужом теле выстраивает красивый ребристый каркас. К сожалению, покрытие все еще было неравномерным, где-то зыбким, истонченным и бледным. Лишь одна Юрина кисть получила защитный обруч, на вторую не хватило — Отабек не мог отдать вовне больше трети стального запаса, экстра не могла существовать вдали от его крови. — Нормально? — Ага. А ты сам?.. Юра замолчал, глядя, как еще треть экстры выстраивает новый каркас тела на Алтыне. Отабек провел ладонями по лицу и вернул себе полноформатное зрение. Казалось, с отпущенной наружу экстрой даже голова работала иначе — более агрессивно, более предметно, больше предчувствиями, чем логикой. Он чувствовал биение сердца Плисецкого и то, как расширяется его грудь на вдохах. — Это ты нарочно сжимаешь? — спросил он. — Нет. Я плохо чувствую ее на тебе. Нам нужно будет уделить этому время на тренировках. — Ладно. Она меня не раздавит? — Нет. — Ладно… Тогда ты первый? — Да. Отабек оглядел землю, отмечая, что в броне голова не кружится. Он проверял. Достаточно крепкая сталь, чтобы он не переломался, упав с высоты. Надо только немного спуститься, он выше пятиэтажек не тестировал. Внизу огромная ершистая медвежья спина вскапывала землю под соседней сосной. Алтын смотрел на коричнево-болотистую шерсть и не чувствовал страх, только некоторую озадаченность — хватит ли сил? Должно хватить, если больше ни на что не тратиться и расходовать экстру с умом. — Слушай, я оставлю тебя на середине ствола. Можешь спрыгнуть, сталь выдержит приземление. Хорошо? — Без проблем. Я и без брони с деревьев прыгал. Они надели рюкзаки на спины, и Юра с неожиданным смущением залез к нему на руки. Броня клацнула друг об друга, и Отабек начал спускаться, замечая на стволе глубокие следы от вчерашних шипов и содранную кору. Юра сопел над ухом. — Вот тут пока останься. — Я спрыгну, как только ты его отвлечешь? — Как только он побежит на меня. Главное, чтобы он тебя не зацепил, я не знаю, насколько сталь прочна вне меня. Главное, чтобы тебя не зацепило. Хорошо? — У меня есть силовое поле, если что. — Употреби все силы на атаку. Я тебя защищу. — Ладно. Отабек приписал эту ситуацию в список своих коммуникативных успехов и помог Юре отсесть на ствол. Экстра на нем додумалась вцепиться иглами в кору. Отабек запретил себе бояться. Громадный зверь внизу уже начал нюхать воздух, и Алтын подумал, насколько русская школа своих учеников не щадит. Они едва ли дальше ста метров ушли с маршрута. Экстра видела, как Плисецкий напряженно смотрит на него. Челюсть его поддерживали подтеки железа, как крем на торте, игнорирующий гравитацию. Отабек оторвался от сосны и через две секунды почувствовал волну, прошедшуюся по телу от приземления. Медведь среагировал моментально — заревел от неожиданности и скоро совершил два скачка. Врезался огромными когтистыми лапами в покатые железные щиты. Не хватило сил вырастить шипы. Железные ноги от давления вкопались в землю, чужие клыки клацали над головой. Воняло мокрой псиной. Рык издавали то ли медведь, то ли экстра, полностью съевшая Алтына. Звериная голова откатилась неожиданно. Режущие струи льда звякнули о железо, не повредив его, а тело зверя, помедлив, свалилось с шумом и испачкало ноги желтой кровью, пахнущей желчью. Юра стоял напротив и немножко трясся. Сталь бережно обнимала его со спины, укрывая грудь, ноги и руки до запястий. — Пиздец, — сказал он, — Отабек? Ты слышишь? — Слышу, — голос звучал глухо и с какими-то инородными нотками, будто он говорил в железную флягу. — Супер, кажется. Юра судорожно выдохнул. — Да. Он сдох. Ты нормально себя чувствуешь? — Отлично. Сталь уйдет, как только отдышусь. Юра неуверенно пошел в его сторону. Он тащил два рюкзака. Отабек протянул руку за одним, с удивлением заметив, что она стала длиннее и какой-то необычной формы — раньше экстра на нем так не отрывалась. — Ты не зол? — уточнил Плисецкий. — На что? — Я замешкался. Не смог с первого раза попасть по шее. Отабек только сейчас заметил, что медвежья спина была исполосована глубокими бороздами. Сквозь них не сочилась кровь, только нечто густое, похожее на гной. — Ты справился за секунды. — Не меньше двух минут. — Все хорошо, Юр. Ты молодец. Давай определимся, в какую сторону идти. Голос постепенно возвращался к обычному, зрение сокращалось и ограничивалось туманом, сгустившимся внизу леса, как густой пар. Они исследовали сломанные кусты, отличили свои следы от звериных и вернулись к маршруту. Победа случилась не над зверем, а над Юриной гордыней. Теперь он не стремился обогнать и убежать, шел слегка впереди, когда тропа была узкой, и почти рядом, когда дорога позволяла. Посылал Отабеку косые взгляды, отличавшиеся невраждебностью. Алтын плохо мог различать, поскольку постоянно следил, как бы не наткнуться на очередную ловушку. Постоянно поглядывал на тонкие запястья, на которых победно поблескивала сталь. Они вышли к непролазному широкому болоту и с недоумением склонились над идиотским, полуразмытым снимком местности со спутника. То, что раньше казалось просто чуть более светлой поляной, болотом и было — заросшим тиной, судя по всему, глубоким, низовым. На кочках росли холодно-зеленые кусты облепихи. Пахло сырой землей. Отабек раздобыл палку и подошел к берегу в задумчивости. — Не знаю даже, — замялся Юра у берега. — Стой, не иди. — Я просто проверю глубину. — Да ну ее нахер. — Маршрут ведь через болото пролегает. — Ты еще не понял? Это тупо дорога напрямки, а не маршрут. Либо, не знаю, дождями размыло, но нельзя через это болото тащиться. Мы не вылезем. Отабек задумчиво окинул взглядом трясину и кочки, тощие деревца и кусты. — Обойдем по кругу? — Одного медведя нам типа не хватило? — По воздуху летать умеешь? — Ой, не язви. Отабек вздохнул. Сейчас бы закурить, самое время для перерыва, но отдых — значит, выдохнуть, потерять темп. Да и сигарет не взял, ни одной в заначку не положил. Огляделся. Лес, узкая тропа, проложенная их же ногами, день, зашедший за полдень, и тучи, тучи, тяжелое небо. — Объективно больше некуда идти, если мы не хотим сходить с маршрута, — вновь обратился он к Юре. — Давай найдем тебе вторую палку. Я пойду первым. На поверхности довольно густая трава. Должна нас выдержать. Плисецкий взглянул на него с возмущением. — Ты тупой или прикидываешься? — Давай без оскорблений. Если есть план получше, то предлагай. Они стояли на берегу и препирались еще добрые двадцать минут. Все шло по кругу — тупая идея, предложи получше, хватит на меня гнать, я на тебя не гоню. Идея тупая, а что нам делать? Предложи получше, я не знаю, не гони, прекрати, предложи, не тупи, не хочу, что делать? Что делать, думал Отабек, глядя на расходящегося омегу, что делать с тобой, черт с ним с болотом. Не придумал ничего лучше, чем уйти в лес. Недалеко, пошарить под густой порослью кустарника. Юра орал вслед: — Мудак! — явно не поняв его намерения. Отабек слышал, как он швырнул рюкзак на землю, и поспешил вернуться со второй палкой к нему. — Держи, — сказал он, поймав обалдевший взгляд. Плисецкий озадаченно принял в руки палку чуть короче, чем у Отабека, и нашарил рукой лямку походного рюкзака. — След в след идти нельзя, — предупредил Отабек, — держи дистанцию метров в пять. Проверяй, чтобы вода не плескалась, куда собираешься наступать. — Блять, это очень тупая идея. — Если провалимся, я сделаю длинные железные трубочки, и мы хотя бы не задохнемся. Юра одарил его сочувствующим взглядом, как душевнобольного, корчащегося в приступе. — Я ошибся. Ты способен на еще большую тупость, чем тащиться вброд по топи. Ругая его вполголоса, Плисецкий все же пошел за ним. Земля под ногами прыгала, как батут, неверующий Отабек молился Богу и то и дело оглядывался на Юру, который ковылял позади и матерился, ругался, плевался от злости, все-таки продолжая идти за ним. — Если провалишься. — повысил Алтын голос, чтобы Плисецкий услышал, — клади палку на поверхность, так будет легче тебя вытащить. — А вариант, что провалишься ты, не рассматриваешь? — Не очень. — Крайне самонадеянно с твоей стороны… Блять! — Юр? — Я в воду наступил. — Уйди оттуда, значит, трава не слишком плотная на поверхности. Омега, которого черный обтягивающий костюм делал еще тоньше, медленно прощупывал палкой место, куда сделает следующий шаг, и задерживался. Отабек уже стоял на твердой земле — болото было не очень-то раскидистым, скорее длинным. Но теперь он чувствовал, как руки у него трясутся от нервозности. Ускорься, маленький, думал он, кусая губы. Совсем чуть-чуть, лишь бы не ушел в трясину. Сталь, оставшаяся сторожить Плисецкого, обняла его шею, руки и ноги до самых бедер. Спортивные икры, стройные бедра, узкая талия, вчера и сегодня он сидел на его руках, обхватывая бока и шею. Он чувствовал фантомный цепкий захват его бедер, он так изящно переставляет ноги, даже идя по ебучему болоту. У него такие красивые скулы, высокие скулы, и такие красивые злые зеленые глаза, как свежая травянистая поросль на топком болоте. Иди сюда, думал Отабек, дожидаясь его на берегу, иди ко мне, обхватывая его за локти и втягивая на твердую землю. Под последним Юриным шагом болото голодно чавкнуло, но жертвы на нем уже не было. — А ты меня проклинал, — напомнил Отабек. Юра шумно дышал и сжимал его предплечья, отбросив палку. — Ладно, — согласился он, — зря нагнал. Зассал. — Ничего. Болото просто заросшее, удобно. По другому я бы тоже зассал идти. Юра взглянул на него — Отабеку показалось, что недоверчиво или с подозрением. Медленно отпустил его руки. Они перекусили холодной тушенкой под ругань Плисецкого — он на самом деле ненавидел тушенку. Напились, одурев от долгого пути и проснувшейся жажды, и Отабек смотрел на тонкую струйку воды, стекающую по острому углу челюсти Юры, запрокинувшего голову, мочившую ворот его черной плотной олимпийки. Губы стали ярче, когда он утолил жажду, даже на щеках остался румянец, правда Отабек не понял, не стал ли виной порозовевшим щекам его перехваченный взгляд. — Я думаю, что надо искать птичьи перья, — вернулся он к прежнему разговору. — А мне кажется, что нет. — Можем проработать оба варианта, когда будет подходить к району поисков. — Мы почти на месте. Но времени у нас нет, знаешь ли. — Можешь опять обозвать меня задротом, но оценка за чистоту выполнения значит больше, чем за скорость. Не получив ответ, Алтын обернулся и встретил хмурый взгляд. В лесу темнело очень быстро, им приходилось идти близко, и по Юриному силовому полю то и дело шуршали ветви, которые жаждали отхлестать их лица. — Извини, — выдавил Юра. — Ничего. Что-то внутри Отабека взорвалось праздничным салютом, но внешне он остался сдержанным. Юре трудно, гордый, амбициозный, еще терзаемый подростковыми бурями, чувствительный, как понял Алтын. Пусть это не будет отмечено как значительное событие. Прости и прости. О край защитного поля хлестнули три стрелы, и одна из них разломилась в щепки. — Поступим так? — уточнил Отабек. — Окей. Эту ночь тоже планируешь спать? — Почему нет? — Мы уже очень близко. — Ловушки и темно. — Ладно. Соглашается, это хорошо, думал Отабек, уже не все в штыки. Где-то я его убедил, оправдал доверие. Перед деревом Юра положил ладони на его лопатки, под ними экстра взрастила крюки, удобные, чтобы повесить рюкзаки. — Какое до-тупого простое и удобное изобретение, — одобрил Плисецкий. — Может, я сам полезу? — Я за шипы не ручаюсь, — предупредил Отабек. Юра вздохнул и, отчаянно покраснев, обхватил его за шею и скрестил за спиной ноги. Несмотря на природу своей экстры, от него веяло теплом и чем-то летним, цветами, солнцем, нагретым ветром. — Бля, только не говори, что это… — Юр, это протеиновый батончик в кармане. Ты на животе моем сидишь, там больше ничего быть не может. При всем уважении. Плисецкий прыснул. Минимум третий коммуникативный