маленький хранитель любви.

Посуда летела в стены, в пол, в шкафы. Чашки разлетались о кафель, как стеклянные крики. Тарелки разбивались в ответ на каждое слово, врезающееся в сердце. — Так ты всё это время был с кем-то, пока я ходил по больницам и не мог забеременеть?! — закричал Чимин, голос сорвался, стал хриплым. Его руки дрожали, глаза горели слезами, а лицо пылало от боли. Чонгук стоял у порога, не двигаясь. Молча. Как будто сам не знал, как оказался здесь. Как будто не понимал, что его молчание только добивает. — Скажи хоть слово, тварь! — Чимин сорвал с себя халат и швырнул на пол. — Ты же клялся! Клялся, что мы будем вместе, даже если не сможем! Что я — твоя семья! Он задыхался. Казалось, что воздух в комнате пропитан обманом. — Он был беременен уже тогда? — прошипел Чимин сквозь зубы. — Когда ты ещё спал со мной? Тишина. — На каком он месяце? — голос стал тише. Опаснее. Чонгук выдохнул. Тяжело. Словно каждое слово будет пулей. — На восьмом. И в тот момент сердце Чимина — сломалось окончательно. — Иди к нему, — Чимин выпрямился, всматриваясь в Чонгука с каким-то страшным спокойствием. — Ты ему и своему будущему ребёнку нужнее. Он вытер слёзы тыльной стороной ладони, но они всё равно стекали по лицу. — Что ты здесь забыл, а? Посмотреть, как я живу один в этой пустой квартире, которую мы вместе обставляли? Или убедиться, что я до сих пор тебя люблю, несмотря на то, что ты всё разрушил? Чонгук опустил глаза. В нём что-то дернулось, как будто его тоже разрывали изнутри. Но он не приблизился. — Я не хотел, чтобы так вышло… — глухо сказал он. — Это случилось внезапно. Я сам… не знал, как так получилось. — Ты не знал?! — сорвался Чимин, подойдя ближе. — Значит, ты просто упал и оказался в нём, да?! "Не знал", — Господи, ты же врал мне всё это время! — Я пытался тебе сказать, но ты был... таким сломленным. Я не мог добить тебя. — А теперь что? Решил добить всё-таки?! — Чимин засмеялся, но в этом смехе не было ни капли радости. — Ты должен был быть со мной. Даже если бы мы не смогли родить. Даже если бы мы просто постарели вдвоём. Это и была любовь. Но ты выбрал — плодиться. — Не говори так, — прошептал Чонгук. — А как мне говорить, а?! — голос Чимина сорвался снова. — Я срал на его живот. Срал на его роды. Я тебе не прощаю. Наступила тишина. Такая, в которой звенела каждая осколочная мысль. Чимин тяжело выдохнул. Повернулся к нему спиной. — Уходи. До того, как я тебя возненавижу по-настоящему. Дверь захлопнулась за спиной Чонгука с глухим эхом. Он постоял пару секунд на лестничной площадке, вцепившись пальцами в перила. Рука дрожала. Грудь жгло. Но выбора не было. Он вытер лицо ладонью — как будто мог стереть с него вину. Телефон в кармане завибрировал. Хосок 💛 Он нажал на кнопку вызова сам, не дожидаясь повторного сигнала. Голос зазвучал с другой стороны быстро, немного хрипло от сна: — Алло?.. — Я иду домой, — тихо сказал Чонгук. — Куплю тебе апельсинов. Ты же просил. — Мм… ты у него был? — голос Хосока стал осторожным. Тон, как у человека, который боится спросить, но не может молчать. Чонгук остановился у ларька. Взял маленький пластиковый пакет и начал сам набирать апельсины. Один за другим. Медленно. — Да, — наконец сказал он. — Я всё сказал. Мы расстались. Секунда тишины. Только дыхание по обе стороны трубки. — Он сильно кричал? — Хосок прошептал почти виновато. — Очень, — признал Чонгук. — Но я не мог больше лгать. Не тебе. Не ему. Не себе. Он расплатился, вышел на улицу, прижал пакет к