успех за эти дни, решил Отабек, ссаживая его на ветку дуба и забираясь на соседнюю. Ветвь была широкой, полнокровной, сильно пахло желудями и прелой листвой. Отабек расслабился. Они съели фасоль с говядиной из пакета и сырные галеты, запили остатками воды. На последний день испытания — еще примерно пол-литра воды, очень мало, зря они не начали общаться раньше, чтобы договориться о дележке запасов на дни. Они уже подготовились ко сну, не прощаясь, Плисецкий наложил лед на его железный пояс и сам привалился к стволу в обнимку с похудевшим рюкзаком. Было темно и, кажется, начал накрапывать дождь, он шуршал по еще густой кроне приютившего их дуба. — Отабек, ты точно не хотел менять связку? — вдруг спросил Юра. Отабек медленно облизал пересохшие губы. — Не хотел. И не собирался. Я очень хотел, и хочу, наладить контакт с тобой. — Я же правда гадко себя веду. — У всех свои недостатки, — Отабек хмыкнул. Он помолчал, слушая и даже скорее чувствуя оставшейся на Плисецком сталью, как он размеренно дышит, как расходятся на вдохе его ребра. Подумав, добавил: — Можешь звать меня Бек. Или Бека. — Окей… Бека, — Юра отпустил смешок по загадочной причине. Они помолчали. Алтын перекладывал в голове темы, которые хотел с Юрой прояснить — про его детство, его экстру, его будни и почему он так игнорировал его на тренировках, про Никифорова и ту ситуацию, считает ли он его сейчас таким же лохом, как когда защитил от толпы огневых альф. Вздохнув, он спросил: — Будешь со мной дружить? Дождь усиливался, холодало по ночам, сталь растеклась по Юриным плечам и прикрыла ему голову железным капюшоном. Она действовала вне ведома Отабека, он все еще плохо ее чувствовал на чужом теле, хотя и куда лучше, чем вчера и сегодня утром. — Буду, — тихо ответил Плисецкий. Он пожал протянутую ему руку. Теперь рукопожатие было крепким, а не как первое — раздраженное секундное касание, лишь бы не дать укорить себя в несоблюдении приличий. — Спокойного сна. — Спокойного. Утром они без особых приключений вышли к реке. Юра позевывал, перечитывая на высоком берегу серую бумагу с напечатанным указанием по поиску предмета, Отабек напряженно думал, получится ли у них прокипятить речную воду. Он ходил по песку, задумавшись и с флягой в руке, вода была серая, утро — пасмурное и отсыревшее, по Юриному теплу вот-вот и начнется ломка, и дурно в животе после очередной сублимированной еды. — Не знаю, — сказал Плисецкий в итоге, опустив бумажку, — предлагаю не делиться. Это никогда к хорошему не приводит. В кино, по крайней мере. Давай искать. — Давай. Интересно, где наши одногруппники? Юра скатился по песку к нему и хладнокровно сказал: — Выбыли. Где тут речку переходить? Отабек поглядывал на высокие черные Юрины ботинки, на сталь, красивым узором обнявшую его округлые икры, на сырой серо-рыжий песок. Песок грязный, как будто недавно прошел шторм, ветки, разномастные камешки со дна, наполовину закопанные в песок перья и пустые ракушки. Над ними то и дело пролетали одинокие темные птицы. Искали, чем поживиться. Вдруг Юра остановился. — О, — сказал он, — у этого пера металлический отлив. Он наклонился, Отабек поспешно отвел взгляд от его поясницы и взглянул на его находку. — Двухцветное большое перо, — резюмировал он. — Я не орнитолог, но, возможно, это контурное перо? — Я меньше твоего знаю, — уверил Юра. — Может, поищем еще и сравним? Они ходили по берегу, доставая перья и счищая с них песок. Краем глаза Алтын заметил, что на Юриной пояснице кружевным поясом расцвел металл, и поклялся больше никогда туда не смотреть. Теперь он просто хорошо чувствовал, что часть его экстры — на другом человеке, но управлять ею все так же не мог. А она его, видимо, слышала лучше. Собрав перья, они сложили их в ряд на песке и начали разглядывать. Юра изящным движением заправил прядь светлых волос за ухо. Сегодня он завязал на затылке небрежный пучок. — Вот это двухцветное как будто, — сказал он. Он указал на перо, которое заметно отличалось от остальных бурых и светло-рыжих. Это перо было длинным, темным, внизу — черное, сверху — близкое к синему, точно высветленное, с металлическим отливом. — Интересно, — сказал Отабек, — похоже на ласточкино перо. Только они не селятся возле рек. Он огляделся. Над ними летали только вороны. — Может, сородичи — это все птицы? — предположил Юра. Его светлому лицу шла темная речная вода. Глава у него потемнели, и Отабек вспомнил про сырой хвойный лес, туман, неглубокий тревожный сон на сосне. Они шли вдоль по реки, замечая, как поднимается песчаный берег, становится отвеснее. Отабек все думал про воду, Плисецкий по большей части молчал, пока не сказал: о, смотри. И указал пальцем на дырчатую песчаную стену. — Это что? — Не гнезда случайно? Гнезда были пусты — птицы уже мигрировали на юг. Они нашли здесь множество бурых перьев и еще парочку таких же с металлическим отблеском, как прежде. Вновь перечитали задание. Не сошлись в вопросе, переходить ли уже реку или поискать еще. Отабек был не уверен, Юра крикливо напоминал, что это он же изначально и предположил, что речь о двухцветных контурных перьях, забыв свою идею о пограничниках и прочем. Я предположил, а не высказал уверенность. А какие еще идеи? У нас заканчивается вода, нам нужно к финишу. Вдруг это неверная находка? Чистота превыше скорости. Бла-бла-бла. Нечего здесь больше ловить, зона поиска — берег реки. Блять, Юр, тебе сложно еще полчаса уделить? Да ради чего? Ради уверенности. Ты невыносимый зануда. Я делаю это для нашего успеха. Блять. Что? Ничего. Ну и все. Юра тащился за ним, пока Отабек искал в воде и на песке признаки заговоренного предмета. Не может быть так просто — перо. Да и не двухцветное как будто. Так, будто выцветшее. Ну и что, что нашли гнезда береговых ласточек? Ой, да ладно. Так спорил Отабек про себя, убеждая, что не зря тратят время — ведь Юра снова ему поверил, хоть и не без ругани. Дальше перья встречались все реже и реже, оставались камушки и белесые иссушенные ракушки. — Бека, — позвал Плисецкий, — пора реку переходить. Алтын остановился, почувствовав, что здесь ему уже противопоставить нечего. Юра вцепился в рукав его зеленой олимпийки, ступил на воду — она моментально покрылась льдом. Придерживая Отабека, чтобы не рухнул, поскользнувшись, он довел их до противоположного берега. Путь до финала был крайне простым, будто составители маршрута решили наградить тех, кто уже прошел две трети пути. Они преодолели его за несколько часов, хотя и успели почувствовать жуткую жажду, столкнувшись один раз со стадом озлобленных кабанов. Юра с ними расправился одной рукой за считанные минуты, вновь взял Отабека в радиус силового поля, и они отправились вперед. Почти молча, почти мирно, без споров и напряженности во взглядах. Ласточкины перья были спрятаны в нагрудный карман Плисецкого. Финиш выглядел просто — палатка на окраине леса, рядом два микроавтобуса и карета скорой помощи. Глядя на нее, Юра оглянулся на Алтына: — У тебя спина болит? — Какая? Почему? — Тебя же тигр порвал. Юра остановил его, обошел и довольно хмыкнул. Постучал по железу. — Это ты лечишься так или тебя надо лечить? — Само проходит. Быстрее, чем если не закрывать. — Здорово. Типа регенерация. В палатке их ждал слегка скучающий, обрадовавшийся их прибытию учитель по оказанию медпомощи, принял их находку, пробежался по спискам — и: — Ребят, экзамен вы сдали, поздравляю. Лечение какое нужно? Нет? Вы прямо профессионалы. Проходите в машину, поешьте, погрейтесь. В лагерь выезжаете ближе к ночи, уж такое указание. Ждем, пока побольше человек выйдет. Обмениваясь напряженными, слегка неверящими взглядами, они постучались в водительскую дверь. Шумно вздохнув, микроавтобус распахнул перед ними двери. Внутри было лишь четыре пары. — Милка, — удивился Плисецкий. — Юрка! Омега с гранатовыми кудрями счастливо стиснул в объятиях Юру, тот заворчал, но беззлобно. Отабек заметил на Милке бинты, они перехватывали живот и левое бедро, тугая перевязь различалась под обтягивающим спортивным костюмом. — Вы оба невредимы, — засмеялся Милка, — я даже удивлен, что вы друг друга не переубивали. Ну, сработались? А мы с Сарром покалечились немного. Подорвались на мине, а потом на нас напали стервятники. Зубастые, как крокодилы! Смуглый Сар помахал из угла микроавтобуса. Белесый свет пасмурного октябрьского вечера подсвечивал его ссадины по всей правой части лица. Он не стал подходить, но другие пары приподнялись, чтобы рассмотреть невредимую связку. Все были так или иначе задеты. Крис, высокий крупный альфа со смазливым лицом и осветленными волосами, присвистнул. — Знаешь, никто из наших не ставил, что ты, Юр, закончишь экзамен со своим партнером, — поделился он доверчиво. Отабек многозначительно приподнял бровь. — Я рад, что их ожидания оказались ложными, — Крис ослепительно-искренне улыбнулся. У него самого были переломаны ребра, но протектор в связке с ним держал вокруг его груди мягкое на вид, розовато-кровавое нечто, напоминавшее губку. — Моего партнера зовут Отабек Алтын, — вдруг громко и зло сказал Плисецкий. — Он стоит прямо перед тобой, и тебе лучше запомнить его по имени. — Ладно-ладно, — в притворно-удивленном жесте поднял руки Крис. Он очевидно ни во что не ставил другого альфу. Отабек успокоительно коснулся Юриного плеча и прошел к сидениям в задней части автобуса. Сталь горячо и полно гуляла в нем, радуясь признанию, союзу, близкому отдыху, и Отабек, сев в кресло, с трудом сдержался, чтобы не застонать от облегчения. Он не так устал физически, сколько морально, и спокойствие, стабильность и устойчивость экстры обласкали его душу. — Ого, а это что? — послышался удивленный голос Милки. — Отабеково. Алтын с трудом приоткрыл глаза. Часть его экстры распласталась по Юриному рашгарду на рукавах и спине в серебряный кружевной узор — поймав расслабление хозяина, решила вымахнуться, отставила наконец цели по обороне. — Вы обалденно красивая связка, — с чувством сказал незнакомый альфа перед Отабеком. Он был невысоким, юным, светлым, явно с азиатскими корнями. — Спасибо, — ответил Алтын. Он старался, очень постарался. Он уже дремал, когда Юра наконец сел рядом, и чувствовал сквозь сон его тепло, его дыхание, движения его рук. Он возился, чем-то шуршал и в итоге позвал: — Бек… Бека, перекусить хочешь? Попей хоть. На последних словах он моментально пришел в себя. Жажда его мучала, кровь была густая, ее бег обгоняла сталь. Юра поднес полную флягу к его рту, дождался, пока Алтын напьется. — Съешь витаминку, восстанавливает запасы экстры, — проговорил он, когда Отабек отнялся от вкусной свежей воды. Благодарно угукнув, Отабек засунул в рот длинную мармеладную пластину, гадко пахнущую холодцом, кое-как прожевал и поскорее запил. — Ты сам съел? — Ага, — и дальше шепотом уточнил: — Слушай, это нормально, что железка на мне своей жизнью живет? — Вообще нормально. Давай я заберу. — Можно она еще на мне побудет? — Конечно. Если не напрягает. — Нет, совсем. Просто она так забавно перекатывается туда-сюда, какие-то формы строит. — Она так общается. — Да ладно? — Да. У меня, м-м… Довольно автономная экстра. В плане — ей не всегда нужно приказывать, чтобы она что-то сделала. Иногда она реагирует сама, быстрее мысли. На тебе я ее не контролирую совсем. — Круто. Она может сама научиться желать мне доброе утро? Отабек хмыкнул и с нежностью оглядел, как сталь растеклась по Юриному запястью под рашгардом. Почему-то ей особенно нравилось зависать на левой руке. — Вполне, — ответил он. — Тогда я ее усыновлю. Глаза неумолимо слипались из-за того, что они наконец оказались в безопасности. Отабек тщетно пытался прислушаться к обсуждению в салоне, когда вошла новая связка, но провалился — Юра рядом как раз отрубился, обняв рюкзак и склонившись к плечу Алтына. Ощущение тепла его тела добило мыслью, что все окончательно в порядке, и Отабек крепко уснул. В следующий раз сознание вернулось к нему, когда микроавтобус подскочил на кочке. В салоне было темно, хоть глаз выколи, практически все спали, только кто-то сзади неразборчиво что-то бормотал. Юра спал на его коленях, все еще в обнимку с рюкзаком. Сталь прикрывала ему плечо и лицо. Отабек бессознательно пригладил его висок и спутанные светлые волосы. Позади кто-то высчитывал свой возможный рейтинг. Алтыну голос показался смутно знакомым. — …И если учесть твою отнятую ногу, то минус четыре балла чистыми. — Прости, Витя… Сонливость отошла на второй план. Отабек собственнически сжал руку на Юрином плече. — Что прости, — вздохнул Никифоров, — теперь уж до следующего чек-поинта. Ты как, нормально? — Все хорошо. Только ноге отрастать… — Я посплю, хорошо? Дошел практически до изнеможения. Хотя, казалось бы… Эх. Союзник Никифорова плелся на тридцатых местах в общем рейтинге — ненормально далеко для того, чтобы вставать в пару с атакующим, регулярно сражавшимся за первое место. Хотя Виктор, не первый раз проходивший лагерь, наверняка мог с кем-то договориться, чтобы освежить себя в новой связке. Отабек в темноте едва различал Юрин силуэт, сжавшийся на его коленях, и гладил точеное плечо. Сталь на нем разошлась, чтобы дать доступ руке, и сконцентрировалась в ногах, которые, вероятно, вот-вот бы затекли. Плисецкий сквозь сон глубоко вздохнул, как ребенок. Отабеку до потемнения в глазах хотелось его защищать. От всех и всего, оценок, соревнований, травм из прошлого, хищников и злых людей, его собственного негатива, дурных ожиданий, знаков и плохих ощущений, расставаний, предательств, ссор, слабости, боли, холода, голода и затекших ног, одиночества, плохой еды и тревожного сна, неуверенности, нетерпения, небрежности и нелюбви. Как Отабек его любил. До сбитого пульса любил, с первого взгляда, как чудо света. Не просто как омегу, как человека или сильнейшего в стране экстру, а как неповторимое, совершенное создание. Просто потому что Юра Плисецкий был таким, каким был. И потому что сейчас он на нем спал, свернувшись калачиком. Они прибыли в лагерь под утро, едва рассветало и накрапывал холодный осенний дождь. С деревьев резкие порывы ветра срывали побуревшую листву, тащили к земле. Юра тер глаза и дрожал от холода, экстра на нем тоже остыла. Перед тем, как разойтись по разным корпусам, Плисецкий передал ее Отабеку. Очень хотелось покурить, но было холодно и мокро, пришлось идти спать, греть треть экстры внутри полуспящей системы. Кровать в комнате на четверых была небрежно заправлена — что успел сделать при резком подъеме три дня назад. Подушка пахла достаточно привычно, чтобы моментально провалиться на ней в сон. Связки с экзамена возвращались еще несколько дней, тренировок не было. Отабек с растущей тревогой высматривал повсюду Жана и курил в одиночку за старым сараем, ежась от холода и ледяного мелкого дождя. Экстра на витаминах, положенных после успешно зачтенного экзамена, росла и крепла внутри него даже без подпиток в виде живой стали, добытой извне. Жан оказался в госпитале с пробитым легким, но умирать не собирался. Отабека к нему не пустили. Когда вывесили списки с результатами экзамена, не рейтинговые, а оценочные, Алтын нашел их связку по фамилии Юры и с удовлетворением увидел 8,5 баллов из 10. Для людей, ссорившихся две трети пути, это было даже много. Явно учли правильно найденный предмет и скорость. — Круто, — неожиданно послышалось за спиной, и Алтын вздрогнул. Он обернулся. Плисецкий разглядывал списки из-за его плеча и выглядел отдохнувшим. — Неплохо для первого раза. — Мы можем и лучше. Давай поработаем над контактом в бою, Юр. — Окей. Сорри. — Ничего. Могу тебя понять. Юра хмыкнул, опустил взгляд. Тонкие бледные руки он прятал в огромных карманах растянутой толстовки. Снова начинал накрапывать мелкий холодный дождь. Дни тянулись бесконечно пасмурные, стремительно возвращалась в центральную часть страны зима спустя полгода своего отпуска. — Тут нечего понимать, — сказал он. — Я просто почему-то думал, что для меня все сложилось ужасно, не так, как я планировал. А теперь у идиота Никифорова, — он кивнул на списки, — и его свиньи — пять баллов. И нахер мне никто другой не сдался на самом деле. Пойдем на водонапорке посидим? Когда тренировки возобновились, Отабек почувствовал себя будто в новой реальности. Теперь каждое его движение встречалось на полпути. Он за месяц привык двигаться вперед, будто вечно сопротивляясь штормовому ветру, а сейчас сопротивление исчезло — и он выдохнул. На тренировки можно было летать на крыльях счастья, настолько все стало легче, когда Юра его наконец принял. Не просто принял, а оценил. Думал о нем и сам приходил с идеями, как применить в бою сталь или как их экстрам переплестись, чтобы стать сильнее. Ему больше не было морозно, хотя Плисецкий на спаррингах его не щадил. Он даже думал, не запряталась ли в его экстре часть огневой природы, настолько свободно он переносил ноябрь, первые заморозки, первый снег, крепнущую Юрину вьюгу и его бесконечную любовь ко льду, которым он все время норовил облепить Отабека, проверяя свою теорию, не станет ли железо с ним крепче. Жан вышел из госпиталя и почти все время гулял со своей черноволосой зазнобой. Отабек его понимал. Перестановки в связках готовили к концу декабря, и Жана не отпускала эта мысль — не мог сработаться со слишком непосредственным атакующим. Он по секрету поделился, что знакомил экстру с Беллом. Бывают же отряды со связками для спецзаданий, убеждал он, не всем же в гуще событий головы сносить. Просто мы будем вот такие… Специфичные. Юра регулярно встречал его у водонапорки, а у сарая — ни разу, кроме одного ноябрьского холодного вечера. Под фонарями на стадионе вились снежинки, а у Отабека в руках клубился дым от сигареты. Он как раз думал, насколько сильная сейчас сформировалась зависимость, когда его экстра ощерилась на спине защитными лепестками. — Ты специально все мои места оккупируешь? — спросил Плисецкий беззлобно, старательно огибая в темноте слишком глубокие грязевые лужи, подернутые тончайшим льдом. Отабек почувствовал, что улыбается. — Мы с другом здесь запасы сигарет храним, — ответил он. — Здесь, в коробке под ведром. Хочешь, организую тебе калоши? — Нечего железке мерзнуть лишний раз. Ее и так сегодня потрепало. Алтын хмыкнул. На дневной тренировке он заставил его полностью одеться в броню и отрабатывал атаки, как на боксерской груше. Экстра, успокоившись после внезапного посетителя, внутри молчала измочаленно и будто уже дремала. — Что за друг у тебя? — вдруг сурово спросил Юра, прислонясь бедрами к трухлявому дубовому стволу сбоку от сарая и перехватив у Отабека дымящийся вишневый Чапман. — Ты его видел. Джей-Джей, высокий такой… — Точно. Тогда ладно. Юра улыбнулся, передавая ему сигарету, и влажно блеснули его резцы. Они привыкли наблюдать друг за другом на тренировках, а вне спортивных павильонов Плисецкий как будто стеснялся лишний раз поднимать на него взгляд. Но было что-то еще. Нотка задумчивости в его полуопущенных серых ресницах, потемневших зеленых глазах, напряженной линии плеч. — У тебя все в порядке? — Ага. Юра скользнул взглядом по сигарете у его рта сквозь клубы сизого дыма. — Мне Виктор предложил попробовать в связке в январе. Отабек застыл. Чувство пришло, будто что-то внутри него оборвалось от неловкого движения. И сложно было заставить себя сделать следующий шаг. — Согласился? — уточнил Отабек и откашлялся. Дым неприятно резанул по горлу. — Нет конечно. Я похож на идиота? Алтын едва сдержал смешок и перевел дыхание как можно тише, чтобы Юра не заметил его волнения. Плисецкий же улыбался и смотрел уже смелым изучающим взглядом. Красивый, подумалось Отабеку, теплый. Такая залихватская хищная улыбка, такие кошачьи глаза. Передал ему сигарету. Юра неглубоко затянулся, и Отабек загляделся на его скулы. — Я больше без железки не представляю, как вступать в бой, — сказал он, выдохнув дым и пожав плечами. — С тобой спокойно. — Рад стараться, Юр. — Надеюсь, я тоже для тебя сейчас получше компаньон. — Ты — самый лучший. Плисецкий усмехнулся и снова опустил ресницы. Отабек огладил взглядом его распущенные светлые волосы, мягкие на вид, запутанные от ветра. — Такой ты железобетонный, — продолжил вдруг Юра, — скажешь, как отрежешь. Отабек не придумал, что ответить, не понял до конца, был ли это комплимент или Юра просто что-то в нем отметил для себя, как прежде бывало: хорошо реагируешь, быстро растишь железку, неплохо бы подтянуть нашу связь на расстоянии, ты опять забыл мне закрыть одну руку. Разглядывал его, и Плисецкий смущенно улыбнулся. — Давай еще одну, Бека? — Как ты захочешь. Он достал из царственно-пурпурной пачки новую сигарету, зажал между зубами и начал поджигать. Юра внезапно оказался рядом. Он был чуть ниже, с задорной улыбкой заглядывал ему в лицо. — Ты такой классный, Бек, — сказал он, выхватывая зажженную сигарету. — Обязательно поднимешься в рейтинге по итогам полугода. Алтын почувствовал, что уши у него загорелись, и подавил желание их палевно потереть. Не мог не улыбаться, глядя, как Юра неумело, чисто ради пафоса, затягивается сигаретой, изящно складывая губы, от чего подчеркивались его высокие скулы. Темнело. Со спины дул обжигающе холодный ветер, пронизывающий, как иголками, уставшее тело. Отабек молчал и смотрел — чувствовал, что Юра еще не договорил. Да и не требовалось ему ответов. И Юра молчал, выжидая, сжав рукой его предплечье. Касание казалось нормальным, как будто они снова в лесу — оба думают над общим заданием, просыпаются ночные ловушки, и Юра уже не просто искоса смотрит, а знает, что Отабек его защитит. — Останусь с тобой, — заключил Плисецкий. — Будь. — Можно? — Нужно. Юра выдохнул дым между ними, отвел сигарету подальше и вдруг оказался совсем близко. Коснулся обветренными губами его губ. — Мне кажется, нам это было надо, — оправдался он, вновь занимая рот бесполезным Чапманом. — Юр. — М? — Брось ты ее. Иди ко мне, думал Отабек, беря его за освобожденную ладонь, подтягивая к себе ближе. Зажмурившись, как от боли, коснулся его тонких розовых губ снова, осторожно смочил языком корочку на нижней. Подумал: так все правильно. Сталь клубилась в теле, как шторм, идущий по единому маршруту — наверх, в грудь, руки и голову. Юра обхватил его рукой за шею. Ладонь лежала на его тонкой, крепкой спине, под толстовкой теплой, чуть влажной, видимо, от волнения, и Отабек настолько оглупел, что хотел бы ее просто облизать. Он влился в их поцелуй, чувствуя, что просто тонет в своей бесконечной влюбленности, ловил его робкие движения навстречу. Но взаимно касались не только они. Отабек чувствовал, как его грудь примагничивает к Юре, и тот положил руку на его затылок, становясь ближе. Воздух вокруг сгустился, как в жаркий день, и пел на одной тонкой ноте. Какой же ты сильный, подумал Отабек, чувствуя, что щеки его налились жаром и он не может оторваться от Юры, как заколдованный. Над ушами постреливали разряды тока, и волосы на загривке вставали дыбом. Синий час скрывал их откровение в своем сгущенном, как варенье, полумраке. — Ты тоже почувствовал это? — прошептал Юра в его губы. — Как сплетаются они? — Да, — ответил Отабек, целуя его в кончик носа, — и сейчас чувствую. — Преподы в комиссии не дураки, да? Конечно, выдохнул Алтын и поднял железную руку. Юра коснулся ее такими же железными пальцами. У Отабека закладывало уши, он чувствовал давление силового поля на голову и плечи и то, как Юрина сумасшедшая экстра разгоняет кровь в его теле, как при беге. — Ты безумно сильный, — прошептал Алтын светлым спутанным волосам, жмурясь от колючего и тягучего