груди. — Скоро буду. Просто ляг, хорошо? Не нервничай. Это может повлиять на малыша. — Ты правда идёшь домой? — голос стал совсем тихим, будто ребёнок спрашивал. Чонгук улыбнулся впервые за день. — Дом — там, где ты. Конечно иду. Улица была почти пустой. Фонари бросали на асфальт жёлтые пятна, и Чонгук шагал по ним, как по прожекторам — будто кто-то сверху наблюдал за каждым его движением. В пакете глухо перекатывались апельсины. Мы расстались. Он сам это сказал. Голос Чимина всё ещё звенел в голове: — Ты должен был быть со мной... Даже если бы мы просто постарели вдвоём... Чонгук сжал зубы. Сердце дрогнуло. А должен ли был? Было ли это правильным? Можно ли предательство назвать "выбором"? Он не ушёл сразу. Он пытался. Долго. Чимин плакал после каждой неудачной попытки. А Чонгук стирал слёзы, держал за руку, убеждал, что они справятся. Что не важно, получится или нет. И всё равно ушёл. Значит, важно... Он перевёл дыхание и посмотрел на небо. Ни одной звезды. Сплошная серая пустота. А Хосок... Он не плакал. Он просто смотрел на него — с верой. С теплом. Он носил под сердцем ребёнка от него. Он никого не уводил. Просто оказался рядом в момент, когда Чонгук сломался. Значит, я просто ушёл к тому, кто меня пожалел? Или к тому, кто смог дать то, чего не дал Чимин? Он остановился перед дверью подъезда. Его дом. Теперь — с Хосоком. Чёрт… Он вдруг понял — он не был готов стать счастливым. Он даже не был уверен, что имеет право. Дверь открылась сразу, как только он повернул ключ. Тёплый свет. Запах молока и мандаринов. И Хосок — в мягком свитере, с тёплым пледом на плечах и растрёпанными волосами. — Ты пришёл... — сказал он, и в голосе звучало такое облегчение, что у Чонгука защипало глаза. Он вошёл, молча протянул пакет. — Апельсины, — выдавил он, — как ты любишь. Сладкие. Хосок взял, посмотрел на него долго. — Ты плакал? Чонгук отрицательно мотнул головой — и вдруг прижался лбом к его плечу. — Ты не представляешь, как тяжело я это сделал... — прошептал он. — Он меня ненавидит. Хосок обнял его. Молча. Просто держал, позволяя Чонгуку трястись в руках, дышать часто, почти всхлипывать. Потом взял его ладонь — и положил на свой живот. — Ты здесь нужен. Нам. Мы не осудим тебя. И в этот момент Чонгук впервые почувствовал, как что-то внутри… толкнулось. Слабый пинок. Живой. Настоящий. Чонгук скинул куртку и кроссовки, прошёл в спальню и переоделся в серую футболку и спортивные штаны. Когда он вернулся в гостиную, Хосок уже собирался чистить апельсины. — Стоять. Для чего я в этом доме, а? — усмехнулся Чонгук, подходя ближе. — Правильно, чтобы служить своему омеге и ребёнку. Вы идите, включайте фильм, а я сейчас всё принесу. Взяв нож и апельсины, он прошёл за Хосоком в гостиную. — Что будем смотреть? — Давай что-нибудь лёгкое. Комедию? — предложил Хосок, устроившись поудобнее. — Хорошо, — кивнул Чонгук. Хосок укрылся пледом, Чонгук сел рядом, и, отложив тарелку с апельсинами, положил руку на живот. Он глубоко вдохнул, а потом осторожно приложил ухо к округлому животику. — Привет, сын, — прошептал он. — Это я. Твой папа. Я наконец-то дома. Хосок посмотрел на него с тёплой, нежной улыбкой, не сказав ни слова. — Ты, наверное, ещё ничего не понимаешь… Но знай, я здесь. И я не уйду. Я буду тебя кормить, купать, читать тебе сказки. Даже если ты не будешь спать по ночам — я всё равно буду рядом. Он провёл пальцами по коже, уловив едва заметное движение изнутри. — Ты сегодня уже толкался. Я почувствовал. Такой ты… маленький, но