комка боли в груди. — Такой красивый. Я так давно тебя люблю. От Юриного всплеска энергии по его телу пробежал полк мурашек. В спортивных штанах уже стало до неловкости тесно. — Правда? — переспросил Юра. — Давно? — С первого взгляда, как четыре года назад тебя увидел. Ты бесподобен. Я мечтал о тебе. Сталь укрыла Юру кружевной кольчугой. Отабек гладил двумя ладонями горячий узор на его спине и слушал, как Юра всхлипывает на его плече. Тихо и бессвязно утешал. Теперь-то все в порядке. И он нашел свое место, и они вдвоем найдут их общие места. — Почему тебе грустно? — шепнул Отабек. — У меня чувство, что я не справился. — Это не ты, это я. Чуть не проебал тебя в угоду своему заблуждению. — Я никуда не денусь. Мы ведь связаны. — Да. Теперь во всех смыслах, — Юра уткнулся в его шею мокрым лицом. — У тебя мой первый поцелуй. Отабек не сдержал победный смешок. К промежуточной оценке способностей они подошли с неидеальной связью, которая все же была лучше, чем та, с которой приходилось справляться на отсеивающем октябрьском экзамене. Алтын даже удивлялся, как они выжили. Всего тогда погибли шестеро. Двое из них были в одной связке. Трое — протекторы. Поскольку на этом зачете защищались вдвоем, противники были в разы сложнее. Они застряли на роботе с быстро развивающимся искусственным интеллектом, который зеркалил их удары, и справиться с ним смогли, лишь когда Отабек втихую надел на Юру броню, пошел с роботом на сближение, а Плисецкий смог его ликвидировать в ближнем контакте сбоку. — Блять, прости, — подскочил к нему Юра. — Это не ты, — сразу отстранил его Отабек и попытался встать ровно. Кровь заливала его из длинного пореза от шеи до живота. — Я протупил, блять. — Ты все сделал правильно, иначе бы он тебя вырубил третьей рукой. Он же видел тебя со спины. Ты верно выдержал дистанцию. Мне не больно, Юр, уже затянулось, только не плачь. Прошу тебя. Смотри, нет уже крови. Ты не ошибся. Это нормально, что я принимаю удары, я для этого и нужен. Юр? — Прости, я совсем раскис, — Плисецкий грубо утер рукавом глаза и нос. Зеленые глаза сверкали ярко, белки чуть покраснели от скопившихся слез. Он шепнул: — Течка скоро. Отабек судорожно вздохнул. Почти забыл в тренировочном круговороте, что он омега, свои нюансы с гормонами. От одного слова, которое ранее никто ему не адресовал так прямо, у него в груди потяжелело. — Держись, маленький. Стоило им выйти из огромного, во всю ширину зала, октагона с бетонным полом, как Фельцман моментально отчитал их за рассинхрон и хаос. В поле противник по одному подходить не будет, ждать, пока вы рассосетесь и решите, что предпринять, вы друг друга должны чувствовать жопой — буквально, потому что даже повернуться момента не предоставится. Один взгляд, полужест, полукивок, каждое движение пары должно быть ожидаемым для вас. Боитесь заскучать? Помрете поодиночке. Мы поняли, дядь Яш. Нихера вы пока не поняли, зелень. Семерка за экзамен и вперед тренироваться. Они вышли из зала недовольные, потные и взъерошенные, на Алтыне распадался спортивный лонгслив. Юра косил на затянутую железом царапину и краснел. Отабек стискивал ткань в кулаке. Их заметала вьюга, декабрь вступил в свои права и стремился превратить их в сугроб в рекордно короткие сроки. — У тебя классный пресс, — крикнул Плисецкий сквозь ветер. — Спасибо. У тебя тоже. Корпус омег был ближе, и Юра втащил Алтына туда силой. Договорился с консьержем. Провел на четвертый этаж, там, по длинному коридору с карамельными деревянными панелями и лимонными обоями — до крайней двери. Звякнув ключом, пропустил внутрь первым. — У вас комната на двоих? — Да. Я же первый номер в рейтинге, — Юра скинул с себя пуховик и стащил куртку с Отабека. — Милка на экзамене, не робей. — Юр, я… — Замолчи, Бек, а? — Хорошо. Плисецкий толкнул его к стене и требовательно впился в его рот. Кончики тонких пальцев пробежались по голому металлу, и сталь ударила Отабеку в голову. Он уже дышал железом, чувствовал, что контроль перехватывает голодная экстра, и Юрина экстра тоже начинает вести. Воздух раскалился, когда Юра сорвал с него лохмотья и начал подталкивать к узкой односпальной кровати. — Малыш, я без защиты. — Гандонов нет? — Нету. — Тогда будь внимательнее. — Это ведь твой первый раз? — Да… Начни нежнее. И назови меня еще раз так ласково, Бека? Котенок, шептал Отабек в упавшие на лицо светлые пряди, маленький мой котенок. Юра сидел на его пахе, где все было тяжелым, горячим и нудно болело. Алтын запустил руку под облегающую футболку, где под нежной молочной кожей перекатывались узлы крепких мышц, и его начало уносить. В горле он чувствовал сталь, она плеснулась раскаленной лавой в его мозг, когда Юра наклонился и повел языком по голому железу на царапине. — Блять, как качель облизал. — Дай штаны с тебя сниму. Юрины стройные ноги с рельефными бедрами, черные шортики на упругой заднице, влажная промежность. Отабек дрочил на это месяцами, никто больше перед глазами не вставал, а реальность все равно оказалась круче, и он чувствовал счастье, только он сейчас обкончается, уткнувшись лицом ему между ног. Юрина экстра вила из него веревки и подчиняла себе сталь, вытягивала ее на спину, обнималась с ней, будто воздух брал железо за руки и тянул к себе, вжимал в себя — бесконечная, загадочная, бестелесная сила, которую Отабек так хотел попробовать на языке, и он пробовал ее через сладость Юриного тела, где тек источник белых цветов, леса, ветра, свободы, учуянных еще в октябре. Даже раньше — в сентябре, когда он только и делал, что смотрел на гордую узкую спину, которая теперь изгибается в его ладонях от удовольствия. Юра тек щедро, и Отабек проник внутрь безумно узкого и горячего одним пальцем, добавил второй, от услышанного стона у него потемнело в глазах. Грешным делом подумал, не отдрочить ли по-быстрому в ванной, сославшись на пот после боя, но поток воздуха толкнул его в Юрины руки. — Скажи, что не уйдешь от меня. — Никогда не уйду, Юр. — Не бросишь? — Я твой. Я люблю тебя. Тонкие и жилистые руки обвили его шею, Юра болезненно застонал от первого толчка, спинка кровати сочно захрустела деревом от врезавшихся в нее железных жгутов — Отабек силился сдержаться, дать омеге привыкнуть. — Жаным… Не слишком?.. — Ну так… Ты большой такой. — Извини. Я буду медленно, хорошо? Привыкай понемногу. Юрины красивые руки, красивые ноги, красивая талия, грудь, шея, безупречное, неповторимое лицо с тигриными суровыми зелеными глазами, тонкие, розовые, вечно обкусанные губы, его прекрасные светлые волосы выбивали из Отабека все сознательное, рациональное и спокойное. От того, чтобы сорваться, его удерживала только любовь, и он медленно-медленно двигался в мокром, болезненно-узком и сдавливающем, горячем. На языке он еще чувствовал вязкий мускусный вкус его смазки, и сталь тянулась на выдохах из горла, чтобы попробовать тоже. А Юра запрокидывал голову, закусывал губу, звучал болезненно, так, что Отабек его жалел и гладил по волосам, потом замолчал и только шумно дышал, и Отабеку казалось, что он только и слышит, что его выдохи. Затем Юра неожиданно простонал и сказал: — Да, Бека, кажется, теперь оно… Пиздец, ты весь в железе. Ей нравится? А тебе, тебе хорошо? Безумно, выдохнул Отабек и поднялся, закинул одну его ногу на плечо и, ласково пригладив его щеку, ускорился. Обилие смазки, хлопки бедер, Юрины стоны сквозь закушенную ладонь, теснота и горячесть слились в один водоворот удовольствия, от которого закатывались глаза. Все было ярче, вкуснее, рельефнее, объемнее, чем в его смелых мечтах. Юрина экстра обдувала его лицом то паром, будто прямиком из бани, то прохладным лесным ветром, и он чувствовал, как крепко они со сталью переплелись по всей кровати, комнате, их телам, их сознаниям. Он изменил для Юры угол наклона, уменьшил амплитуду и ускорился, обласкал его, сжал бедра, огладив светлый пушок на внутренней поверхности, трахал и наблюдал, как сжимается в сладкой судороге и пытается соскочить с его члена омега. Дав ему сделать пару вдохов, вернул ритм и, отпустив контроль, расслабился, на полную насладился открывшейся перед ним, только для него, узкой горячей теснотой, Юриными малиновыми щеками и грудью, его поплывшим взглядом, руками, сжимающими его предплечья, и, едва успев вытащить, выплеснулся на подтянутый живот. Экстра стучала в ушах, пока он постепенно возвращался в сознание из блаженного небытия. Юра ласково наглаживал его еще стоящий член, вызывая мелкие судороги по телу и неконтролируемые вздохи. — Блять, какое-то безумие, Бек, — шепнул он, поймав его едва ли сфокусированный взгляд. — М, — согласился он в полубреду, — малыш, есть салфетки? — Похуй на салфетки, обними меня. — Хочу тебя вытереть, Юрочка. Плисецкий, цокнув, достал полузасохшие салфетки в пачке из верхнего ящика тумбочки, и Отабек вытер белесые подтеки с его живота с ярко выраженной продольной линией. Скинув грязный комок на пол, тяжело улегся рядом на узкой постели и притянул Юру к себе, укрыл обоих высвобожденным одеялом. — Скажи, понравилось? — Нереально, Юр. Ты прекрасен. — А тебе нормально было лизать? — Ты очень вкусный. Такой красивый. Хочешь сесть мне на лицо в следующий раз? Юра смущенно засмеялся и кивнул. Они грелись от зимнего сквозняка под одеялом, и Плисецкий разглядывал многочисленные кольца стали на левой руке и тонких пальчиках. — Бека… А я не очень разнылся в начале? — Как ты не понимаешь? Я люблю тебя. Целиком и полностью. Я не сделал тебе больно? — Нет, ты был очень бережным. Просто я видел, что тебе тяжело… — Мне было охуенно. Каждую минуту. Отабек приоткрыл глаза, взглянул на успокоенные полуприкрытые серые ресницы и изящные пальцы, наглаживающие металл на его груди. Сопоставив факты, уточнил: — А у тебя получилось кончить? Юра весело хмыкнул, и румянец на щеках сгустился на глазах. — Да… Думаю, это было оно. Откуда ты знаешь, как надо?.. — Изучал вопрос. — Зануда. — Кончай и не возмущайся, жаным. Юрино предположение было верным — Алтын действительно поднялся в рейтинге по итогам полугода, закрыв пятерку сильнейших экстра. В административном корпусе собирались воспитанники лагеря. Жан притворно орал и возмущался, что он, тихушник, негаданно обогнал его в рейтинге, хотя, вообще-то, плевал он на все — его уже переставили в связку с Беллом, и он праздновал вместе с Новым Годом еще и это. — Слушай, — тихо начал Отабек, заставив Леруа склониться к нему, — у вас уже было?.. Жан выпрямился и победно улыбнулся, франтовски зачесал назад кудри. — Ну, — исчерпывающе ответил он. — У тебя не было ощущения, что ваши экстры спаиваются во время секса? Не усиливался контакт после? Жан-Жак выдал весь спектр эмоций — от выпученных глаз до бесстыдного ржача и понимающего похлопывания по спине. — Ота, я не понял — ты выебал Плисецкого и остался в живых? Или мечтаешь его выебать и остаться в живых? Хочешь крыть перспективами в связке? — Заткнись, Жан. — Ладно, я понял, ты не готов это обсуждать… Пока что, да? — Было усиление контакта или нет? Жан, все еще посмеиваясь, хлопнул по плечу с виноватым видом. Отабек поморщился — на последней тренировке Юра снес ему это плечо потоком ледяных игл. Долго извинялся, но синяки и кровавые ссадины сходили непривычно долго. — Да нет, — ответил друг наконец. — Не могу сказать, что мы вообще вспоминали о них. Хотелось другим насладиться, понимаешь? Достали уже эти экстры, тренировки, психологизмы. Отабек понятливо кивнул и проводил взглядом Даню и его компанию огневых альф. Те взглянули недобро, но прошли мимо. Отабек спиной чувствовал присутствие Плисецкого в противоположном углу и не знал, что сделал бы, окажись вновь в таких же обстоятельствах с агрессивными альфами. Теперь, на пятом-то месте, штрафные очки получать было еще обиднее. — Не удивлюсь, если у тебя такое есть, — ослепительно улыбнулся Жан, вновь наклонившись, чтобы расслышать в случае чего. Отабек приподнял на него бровь, думая, стоит ли утолять любопытство Леруа. — Я пытаюсь понять, насколько это распространенный случай, — подтвердил он. — Так вы трахались?! Отабек закатил глаза. Мимо проходящий омега стремительно шмыгнул из их поля зрения к своей компании. Блестяще. — Тебе ни один секрет нельзя доверить, — Отабек покачал головой, — как тебя вообще приняли в этот лагерь? — Ота, ну прости… Его многие подходили поздравить с вхождением в пятерку — включая тех, кого он видел первый раз. Поздравляли с зачетами, хорошей экстрой, отличным учебным рейтингом, успешной связкой. На последнем сталь то и дело поворачивалась внутри него в сторону Юры, который всего пару часов назад царапал его руки и кончал в подсобке, среди швабр и погнутых жестяных ведер. Отабеку казалось, он слышит его дыхание, чувствует пульс на его шее, ловит обрывки выдохов с бледно-розовых губ. Любовь и тренировки занимали все его мысли, он думал, как хорошо было бы, если б он всегда так Юру чувствовал. Вплоть до того, как поднятая кисть разрезает воздух, как волосы заправляются за маленькое ушко, как тяжелый тигриный взгляд буравит его спину. Многих в связках перетасовали. Это нормально для первого полугода — будет еще перестановка в начале весны, цель лишь найти подходящие друг другу экстры. По сути ничего личного, но когда находишь нужное — личное появляется у всех, от дружбы до собственничества, острой необъяснимой ревности. Потому что сильная экстра требует много внимания. Они сближались и погружались друг в друга — не только телесно, это сделать было даже скорее легко, учитывая постоянный физический контакт на тренировках. Юра наконец впустил его в ближний круг. Отабек видел его с другой стороны — не злым, самоуверенным и жестким, а одиноким и часто сомневающимся. Одно в нем было неизменно — стремление добиваться своего. Отабек восхищался его дисциплиной, умением брать себя в руки. — Если что-то не получается, — сказал как-то Юра после неудачного спарринга, где Отабек лажал и не мог нанести ни одного успешного удара со среднего расстояния, — нужно сделать вид, что все получается, и просто тихо задрочиться на тренировках. Много не думай. Ошибки видно. Если тебе не видно — сразу спроси. Лишние мысли — лишние загоны. Юра отлично умел делать вид, что у него все заебись. Говорил, что завидует его покерфейсу, но сам умел делать такое лицо, что любые сомнения при взгляде на него улетучивались. У него действительно все было и будет заебись. Юра не любил промедлений. И вообще не любил ничего лишнего, малополезного — ни делать, ни хранить. Они говорили друг с другом, друг о друге — сначала неловко и коротко, но с каждым разом преодолевая барьер неизвестности и замкнутости, смелее делая шаг на чужую территорию. Отабек, говоря о Казахстане, своей семье, детстве в высокогорном селе, поглядывал на него и ловил такие же изучающие взгляды — все ли искренне? Нет ли в нем намека на смех, скуку, кидалово? Не было. Юра в ответ рассказал, что его воспитывал дедушка, и мать свою он не любит и, наверное, никогда не простит за то, что бросила в детстве. Говорил, что его никто никогда не любил, кроме деда и Фельцмана, и он слишком к этому привык. Слишком долго воспитывался в конкурентной среде, не хотел бы кому-то доверять. Сказав это, Юра заглянул ему в глаза и добавил: но тебе можно, кажется. Не люблю альф, слишком много мнят о себе и думают, что априори сильнее, могут делать, что заблагорассудится. Но ты не такой, кажется. Отабек смотрел в ответ серьезно, взглядом обещал не пиздеть зря, а показать свои намерения на деле. Утешал, когда Юра делился сокровенным, и держал в кулечке на коленях, когда становилось совсем тяжко говорить. Старался не оставлять его одного и давать пространство, когда Юра от чужого общества уставал. Очень много думал. О своих целях, Юриной голове, Юриной красоте, тренировках, его привычке со всем справляться самостоятельно и вечной настороженности, их будущем. — Однажды я ехал на лошади, — вдруг начал рассказывать Отабек, — мне было лет девять. — Ты что, с младенчества на коне гонял? — Почти. Они только вернулись из душа и уселись на Юрину узкую односпальную кровать. Милку ласково попросили гулять до отбоя. Ебались так, что Отабек краснел ушами, вспоминая, а Юра довольно ржал, замечая это. Он расчесывал маленькой желтой расческой свой калифорнийский блонд, а часом ранее душил им Отабека, сидя верхом, скользя вверх и вниз, выстанывая ему в висок. Потом поменялись. Юре нравилось, когда он нависал, обнимал его и клал ладонь на затылок, хотя амплитуда сокращалась, но ему, видимо, очень уж доставляла теснота и копящийся между ними жар — а Отабек обожал его обнимать, представляя, что сможет укрыть его от всего, и сталь стекала, как купол, с его ребер, и Юра, захлебываясь удовольствием, ржал, что они становятся ядерным реактором. Еще ему нравилось, когда Отабек сзади, а он лежит, приподнимая и раздвигая ладонями упругую задницу, и принимает его. Алтыну сносило крышу от одного вида его мокрой промежности, раскрывающейся для него, нежно-розового персикового цвета, вкусной. Он чувствовал себя всесильным, который все контролирует и которому полностью доверяют контроль. Ему сносило крышу от одной мысли, что Юра, никому никогда не верящий, никого не любящий, так открылся перед ним. Он впитывал каждую каплю его искренности. Иногда он думал, что было бы, кончи он внутрь, но одергивал себя на полуслове. Юра совсем расслаблялся в сексе, отдавался ему целиком. Все равно что в спину толкнуть. Да и просто — толкнуть, бред какой-то, он бы скорее руки себе оторвал. И член. Но, может, однажды Юра выйдет за него и будет носить его детей. Отабек будет вставать по ночам к люльке и тогда, может, Плисецкий окончательно решит, что ему можно доверять. — Я ехал на лошади и со мной был друг. Он жил в соседнем дворе. Мы ехали по тропе, там с одной стороны был долгий пологий склон, а с другой — почти такой же, но резко обрывался на середине. И знаешь, есть лошади, которых пушка не испугает, а есть ужасно трусливые. У моего друга был трусливый жеребец. Однажды испугался тени ястреба и пронесся с ним через весь аул. А в тот раз — до сих пор не знаю, то ли мышь, то ли что. Тоже вдруг подскочил, заржал. Побежал и запнулся, вместе с камнями они покатились со склона, где был обрыв. Я зачем-то спрыгнул за ними. Юра смотрел на него немного хмуро. Отабек долго думал и понял, что особый тигриный взгляд у него — благодаря тяжелым векам и частому взгляду исподлобья. Зрачки были светло-зеленые, почти однородные, без темной окантовки, и они делали взгляд прямым, резким, смелым, почти дерзким. — Я помню только, что не успел, и Арсен разбился. Я плакал, — Отабек перевел дыхание. Иногда ему снилось, что он сидит на острых холодных камнях и все вокруг — серые холодные злые камни, и солнце где-то наверху вроде как есть, но до него не достает. — Не помню, как выбирался. Наверное, не очень глубоко упали. Он помнил, что все было красным, и не любил потом этот цвет. Ему нравился противоположный цвет — зеленый. Где зелень, там долины, поляны, леса, лето, тепло, Юрины глаза. Иначе он бы сидел и плакал на серо-красных камнях. — Когда я вернулся, меня быстро забрали из гор. Ата говорил, у меня было железное лицо. Я после этого никогда больше не плакал. Он вздохнул и принял Юрин напряженный взгляд, в котором читалось понимание. — У тебя под покерфейсом железо? — пошутил он, но почему-то не улыбнулся. — У меня везде, наверное, железо. — А ты тогда знал?.. — Нет. Лет в пятнадцать узнал. — Ты просто так спрыгнул вслед за ним? — Да. Не успел ничего больше придумать. Испугался. — И лицо железное, потому что ты сам бы разбился, если бы не был особенным? — Да. Меня спасла особенность. Хотя я ее очень долго не признавал. И вообще не чувствовал. Она как будто сама скрылась после этого где-то в глубине меня. Только ферритин повышенный выдавал. Юра хмыкнул. — Ты настоящий рыцарь, — сказал он и стушевался — часто смущался, когда хотел сказать что-то нежное. — Поэтому у тебя в венах течет настоящая сталь. — Люблю тебя, Юр. Это смущало его даже больше. Он обжигался об ласку, как от слишком горячего чая, но все равно тянулся. — Мне жаль твоего друга. И лошадей. Они тоже разбились? — Только жеребец. Моя домой ушла. Юра задумчиво хмыкнул. — Слушай, знаешь… Я тебе рассказывал, что меня мать бросила, но не говорил, почему. В общем, я особенным был всегда, даже когда себя не помнил. Папаша тогда с нами еще жил, и они ужасно ссорились с матерью. Я ненавижу крики. Ненавижу. Когда они сильно поссорились в очередной раз, я разбил все стекло в доме. Все — окна, стаканы, тарелки, лампы. И стеклянный журнальный стол. Все было в осколках, и их порезало. А меня нет. Мать привезла меня к деду и сказала, что я весь в него — отродье. Отабек поглаживал его локоть. В третий раз за эту тему они взялись бодрее — в первый раз Юра просто расплакался, едва начав рассказ. Во второй рассказал скомканно. Улучив момент, Отабек подтянул его к себе на колени и уложил его голову себе на плечо. Шею щекотало теплое дыхание, в комнате сгущались серые мартовские сумерки, и Милка их так и застал. Еще спросил: — Я что, рано? — Нет, — ответил Алтын. — Я уже ухожу. — Вы хоть день рождения отпраздновали? — Все мы, — огрызнулся Юра, — отпраздновали. У соседей спроси, если не веришь. Милка засмеялся, пока Отабек горел ушами. Виктор вернулся неожиданно — и также неожиданно стал одним из тренеров. Юра на это только глаза закатил. Он и прежде слушал только Фельцмана и Барановского, а с появлением Алтына с чистой душой перевесил на него всю коммуникацию с окружением от одногруппников до поваров в столовой. — Ебашь, отличник, — махнул он рукой в очередной раз и ушел пить воду. Вместо старого координатора Землишева, который обычно долго-долго, нудно, как ветер, тянущийся через всю казахскую степь, выговаривал за каждый кривой жест в спарринге два на два, к Алтыну вдруг подошел Никифоров. Он улыбался мягко — Отабек мог поклясться, что в ухмылке яд. — Никуда не годится, — сказал он. Алтын кивнул, краем глаза кося на Юру, который спокойно пил из его бутылки. Критиковать каждый тренер был горазд. — Очень плохая координация. Зачем ты постоянно на него глядишь? Поскольку ты защитник, ты должен чувствовать каждое его движение еще до того, как он его сделает. Послушай… Извини, имя забыл. Железо — это даже не гранит. Его можно, например, расплавить. Или пробить. Объективно говоря, в твоей extro, — привычное слово Виктор выговорил особенно мягко и издевательски, — ничего особенного. Не стоит так полагаться на свою броню. Алтын качнул головой. Он бы не удивился, если бы при движении с его плеч посыпалось говно. В целом, все было сказано по факту. Отабек и сам знал, что его сталь — не панацея от всех атак. В конце концов, это ему вспорол живот трехрукий робот зимой. Пидор. Настроение у него резко упало. Юра, выслушав его в столовой, рассмеялся. — Лошара, — сказал он. — Он это спизданул, потому что его никакущий протектор не смог его защитить на экзамене. А ты вспомни, как медведя вот этими руками держал. И что-то ничего не хрустнуло. Отабек вяло размешивал гороховый суп, который пах копченостями и петрушкой. Юра сидел вполоборота к нему и заглядывал в лицо. Алтыну было неловко за свой душевный упадок, но еще больше ему было гадко. Он работал над составом экстры и ее объемом. Он мог укрыть Юру и себя полностью, оставить достаточно стали на атаку. Он каждую свободную минуту отрабатывал движения или связь. Он хорошо прогрессировал и видел возможности роста. Но ему постоянно чего-то не хватало. Он знал, что идеал недостижим, он не станет бессмертным