уже живой. Я хочу, чтобы ты рос счастливым. И чтобы знал — ты не ошибка. Никогда. Ты — причина, по которой я ещё держусь. Хосок тихо положил ладонь на его волосы, гладя его. — Ты справишься, — прошептал он. — Мы справимся. Чонгук кивнул, не поднимая головы. — Обещаю. Фильм тихо играл на фоне, но они почти не смотрели. Хосок всё чаще закрывал глаза, положив голову на плечо Чонгука, а тот только крепче прижимал его к себе. Апельсины были забыты. Телевизор стал просто шумом. Ночь опустилась на город, и в этой комнате осталось только трое: они и крошечная жизнь между ними. — Пойдём спать? — прошептал Чонгук, погладив живот. Хосок кивнул, зевая. Они выключили свет, прошли в спальню. Уложились рядом, в простые, мягкие простыни, и Чонгук сразу обнял его сзади, прижавшись всем телом. Его рука легла на живот — привычно, уверенно. Сердце утихло. — Тепло с тобой, — пробормотал Хосок, устраиваясь поудобнее. — Ты как печка. — Я и есть твоя печка, — усмехнулся Чонгук. — Омегогреющая модель. Только для тебя. Они немного посмеялись в полусонной тишине. Чонгук поцеловал затылок Хосока, потом — висок. Задержался губами у его уха и шепнул: — Ты… уже придумал имя? Хосок замолчал. На секунду. — Да, — тихо. — Какое? — спросил Чонгук, чуть ближе прижимаясь. — Юнги, — сказал Хосок. — Я не знаю почему. Просто… чувствую, что он Юнги. У него будут спокойные глаза. Он будет упрямым. Но добрым. Чонгук чуть улыбнулся. Повторил вслух: — Юнги… Он протестировал имя на языке. Потом положил ладонь на живот и ещё раз прошептал: — Юнги, привет. Я тебя уже люблю. Хосок закрыл глаза. Улыбка на губах не исчезла, даже когда он уснул. А Чонгук лежал, не двигаясь. Слушал дыхание двух самых дорогих ему существ. И впервые за долгое время — ничего не болело. Утро выдалось тихим. Слишком тихим. Сквозь тонкие шторы просачивался серый свет — обещание хмурого дня. Чонгук проснулся первым. Он не сразу понял, что не так. Просто… чувствовал это кожей. Инстинктами. Что-то нарушилось. Он повернулся и увидел: Хосок лежит, стиснув зубы, и тяжело дышит. — Хосок?.. — …Живот… — выдавил тот, не открывая глаз. — Болит. Очень… Чонгук сел на кровати, резко. Пульс в ушах. Он не спрашивал больше. Просто подхватил телефон, вызвал скорую, одел Хосока в первом попавшемся и понёс его на руках, едва не падая по лестнице. Всё сжималось внутри от страха. Не сейчас. Ещё рано. Ещё слишком рано… Больница встретила белым светом и запахом хлорки. Врачи быстро забрали Хосока, а Чонгука оставили в коридоре. Он стоял, опустив голову, упершись лбом в стену. Руки дрожали. Малыш, только не сейчас. Только не сейчас… Но Бог не слушал. Роды начались. Через час ему разрешили войти. Хосок лежал на койке, бледный, с прилипшими ко лбу волосами. Он тяжело дышал, но держался. Врач говорил, что раскрытие полное. Что ничего не остановить. И Чонгук был рядом — держал его руку, шептал на ухо, гладил вспотевшее лицо. Не плакал. Не сейчас. Не перед ним. — Я с тобой, слышишь? Слышишь, Хосок? — Ага… чёрт, Чон… больно… — Ты сможешь. Я с тобой. Крик. Резкий, хриплый, но — настоящий. — Мальчик, — сказал кто-то из врачей. — Очень маленький, но дышит сам. Быстро в кувез. Чонгук мельком увидел его. Крошечный. С прозрачной кожей. С лицом, будто ещё не до конца «дорисованным». Его аккуратно завернули в пелёнку и почти сразу унесли, подключая к трубкам. — Юнги… — прошептал Чонгук, и его колени подкосились. Через стекло он увидел своего сына — крошечного, как ладонь. Он лежал в инкубаторе, под тонкой пленкой, с