и не сможет защитить Юру от всего на свете, но почему ему вечно приходилось чувствовать себя неполноценным? — Хватит так много думать, — одернул его Плисецкий — А то мне плохо становится от бешеного вращения шестеренок в твоей голове. Просто делай, что умеешь, и нормально будет. — Нет, — возразил Алтын, — не будет нормально, если я прежде не подумаю. — Это иллюзия контроля. — Это реальность, Юр. Мне нужно понимать, что я делаю и зачем, я не могу полагаться на авось, от этого твоя безопасность зависит. — Я в полной безопасности, — он легко отмахнулся и начал жевать кусок вареной куриной грудки. А вдруг нет, подумал Отабек и внутренне содрогнулся, глядя на беспечность Плисецкого. Он себя не простит, никогда и ни за что. Это он заставил Юру поверить в него. — Хватит. Думать. Это единственное, что меня в тебе бесит. Любишь ты заткнуться и гонять тупые мысли в голове со сложным лицом. — Они не тупые, Юр. Отабек швырнул ложку и поднялся. Вышел из себя. Он ничего не понимает, не думает, что может быть в опасности, если вдруг они наткнутся на мощного огневого или кого-то посильнее тестостеронового медведя из учебного леса. — Ладно, прости! Юра бежал следом по коридору. — Иди ешь. — Хватит. Поговори со мной. — Обедай. Я справлюсь с этим сам. Уши вдруг заложило, и Отабек впечатался в прозрачную стену, пышущую жаром. Вздохнул. — Пропусти. Юра не отреагировал, и Алтын попытался увернуться, но вновь врезался в его экстру. Стена поджала его и с третьей стороны. А с четвертой стоял Плисецкий и смотрел на него обезоруживающими тигриными глазами. — Тебя это так задело, потому что ты меня ревнуешь к Витьке. Отабек задохнулся от возмущения. — Нехрен воздухом давиться и сцены мне тут устраивать, — жестко продолжил Юра, подпирая его с четырех сторон. — У нас все заебись. Я уверен в тебе, потому что видел тебя в реальном деле. Где не было планов, подсказок и вообще — ничего благоволящего. Включая скандального меня. — Дело не в ревности. Никифоров очень опытный и… — Ой, заткнись. Предыдущая железная экстра была двадцать пять лет назад. Фельцман рассказывал. Чувака смог убить только героин. Так что Витьке неоткуда знать, как там и что у тебя работает, он сопли тогда на кулак мотал. А я именно это и имел в виду, когда говорил, что ты сам себя ссышь. Что же, хмуро поинтересовался Отабек, глядя на него с неудовольствием — что за упрямый омега, никогда иное мнение не может выслушать, не то что принять к сведению. Да то, что ты лучше в десяток книжек и теорий закопаешься, чем один раз себе доверишься. Не знаю как ты, а я вижу твои потоки — ты весь сверкаешь серебром, в тебе силы на пятерых хватит. Только ты ее загоняешь куда-то под кости, зачем? — Потому что, — раздраженно, но сдерживаясь, ответил Отабек, — я не уверен, как она себя поведет. Мне надо предусмотреть… — Ты дурак? — просто поинтересовался Юра. — Да когда ты, блять, перестанешь меня оскорблять? Как ты еще не понял, что это целиком и полностью часть твоей природы, экстра никогда не сделает того, что не сделал бы ты, это не попугай пиратский на плече. Юр, это просто мерзко, серьезно, следи за языком. Ты вообще слушаешь? Ты сам хоть раз можешь послушать? То есть ты обвиняешь меня в том, что я типа глухой? Ты издеваешься? Вопросом на вопрос только долбоебы отвечают. — Разговор окончен, — заявил Отабек и, развернувшись, железным кулаком пробил переднюю стену. — Блять, ну прости! Он не оглянулся, стремясь поскорее уйти, чтобы вернуть себе спокойствие и баланс. Гадкий день. Апрель был сплошная слякоть. Дырчатый серый снег, грязь, перемешанная с ледяной крошкой. Пронизывающий ледяной ветер и ужасно холодный снегодождь, накрапывающий как будто назло мелкими и частыми капельками, которые не оставались на лице, но будто превращали его в неподвижную корку. Отабек курил за сараем сигареты с гвоздикой. День был такой серый, даже можно назвать его седым. Постаревшая зима, неохотно сдающая позиции. Так и норовит отдалить от наследников землишку. Сигарета в черной бумаге потрескивала, и одной он не накурился. Достал вторую. От злости даже руки дрожали. Так выводить его из себя умел только Плисецкий. Вздорный омега, на которого он ежедневно гробит столько сил. Упертый, какой же упрямый. Есть только его мнение и неправильное. Алтын почти каждый день будто лбом в стену бился. И эта его привычка совершенно не фильтровать базар. Похер, с кем он — с незнакомым лохом или с Отабеком. Говном всех обольет. Обида жглась в груди, но была не горячей, а как будто слишком ледяной. Как будто он положил себе внутрь большой нетающий снежок или куб из льда. И сердце плохо греет. И руки уже закоченели. Под кости он сталь загоняет, видите ли. Не получается у Отабека ничего с наскока. Пробовал, пытался, бред какой-то выходил. Сам себя не чувствовал. Это, может, у Юры такая связь с экстрой с рождения, поэтому для него она неотделима. А Алтын узнал-то ее несколько лет назад. Он знал, что взаимоотношения у всех различаются. И темп тоже разный. И, черт, выживаемость тоже. Он каждый раз старается его уберечь, пока Юра в ответ все понукает его полезть на рожон. Отабек раздраженно отбросил в грязный дырчатый сугроб второй окурок и закурил третью сигарету. Легкие сиги совсем что-то. Злость отступила к вечеру. Второй тренировки не было, только общеобразовательные пары — у каждого, как нарочно, в этот день свои. Юра учил химию, Отабек — алгебру. На ужине они не встретились, Отабек ел запеченную картошку с рыбой в одиночку. И уже скучал, но рассчитал, что лучше им вернуться к разговору утром. Перед отбоем вновь пошел к своему сараю, проверил заначку. Кажется, Жан и Белль тоже тут были. В узкой тонкой пачке — последние две сигареты. Сюда бы Юру и спросить с него за слова. Наругаться, дать ему сигарету — он всегда курил невзатяг, так, чисто для эстетики и за компанию. Потом уточнить, что он имел в виду, говоря про серебро, кости и попугая на плече. Сам думал над его словами так много и напряженно, что разболелась голова и стреляло в левом виске. Отабек тяжело вздохнул, глядя в землю. Лес перед ним был черный, отсыревший и неподвижный. Вокруг стояла такая тишина, что гвоздика в сигарете, казалось, стреляла разоблачающе громко. — Юр-ра, — шепнул он. Что ж вечно так, слово за слово. Надо было найти его. Плохо засыпать, не помирившись. Отабек разглядывал черные и голые, острые верхушки крон. Только елки казались поменьше сиротами, но тоже будто намокли и поникли. Грустные. Сигарета догорела до середины. И тогда Отабеку показалось, что в глазах его мелькнула вспышка. Он проморгался, и его вдруг опалил жуткий гром, будто железная бочка рухнула через все ступеньки прямо на каменный пол. Лестница была высокая-высокая, и лучше бы бочка катилась долго и громко, чем вот шокировала. Отабек поднялся с земли, огладил железную маску, закрывшую лицо, и, обернувшись, наткнулся локтем на ворох защитных лепестков, которые укрыли ему спину. — Блять, — сказал он, глядя на зарево позади. Лагерь горел. И небо над ним тоже горело, на нем вспыхивали огромные оранжевые звезды, из которых что-то стремительно спускалось на землю. Как стая огромных светлячков. Отабек, не успев обдумать, помчался в сторону омежьего корпуса. Ревела сигнализация, но он выкинул ее вой из своей головы. Отвлекает. Толпы людей высыпались из жилых корпусов, часть бежала к границам лагеря, часть в сторону подземных убежищ. Алтын увидел, как дымится верх корпуса, где жил Юра. Показалось, что он короткий, потом осознал, что половины просто нет. Как ветром сдуло. Отабека резко затошнило — не было ровно той части, где жил Юра. Жил Юра… Он чувствовал, что сознание утекает от него, что он дышит железом и во рту у него сталь, пока он бежал к искореженным обрывкам чужих жизней. Он задышал гарью и кирпичной пылью, у него перед глазами все вдруг стало красное и серое, и в голове не нашлось спасительных слов, чтобы все разложить по полочкам и успокоиться. Не стало полочек ебаных твоих, вдруг сказал Юра, смеясь, прямо ему в уши. Отабек оглянулся. Черные лужи, состоящие из сросшихся темных силуэтов, все удалялись и удалялись от него. Камень за камнем, он разгребал серую гору, на которой стоял, но конца и края этому скопищу не было. — Юра! — заорал он тогда. — Бека! Тогда он упал на одно колено и стал активнее раскидывать камни. Юра в ушах все говорил: Бека, Бек. Бека! Обманчиво близко, обманчиво нежно, назови меня так еще хотя бы раз. Пожалуйста. — Бек, да очнись ты, блять! В голове мелькнула белая вспышка, до боли знакомая. Экстра взглянула за спину — Юра стоял, весь в пыли и каменной крошке, но целый. Он в порыве схватил Плисецкого, чуть не сбив с ног, сильно сжал, как будто ожидал, что сразу начнут отбирать. Сталь незамедлительно укрыла его с головы до ног, обняла лицо, и нанизала кольца на руки, выросшие в доспехи. — Я знал, что ты сюда придешь, — задыхаясь от волнения и обхватывая его шею нежными холодными руками, говорил Юра, — поэтому вернулся. Я у дежурки белье сменное брал, представь? Кого смог, укрыл силовухой, но вообще пиздец. Да? — Да. — Прости меня, Бека. — И ты. Прости. Я люблю тебя. Айым. — Когда у тебя такой голос, я хочу трахаться. Железка быстро раскрылась? За их спиной вновь оглушительно взревело и взорвалось. Отабек вжал его в себя, будто пытаясь врасти. — Ебанные ястребы. — Скоро начнут атаковать с земли. Как только марево поутихло, они спрыгнули с бетонных обломков лагерного корпуса и побежали в ногу в сторону убежища возле столовой. Они предполагали, что двери уже могут быть заперты, но надеялись на чудо. Сталь образовала узор, похожий на драгоценную подвеску на Юрином лбу. Это Отабек увидел, пока они барабанили в запертую железную дверь. — Так, — резюмировал Юра и оглянулся, отряхивая руки. — Ясно. Хуйня. В остальные и пытаться не стоит. Они уже сейчас начнут под землю уходить. В подтверждение его словам бункер начало потряхивать. Он как ящерица начал втискиваться в мерзлую апрельскую грязь. — Хочешь покурить? — спросил Отабек, наблюдая, как убежище тонет в черной земле. — Давай. Алтын вернулся с ним к сараю и достал последнюю сигарету из пачки. — Прикольные, — сказал он. — Кретек. С гвоздикой. Тебе понравятся. — Ого, — отозвался Юра и непривычно глубоко затянулся. — На. Отабек пропустил дым глубоко в себя. Экстра контролировала периметр, она чувствовала больше, чем слышала и видела, потому что у каждого из чужих боевиков было что-то железное. И чужого железа было очень много. — Они приближаются, — отчитался Отабек. — Блять, Бека, — сказал Юра и снова затянулся. — Короче. Если бы ты не свалил, я бы рассказал подробнее. В общем — слишком много времени ты тратишь на то, чтобы чувствовать экстру, и тогда ты не чувствуешь мои движения. И не помогает, что твоя экстра на мне, потому что ты зачем-то следишь, что делает она, а не я. Боже, просто поверь себе, ладно? Ты все всегда делаешь правильно, даже когда думаешь секунду, даже когда ноль секунд. Если не веришь себе, тогда поверь мне. — Хорошо, — отозвался Отабек и выпустил дым после своей затяжки. — Теперь я буду думать только о тебе. — Экстра сама разберется. Она — это ты. Там нет ничего неизвестного тебе, слышишь? Это ты, а не чужая, какая-то там инопланетная сущность. Окей? — Окей. Они идут к центру, пятеро за забором. — Идем за ними к центру, убьем, сколько сможем. Нам все равно не жить. Я землю сожру, но жить ты будешь, подумал Отабек, покосившись на светлую макушку, засыпанную пеплом. Он зажмурился, но увидел все четче, чем собственными глазами. — Это не люди, — предупредил он. — Оружия много. — Окей. Давай под силовуху. Плисецкий накрыл их силовым полем, и Алтын повел их по касательной, но чужое железо лезло через забор. Он сказал: спереди трое. И Юра выдохнул сквозь сжатые зубы. Сталь закрыла