множеством проводов. Лампа светила сверху, обогревая его тело. Вокруг тихо гудела аппаратура. Монотонно, стабильно. Жизнь. — Привет, малыш, — прошептал Чонгук, приложив ладонь к стеклу. — Ты справился… Он прижался лбом к холодной поверхности. Слёзы потекли сами собой. Позади подошёл врач. — Он родился на 32-й неделе. Очень рано. Но у него хорошие показатели. Он будет в инкубаторе две недели. Главное — набрать вес и окрепнуть. Вы можете говорить с ним. Он слышит. — Юнги… отец здесь. И другой папа — тоже. Мы рядом. Мы тебя вытащим, слышишь? Крик ребёнка всё ещё звучал в ушах. Чонгук обернулся к Хосоку, а тот улыбнулся — слабо, почти незаметно. Бледный, потный, он едва держал глаза открытыми. Но улыбался. — Чон… Он… он жив? — Да, — прошептал Чонгук, хватая его за ладонь. — Наш сын… Он жив. Он в инкубаторе, но всё будет хорошо. Мы назвали его Юнги, помнишь? Ты хотел… Он не договорил. Хосок дернулся. Резкий вдох. Потом второй, но рваный. И… судорога. Глаза закатились. Изо рта пошла пена. — Нет-нет-нет, Хосок! Эй! Помогите! Кто-нибудь! В палату вбежали врачи. Медсёстры. — Эмболия, — крикнул кто-то. — Амниотическая жидкость. Он в шоке. Быстро! Чонгука оттащили. Он вырывался, кричал, умолял: — Он только что родил! Вы не можете! Он только что дышал! Он улыбался! Но в палате уже звучали короткие команды, ритмичные толчки сердца, и… И потом — тишина. Женщина в белом, та самая, что держала ребёнка на руках, подошла к Чонгуку медленно. Глаза её были полны боли. Не профессиональной — человеческой. — Мы… пытались. Всё произошло очень быстро. Его сердце не выдержало. — … — Мне жаль. Чонгук не закричал. Не упал. Он просто стоял. Как будто кто-то выдернул из него душу. Мир стал плоским. Бесцветным. Хосок умер. Только что он держал его за руку. Только что говорил, улыбался, дышал. А теперь — всё. Конец. Через два часа Чонгук стоял у стекла инкубатора. Смотрел на крошечного Юнги. Молча. Он не знал, как сказать ему, что у него остался только один папа. Что тот, кто дал ему жизнь — ушёл, даже не успев обнять его. Прошла неделя. Ровно семь дней, как они закопали Хосока. Солнечный день казался издевательством — слишком яркий для таких потерь. Чонгук стоял у выхода из неонатального отделения, держа в руках переноску. Внутри — крошечный ребёнок. Их ребёнок. Его и Хосока. Юнги. Он был таким маленьким, будто родился слишком рано не только телом, но и судьбой. — Всё готово, — сказала медсестра, тепло улыбаясь. — Он стабилен, вы справитесь. Если что, звоните. Чонгук кивнул. Не ответил. Руки дрожали. Когда он вышел за двери больницы, холодный ветер ударил в лицо. Юнги пискнул, коротко, будто от испуга. Потом — тишина. Чонгук остановился, закрыл переноску потеплее, прижал её ближе к груди. — Тише, малыш, — выдохнул он. — Мы дома. То есть… скоро будем. Такси ехало долго. В салоне Юнги проснулся и начал хныкать. Потом — плакать. Громко. Надрывно. — Прости, — прошептал Чонгук, — потерпи чуть-чуть… Но он не замолкал. И когда они наконец зашли домой, стоило поставить переноску на пол — плач стал истеричным. Без пауз. Без вдохов. Как будто что-то внутри ребёнка надломилось в ту самую секунду, как он пересёк порог дома, где его больше никто не ждал. — Юнги, — Чонгук подхватил его на руки, раскачивая, — ну… я не знаю, чего ты хочешь… Ребёнок кричал, будто хотел разорвать пространство. Будто звал кого-то, кто больше не придёт. — Он чувствует, — вслух сказал Чонгук, глядя в никуда. — Он знает, что Хосока нет. Юнги кричал весь вечер. Он плакал, пока не охрип. И заснул только в три ночи — прямо на груди у Чонгука. А Чонгук… всё это время не отводил взгляда от потолка. Он знал: этот крик не пройдёт завтра. Потому что эта боль — уже навсегда. Юнги снова проснулся через сорок минут. Не просто проснулся — будто с криком вынырнул из забвения. Его визг разрезал тишину, и Чонгук вздрогнул так, что уронил кружку на пол. Она не разбилась, просто покатилась куда-то под стол, звеня на плитке. — Бля… — он закрыл лицо руками, а потом поднялся и пошёл к переноске. Юнги весь покраснел. Маленькие кулачки сжаты, лицо мокрое от слёз, грудь вздымается, будто он задыхается. — Что ты хочешь, малыш… — голос дрожал. Чонгук взял его на руки. Покачал. Никак. Сунул пустышку — выплёвывает. Может, голоден? Он подогрел сцеженное молоко, присел с бутылочкой — Юнги вырывался, кричал громче, лицо посинело от натуги. — Ну не ори, прошу… прошу тебя… Проверил подгузник. Сменил. Пелёнки. Температура. Ничего. А он всё орёт. На руках, на диване, на груди. Всё равно. — Что я должен… что мне… — он уже почти шептал. — Я не знаю, как это делать. Я не готов. Я же не… Он замер, когда в дверь позвонили. Чонгук бросил взгляд на часы — почти девять вечера. Юнги всё ещё кричал, прижавшись к его плечу. Чонгук пошёл к двери с младенцем на руках и открыл её, не глядя в глазок. На пороге стоял Чимин. В тёмном пальто. С мокрыми от дождя волосами. В руках — папка с бумагами. — Привет, — сказал он тихо. Взгляд сразу упал на ребёнка, который истошно орал, не останавливаясь. — Чимин?.. — Чонгук выдохнул. — Я… — Чимин отвёл взгляд. — Я не мог больше тянуть. Это бумаги. Подпиши, когда сможешь. — Ты серьёзно сейчас?.. — голос Чонгука сорвался. — Ты ведь выбрал, — Чимин поднял на него глаза. Красные. Он тоже недавно плакал. — Я не злюсь. Просто хочу, чтобы мы закончили это. Официально. Он замолчал. Его взгляд медленно переместился на ребёнка. — Почему он так плачет? — Я не знаю, — сорвалось у Чонгука. — Я всё сделал. И кормил, и пелёнки менял. Он не хочет никого… кроме него. — Кого — него? — Чимин нахмурился. Юнги заскулил ещё сильнее, лицо его покрылось пятнами, дыхание сбилось, будто он захлёбывается рыданиями. — Отдай его мне, — тихо сказал Чимин, неожиданно мягко. — Что? — Дай мне его. На минуту. Чонгук нерешительно протянул малыша. И в ту же секунду — как будто по щелчку — всё стихло. Юнги прижался к груди Чимина, захныкал, но уже тише, и вдруг начал успокаиваться. Вдохнул, всхлипнул ещё пару раз… и притих. В комнате наступила такая тишина, что у Чонгука заложило уши. Он смотрел на Чимина, как на чудо. Тот осторожно укачивал ребёнка, тихо баюкая. — Он… — Чонгук сглотнул. — Он ни разу так не делал… — Где Хосок? — спросил Чимин, не глядя. Чонгук вдруг сел на пол. Просто сел. Прямо у двери. Сгибаясь, сжав руки в волосах. — Хосок умер, — прохрипел он. Чимин замер. — Что? — Он умер. — Чонгук поднял заплаканное лицо. — На родах. Я был с ним. Я держал его за руку. И он умер. И я… я остался с ребёнком, и я не знаю, что с ним делать. Я просто… не знаю… Тишина. Только дыхание ребёнка и слабое: "шш-шш-шш", которым Чимин его укачивал. Он посмотрел на Чонгука, и в его взгляде не было уже ни злости, ни упрёка. — Чонгук, — тихо сказал он. — Почему ты не сказал мне? — Потому что ты бы ненавидел меня ещё сильнее, — выдавил он. Чимин медленно подошёл, опустился рядом и сел рядом с ним, всё ещё держа Юнги на руках. — Я не ненавижу тебя, — сказал он. — Я просто… думал, ты предал меня. А ты просто… Он не