ему лицо полностью, оставив узкие прорези для глаз и водрузив на голову шипастую корону. Первые их враги были совсем не похожи на людей или зверей. Отабек сразу решил, что это для устрашения. Нечто гибкое, похожее на плохо оформленную плесень, много глаз и растущие руки. Двое спереди и один чуть дальше. — Они не атакуют, а вытягивают и жрут! — крикнул Юра. Он рыкнул и воздух так сжал сгустки, что они стали как апрельский дождь — мелкие, ледяные, неощутимые, пока раздельно. На третьего потребовался новый заряд, и Юра схватился за вовремя подставленную руку. — Правее, — сказал Отабек. Нежность затопила в нем последние отзвуки страха, любовь взрастила в нем ледяную ярость. О, холод умел обжигать не хуже огня. Их было много, очень много. То, что раньше казалось лужами, слепленными из силуэтов, теперь казалось океаном черной плесени, от которой несло кислой мертвечиной. Ее можно было нашинковать и раскидать, сжать, растащить, поджечь, но лишь с долей успеха. Сталь превратила Юру в ангела возмездия, Отабек чувствовал, как его ресницы касаются края доспеха и то, как железо слегка оттягивает его волосы. Он чувствовал ресницы и волосы, забывая про железо, как если бы он касался Плисецкого собственной рукой. Тот атаковал, своей яростью сгущая воздух до вороха серебристо-голубых молний, сверкающих то тут, то там. Отабек шел позади, наблюдая обстановку. Он закрывал глаза и видел, как серебряные линии его энергии скользят змеями по земле и обвивают Юрины ноги, втекая под сталь и кожу. Тот не останавливался. Помимо чужого железа, Алтын чувствовал присутствие своих. Огонь гулял в другой части лагерной территории, а рядом со столовой он чувствовал нечто темное, растущее и гнетущее, но не как плесень, а как осенний сплин. Юра сиял серебром, озаряя все, как в солнечный день. Он столкнулся с экстрой чужого боевика и разрезал его поток лавы, исполосовал его самого тонкими ледяными глыбами, младшие братья которых когда-то впивались в мякоть Отабекова плеча. — Тебе самому хватает, Бека? — обернулся к нему Плисецкий. — Много шлешь, у меня через руки уже льется. — Ешь. — Спасибо! Фельцман встряхивал землю справа, и подземные черные чудища (неужели тоже земля?) жрали тех, кто не отличался поворотливостью — это Барановский, который успевал параллельно спорить с бывшим мужем. Они двигались синхронно, безукоризненно, и Алтын решил поспешить за ними, чтобы не остаться в месте скопления основной армии — там, где должны были застрять две трети защитников лагеря, стекшихся изначально к границам. К центру шли ярко мерцающие экстры, их можно было сосчитать. Дойдя до тридцати, Отабек оставил это дело. Юра в момент передышки повернулся к нему — Алтын почувствовал, когда он об этом подумал, и сказал: что, малыш? — Спасибо, что пришел, — сказал он. — Не за что. — Любишь? — Больше жизни. Юра довольно хмыкнул, оценил: благородно. Только попробуй сдохнуть, я тебя убью. Отабек угукнул, разглядывая поле перед административным корпусом. Путь к нему шел через лесную аллею либо через аллею с фонтанами, и обе кишели чужаками, только в лесу было совсем не протолкнуться через многочисленную плесень, а она забирала слишком много Юриных сил. — Идем через фонтаны, — сказал он. — Там в основном водные экстры, четыре земляных. Туда же идут Фельцман с Барановским. — Понял, — отозвался Плисецкий. Они разделили зоны ответственности, и Юра шел вперед клином, Фельцман чистил фланги по бокам. Отабек в первый раз убил боевика, который пытался напасть со спины, прыгнув с дерева. Безвольное тело распалось напополам, разрезанное до таза. Алтын теперь анализировал еще и землю, где могли закопаться граундеры. Юра со спины выглядел как бутон железного тюльпана, и поле перед ним сияло синими всполохами. В нем много энергии, очень, и он не стеснялся ее расходовать. Отабек сосредоточился на нем. Щекочущий червяк страха ворошил его внутренности, стоило хоть немного шагнуть в сторону мысли, что Юре что-то угрожает. Нет, он не хотел об этом думать. У него такие стройные ноги, и их подсвечивает светло-голубой, как замерзшее чистое озеро, всполох то тут, то там мелькавшего разряда тока. Отабек все думал, никак не мог перестать. — Нам стоило трахаться вместо ссоры, — сказал он, повысив голос, чтобы Юра слышал его сквозь стрекот, взрывы и отдаленные крики, — чтобы я тебя чувствовал, как тогда. Плисецкий оглянулся, остановился. — Мы никогда об этом не говорили, — вспомнил Юра. — А ведь я тоже чувствовал, что мы связаны, ярче всего после секса. Почему? — Не знаю. Может, экстры тоже это любят? В зеленых глазах отражалась жестокость сегодняшнего дня — они были увлажненные, красные от раздражающей пыли и напряжения, в них мелькали всполохи все еще тревожащего небо фосфора. — Может, просто тогда мы думали только друг о друге, — предположил Юра и, отвернувшись, пошел дальше. Отабек задержался взглядом на его талии, осек себя. Дерись, а не мечтай. Лишь бы выжить, вновь завалить его, вкусить и дать закусать шею, расцарапать плечи и спину. Он закрыл глаза, но продолжал видеть, видеть Юру без стали, без одежды, почти без кожи, только ощущая ее молочную светлость, знакомую шелковистость в укромных местах, скрытых от повседневности. Под сиянием кожи текла горячая кровь, восстанавливали дыхание легкие, сокращались напряженные мышцы. Экстра накладывала на его тело отпечаток драгоценного сияния, алмазов и золотой лихорадки там, где скапливались логистические узлы его бесконечной мощной энергии. — Молодежь, — говорил Фельцман, — зря вы сюда пришли. — А куда еще нам? — Какого хрена не в бункерах? — Не успели. — И что вы делать будете, неумехи? — Мы уже лучше стали. Да, Бек? Скажи ведь? Он открыл глаза и разглядел невысокого хмурого Фельцмана с глубокими морщинами и слетевшей с лысоватой головы извечной шляпы. — Мы правда что-то поняли с зимнего экзамена, — подтвердил Алтын. Он чувствовал, как Юра рядом перекатывается с пятки на носок и обратно. Нервничает. Как же он любит, любит его. — Нам надо к администрации, они все тянутся к архивам. Там записи, все вводные, стратегически важные документы и лабораторные анализы. Медблок с добавками защищает другая группировка. Где наши-то все? Никифоров где, черт бы его побрал? Каждый раз какой-то с ним сюрприз… Алтын до конца не понимал, где заканчивался он и начиналась сталь. Казалось, поле боя лежит перед ним, как тетрадный расчерченный лист, на нем объемными кляксами расходятся союзники и черными, устрашающе обширными лужами — враги. Их было много, на каждом участке пути, слишком много, хоть ты всю землю, Фельцман, перекопай, хоть весь воздух, Плисецкий, выжги. Они найдут лазейку и протянут длинные тощие черные руки, пялясь мертвым скопищем паучьих глаз. От них будет веять холодом, как от ноябрьских низинных болот. Вонять сыростью, как из заброшенного подвала с одинокой лежанкой, на которой умер кто-то несчастный, разлагался и умер, и продолжил разлагаться, входя в какой-то невиданный оборот Сансары, и это тоже будет ошибкой — они не рождались, чтобы умирать и возвращаться. Юра сиял перед ним полярной звездой, он был единственным важным. Он видел его, даже закрыв глаза. Он слышал каждое его движение, каждый поворот головы, чувствовал вращение его глазных яблок и расширение ребер на вдохе. Чувствовал, что у него болит левое плечо. Прилетело камнем? Экстра на спине сдержала чужака, и Алтын обернулся, чтобы после короткой стычки убить его ударом в висок. Они медленно продвигались, к ним присоединялись спортсмены лагеря. Кого-то покалечили, кто-то плакал, — лишился партнера в связке, — но продолжал драться. Пахло гарью, вспаханной землей, железом, пылью и пеплом, эти запасы забивали нос, как крупный песок, и царапали горло. На Юре ни царапины, сталь съедала все удары, пока он себя не щадил и лез на амбразуру грудью. Алтын держал дистанцию в три-четыре шага, изредка открывал глаза — зачем, на что смотреть? Искаженные лица, мелькающие во всполохах огневых. Экстра видела все чище, контуры тел и их движение, яростные переклички до роскоши разнообразных чужих экстр, выбивающих друг из друга искры. О, нет, это атакуют его — еще один железный, это редкость, Юра говорил. Отабек отвлекся, чтобы помериться кулаками с братом. Тот пытается дотянуться огромным лезвием, растущим вместо руки, и показывает железные зубы. Щит у Отабека — с острыми краями и таящимся под ним рядом шипов, которые в ближнем бою оставляют минимум шансов. Он сокращает дистанцию, когда голова человека напротив взрывается, и последний вдох рассыпается ворохом голубых искр, как от голой проводки. Юра рядом в шутку извиняется — экстра закрывает ему затылок и рот, но тот все равно покачивается от удара в спину. Не страшно, пока сил много. Теперь Отабек подсчитывает свой запас куда лучше. Тьма сгущается, темнее всего ночь перед утренней зарей. Их слишком много, мало кто ожидал атаку на заброшенный лагерь вдали от городов, в глуши леса. Все равно не жить — слова Юры иногда звучат в ушах, и очень хочется услышать от него что-то еще, не запоминать его голос в этот момент. Кто-то рядом умирает, кто-то из своих, потому что экстру знобит, они не любят смерти соратников, особенно Отабек. Их становится слишком много, он чувствует, как Юра взмок и горит в лихорадке злости, превращаясь в нечто страшно неотвратимое, как растекшийся по многоэтажке газ из открытого баллона, который отравляет и вот-вот пыхнет, убив все окончательно и оглушительно, бесповоротно, беспардонно, беспощадно, безостаточно. Он чувствует его слишком хорошо, чувствует, на что Юра смотрит, чувствует, что он видит и что собирается подумать. Когда до его лица или пальцев, заключенных в сталь, долетает ветер, он начинает видеть ветер, как мазок акварелью, сильно разбавленной водой на широкой кисти с мягкой щетиной. — Бека! — орет Плисецкий. — Фельцман! Отабек уже знал до того, как он открыл рот, что вокруг их тренера сгрудилась плесень, его бросили атаковать чужие экстры, чувствуя конец. Тоскливый холод с запахом мерзлой картошки тянулся из этой толпы, пока Отабек вырезал и вышвыривал ее, понимал, что вот в чем задумка — их так много, этой дешевой и злобной силы, что почти руки опускаются, видя миллион таких же силуэтов, глаз и рук, будто у тебя в глазах четверится — миллионится. Барановский обнял бывшего мужа в черную плотную вуаль и склонился над ним, бледнел и выцветал. Отабека зажало на полпути, его хватали не за руки и за ноги, а за каждый сустав и каждое сухожилие, ему пережимали сосуды и позвонки, он чувствовал холодные липкие пальцы прямо внутри себя. Сталь все плотнее сжималась на Юре, Барановский умирал над своим неизбывным, вечным соратником. Отабек хотел, чтобы, как и Фельцман с ним, они с Юрой поженились и были друг у друга вечно, всегда под боком, даже если он Юру будет ежеминутно бесить, а Плисецкий совсем выест ему мозги. Запах гари и плесени забивал нос, отравлял поминутно. — Бека, где ты!.. Он нуждается в нем, не умирает, но устает, на него, как мотыльки на свет, все идут и идут чужаки, хотят разорвать в клочья маленькую фигурку, съесть горячее сердце, выпить его черную кипящую кровь. Отабека, пытавшегося прорваться к Фельцману и Барановскому, завязали в паутину, обездвижили. — Бек! Помоги! Он ощущал странную черноту, подбирающуюся к ним, она гасила серебряные лучи, которые пытались дотянуться до Юры за кольцом вытягивающей жилы плесени. Это была не глубина ночи, а просто выключенный свет в подвале заброшенного дома, вход в который вдруг неожиданно закрылся, а ты внутри, забыл предупредить хоть кого-то, куда ушел. Похолодало, экстра вдруг замедлилась. — Бека! С ним что-то происходило, сталь металась по всему телу, пытаясь разглядеть, пытаясь пробиться через полчища пожирающей его голову и сердце плесени. Страх