договорил. Юнги тихо посапывал, уткнувшись в его грудь. Впервые за весь день — он спал. Прошла минута. Может, две. Чонгук даже не заметил, как успокоился его собственный пульс, пока рядом дышал малыш. Маленькое тёплое тельце, прижатое к груди Чимина, словно на секунду вернуло в дом что-то живое. Но Чимин глубоко вдохнул, аккуратно приподнял Юнги и протянул Чонгуку. — Возьми его. Это твой сын, тебе с ним… Чонгук послушно подставил руки и принял ребёнка обратно. В ту же секунду Юнги резко вскинулся и начал громко, пронзительно плакать. Чонгук чуть не выронил его от испуга. — Тише, тише, малыш, я здесь, — он пытался укачать, но крошечное тело выгибалось, рот раскрывался в беззвучном крике, а затем врывался новый, истеричный вопль. — Блядь… — всхлипнул Чонгук, в панике. — Я не знаю, что тебе надо, Юнги… прости… прости… прости! Он снова передал ребёнка Чимину. И — снова — Юнги затих. Тот же самый, мучительно спокойный вздох. Щека к щеке. Спокойствие. Чонгук посмотрел на них двоих. И вдруг, как будто что-то оборвалось внутри. Он опустился на колени. Прямо у ног Чимина. И сложил руки в мольбе. — Останься, — выдохнул он. — Пожалуйста. Я умоляю. Я не справляюсь. Он… он только тебя слушается. Я не знаю, что делать, Чимин. Я даже не знаю, как держать его. Я не могу один. Я правда не могу… Слёзы катились по его щекам, он не вытирал их. Он был сломлен. Чимин посмотрел на него — и впервые за всё это время позволил себе заплакать. Молча. Губы дрожали, подбородок дрожал, и слёзы капали на одеяло, в которое был завернут Юнги. Он смотрел на Чонгука, на коленях, беспомощного, измотанного, и в груди у него что-то надломилось окончательно. — Я… — он всхлипнул, обхватив малыша крепче. — Я не могу оставить его. Он тихо покачал головой. — Я не могу оставить вас. Чонгук закрыл глаза и уронил лоб на его колени. — Спасибо… спасибо, Чимин… пожалуйста… останься… — Я останусь, — прошептал Чимин, сквозь слёзы. — Я с вами. Юнги тихо дышал, уже почти спал. Они вдвоём — Чимин и Чонгук — сидели на полу, облокотившись спинами на диван, а малыш лежал между ними, на сложенном одеяле. Маленькие ручки дернулись, но глазки были закрыты. Щёчка прижалась к краю тёплой ткани, а губки шевелились, будто он всё ещё хотел что-то сказать во сне. Чимин смотрел на него, не отрываясь. И впервые за долгое время — улыбнулся. Слабая, дрожащая, но настоящая улыбка. — Он похож на Хосока, — шепчет он, осторожно поправляя уголок одеяла. — Но взгляд… как у тебя. Чонгук тоже смотрел на сына. И тоже улыбнулся. — А губы твои, — тихо ответил он. — Честно. Чимин посмотрел на него. На этот раз дольше. И в его взгляде уже не было той злости, с которой он пришёл в дом несколько часов назад. Чонгук поднял руку и на секунду коснулся пальцев Чимина. — Знаешь… — выдохнул он. — Я не хочу разводиться. Чимин не ответил. Тишина длилась почти полминуты, только Юнги тихо дышал между ними. — Я серьёзно, — Чонгук поднял глаза. — Я знаю, я накосячил. Я был эгоистом. Был дураком. Но я люблю тебя. И я хочу, чтобы мы были вместе. Не ради Юнги. Не ради долга. А просто потому что я не могу без тебя. Чимин закрыл глаза и вдохнул глубже. Он долго молчал. Потом посмотрел на Юнги. И снова улыбнулся. Мягко. Уставше. Но по-доброму. — Посмотрим, Чонгук, — только и сказал он. — Посмотрим. Он взял малыша на руки, прижал к груди, и Чонгук, склонившись, поцеловал сына в лоб. Потом — осторожно — положил руку на плечо Чимина. Тот не отстранился. Впервые за всё это время в доме стало по-настоящему тепло.