обуревал его, страх и ярость, как локальное цунами в его горле, отключали мысли и ослепляли его в третий раз — после ночи и чужой темноты. Хоть бы отъебались вы все, подумал Отабек напоследок, от него и от меня, от нас всех. После этого он почувствовал нестерпимый жар, как будто кто-то случайно повернул ручку в душе в сторону кипятка. Экстра взбесилась, ее отрезали от Юры — а он был единственным, кого она любила и уважала, стремилась защитить, выслужиться, обласкать. Она все искала, просила вернуться, не уходить. Ты-то боялся остаться один? Думаешь, что я менее одинок? Я ждал тебя, бился за тебя. Я буду убирать каждого на пути к тебе. Шипящая лава, выплеснувшаяся из него, стекала с плеч и ног, живо убирала хрупкую плесень и карамельным густым потоком текла к Юре, Якову и Лилии. Может, зацепила кого еще, но Отабеку смотреть было некогда. Лавовая патока светилась, как костер, но с трудом могла пробиться через чужую густую темноту. Экстра и так все прекрасно чувствовала, впрочем. Особенно хорошо — Юрину радость, когда он бросился к ней, опустил обожженные чужим экстра ладони, умыл ею испачканное пеплом лицо. Встав с колен, он зашагал по кисельному потоку к нему, с трудом переставляя ноги из-за густоты лавы. — Чугунных дел ты, блять, мастер, — пошутил он, утерев подсохшие подтеки стали и слезу, сбежавшую из красного от полопавшихся сосудов глаза. — Помощь нужна? Отабек смотрел на него жадно. Обнимал, и сталь срасталась между ними в один купол. На уши и виски давило, кто-то пытался залезть к ним в головы, тьма залепляла глаза, но на них действовало плохо — они еще помнили вкусы друг друга, чувствовали кожу друг друга. Отабек видел его неповторимые тигриные глаза, тяжелые веки, яркие радужки, острые черты, бледные тонкие губы, лебединую шею, посыпанные пеплом точеные плечи. — Отсосать? — вполголоса предложил Юра, усмехаясь, пока кто-то пытался взрезать их купол. — Плисецкий! — взревел Фельцман так, что уши моментально разложило. — Ебашь! — Ща! Юра быстро прильнул к нему, уложил на грудь ладони. — Ты меня слышишь? Понимаешь? Отабек с неожиданным трудом кивнул. Ощущал, как будто все кости его между собой слиплись. — Бека, — горячо зашептал Юра ему в губы, — такой ты… Ух. Дай мне еще. Я хочу взорвать это дерьмо. Что не вылил в это марево, отдай мне. Пожалуйста. Слышишь? Отабек вдохнул запах его волос — лес, смолы, соль, перемешанные с бетонной крошкой и гарью. Почувствовал под ладонями его острые лопатки, на груди — его горячие тонкие руки. Напрягся, обнимая его полностью, вливая в него все, что осталось, любя его, целуя в макушку, игнорируя чужие оры, стоны, хрипы, взрывы, шипение и проклятия. Юра застонал. Отабек бы сказал: малыш, соседи. Но корпус уже разнесли. — Хорош-шо, — прошипел Юра. Кровь кипела в Алтыне, жар перетекал к нему, но сил у Отабека будто меньше не становилось. Напротив, между ними рос комок напряжения, от которого все внутри пузырилось и щекоталось, будто при глотке сладкой газировки. Это напряжение набухало, ширилось, распирало Отабека, пока его вдруг не оглушило знакомой белой вспышкой, в этот раз просветившей его, будто рентген или божий взор — и отключившей, как по щелчку пальца. Через два месяца они переезжали в другой лагерь, где-то под Владимиром. Там был огромный полигон, стрельбище и обширные лесные массивы, оставшиеся с советских времен казармы, палатки, фляги, буржуйки и продуктовый с пачкой чипсов за триста рублей. Отабек нес вещи за двоих, Юра тащился следом, бормоча под нос недовольства. — Ты задолбал, — сказал он, как только Отабек поставил пакеты на пороге комнаты. В соседней комнате устраивались Белль и Жан, хохоча над очередной остроумной шуткой Леруа по поводу советчины. Хорошо, что Плисецкий не расслышал, он бы наподдал французским верноподданным топлива в их ироничный огонек. — Хоть бы мой рюкзак не таскал, — злился он. — Я в порядке. — Да конечно. Я твою одышку слышу, — Юра вдруг поник плечами, взялся за его предплечье. — Завидую, что ты можешь мне отдавать свои силы, а я тебе свои — нет. — Ерунда, Юрочка. У нас все как надо. Бесподобный калифорнийский блонд, который Отабек любил пропускать между пальцами, пах цветами, травами и медом. Юра расслабился под его руками. — Хочу, чтобы тебе больше никогда не было так плохо, — прошептал он. — Мне хорошо, когда тебе хорошо. — Я забрал тогда слишком много твоих сил. — Ты не забирал, Юр. Это я отдал. И я мечтаю сделать это снова. — Давно начал замечать у тебя склонность к мазохизму. Отабек хмыкнул. Юра залез ему под футболку, щекотал тонкими пальцами бок и подозрительно цеплялся за ремень брюк, а он вспоминал то чувство бесконечного удовлетворения от выполненной цели — Юра сильнее всех, страшнее всех, мстительнее всех. Ему ничего не угрожает, он же угрожает всему и всем. Он вызвал бурю, устроил локальный катаклизм, выжег молниями землю, вытопил чужаков, как жир в казане, и размазал по земле. Отмывали долго, хорошо, что Отабек провалялся в отключке добрые две недели, восстанавливая силы. Напугал Юру до усрачки, и зря ему Фельцман пытался что-то доказать — у вас-то муж живее всех живых, орал Плисецкий и цеплялся за дверной проем. Барановский тоже валялся, когда мы землетрясение на Камчатке устраивали, чтобы китайцев с Авачи согнать, и че? И ниче! Очнется Бек, тогда вернусь к тренировкам, а сейчас отвалите! Затем Юра переехал к нему в палату и спал на матрасе под койкой. Алтын, конечно, очнулся, ему просто надо было отоспаться. И они вернулись. Первым делом после Юры он увидел живого и счастливого помолвленного Жана. Они курили за сараем, и Леруа рассказывал, как они окружили медблок темным озером, долго сдерживали натиск, а потом началась страшная гроза, и они не выдержали — спрятались. Юрина экстра работала выборочно, безупречно, не задев ни одного соратника. Но тогда Жан и Белль подумать не могли, что это мог сделать Плисецкий. Всю южную часть и центр лагеря разнесло в щепки, они жили черт знает как умещаясь в одном блоке. Тогда Юра и Бек даже не слишком старались, чтобы уединиться, обнаружили для себя кладовку и чердак, одиночную душевую в углу самого верхнего этажа, неиспользуемый кабинет на цоколе. Юра скучал по нему бешено, Отабек тонул в его обновленных стрессом ласках, сжимал в объятиях на пару со сталью, чувствовал, как быстро разгонялось Юрино сердце. Помимо спаивания их экстр, Отабек теперь во время секса чувствовал, как поит Плисецкого своей энергией, и его это сводит с ума, как еще одно проникновение. Они не знали, опасно ли это, стоит ли сдерживаться. Пока Юра восстанавливался и крепчал, Алтын не собирался останавливаться. Вторым важным объектом, увиденным им после долгой восстановительной отключки, был Виктор с обожженным наполовину лицом и его неожиданно вернувшийся из Японии саппорт. Юра на всех проверках неизменно клялся, что не контролировал, куда била экстра — соблюдалось только нейтральное разделение свой/чужой. Никифорова тоже затаскали по проверкам, но они не выявили ничего в нем подозрительного, что могло бы указывать на предательство. Назвали атаку в день его возвращения совпадением, а Юрино нападение — следствием личной вражды. Штрафов не выписали. А Плисецкий возмущался и повторял, что клал на него огромный хуй. Отабек даже с некоторым любопытством не отводил от Виктора взгляд, когда он шел навстречу и начинал глядеть первым. Тот неизменно улыбался, и ожог на левой щеке кривился, понемногу сходил. Кацуки лечил медленно — он больше исцелял внутренне, чем внешне. Японец, понимал про себя Отабек. Он-то Юре, как проснулся, первым делом снял все ожоги, царапины и ссадины. А морально залечил уже затем, по мере увеличения периодов наедине. Юру терзало чувство вины, он думал, что выжрал Отабека изнутри, что плохой напарник. Что Отабек больше не захочет быть с ним в связке. — Только не говори, что жил с этими мыслями две недели, — Алтын смотрел на него предупредительно, сидя на водонапорной башне. Внизу зеленела майская зелень и цвел жасмин, сводя его с ума запахом, напоминающим о сонном Юре, который только вышел из душа после секса. — И похуже было, — хмуро сказал Плисецкий, стряхивая вниз грязь с кроссовок. — Я пойму, Бека, честно. Это было ужасно и… Эгоистично, наверное. Хотя и не для себя, но я тебя не остановил, пока ты не рухнул. Это было так страшно. Может, именно упавший ты меня и спровоцировал на то мочилово. Последняя капля, так сказать. Мне очень стыдно, Бека. И страшно. Отабек вгляделся в тревожную зелень его глаз и улыбнулся. Сердце в нем пело, сталь бежала веселыми весенними ручьями, будто очищенная и заново в него залитая, и он читал в Юриных расширенных зрачках, в линии его розовых свежих губ, в его высоких строгих скулах и острых линиях челюсти что-то нежное, тревожно-любовное, нуждающееся в нем. Наконец-то Плисецкий поставил перед ним легкую задачу, Отабеку даже думать не пришлось, чтобы ее решить. — Юр, — сказал он, с удовольствием прокатав на языке его имя, будто впервые, — я люблю тебя. Хочу быть с тобой всегда. Выйдешь за меня в марте? Плисецкий вытаращился на протянутое кольцо. Гладкие линии сужались, приводя взгляд к чистому бриллианту, напоминающему полураскрытую розу. Кольцо отдал папа, приказав разборчиво выбирать владельца. Отабек переживал, подойдет ли оно на Юрин тонкий пальчик. — После восемнадцати? — переспросил он и забрал кольцо. — Да. Или можем попросить разрешение у твоего деда. Юра взглянул на него подозрительно — Отабека моментально отнесло в октябрьский лес, где им приходилось сражаться с недопониманием и страхом доверять. — Хорошо, — ответил он, не уточнив, что именно его устроило. Кольцо село как влитое на средний палец, который Юра с удовлетворением стал демонстрировать окружающим еще чаще. В казарме нового лагеря на две двухместные комнаты приходился один санузел и одна душевая. Самый ранний Юра и самый поздний Отабек по утрам очень неплохо сходились с идеально усредненными французскими соседями. Каждое утро неизменно начиналось с Юриных безудержных шуток и жалоб Жана Отабеку. Алтын слышал краем уха — что-то про лягушек, багеты и маленьких Луи. Но в течение трех часов после подъема он не был способен на внятную человеческую речь, так что Жану предстояло еще год сражаться в словесных баталиях с Плисецким самостоятельно. Когда они первый раз позавтракали в новой столовой, остались в смешанных чувствах — и вкусно, и сытно. Но что-то не то. Они загрустили по водонапорке и табачной заначке за сараем, которую караулил старый ржавый трактор, сравнили высоту сосен здесь и в старом лагере, оценили озеро неподалеку. Пока Юра бросал в него камни, Отабек жарился на летнем солнышке и наблюдал за синей стрекозой, балансирующей над водой. — Слышал тут про одно место, — сказал он, и Плисецкий оглянулся. Теплое желтое солнце подсвечивало его светлые волосы и тонкий стан под белой свободной майкой. Отабек сглотнул слюну, скользнув по нему взглядом. — Какое место? — уточнил Юра. — Иди сюда, расскажу. Плисецкий засмеялся и кинул последний камень. Он дважды отпрыгнул и затем утонул с громким бульком. — Знаю я тебя, — сказал он, ныряя рядом с ним на траву и поворачиваясь к солнцу спиной. — Демон в тихом омуте — это точно ты. И как еще все обманывались, что ты тихоня-пятнашка? Отабек почти согласно промычал, чувствуя, что голова отключается и заполняется сталью при виде Юриной упругой задницы и его поощряющей хищной ухмылке. До первых экзаменов — еще несколько месяцев. За триумф при защите предыдущего лагеря им уже зачли вступительные, но Фельцман и Барановский точно не дадут спуску. Но это все потом, потом. А пока у них свободное лето, спокойствие и теплый океан доверия, в котором они, покачиваясь на волнах, медитируют, бездельничают и прячутся от дел, поджидающих их на берегу.