Временная петля

Ох... С чего бы начать? Пожалуй, с начала. Я, мать твою за ногу, свалился в какую-то временную петлю! Обычное утро субботы. Ну как утро – на экране телефона высвечивался час дня. Точнее, час и двенадцать минут. Вставать я не тороплюсь. И не торопился бы до самого вечера, если бы не звонок в дверь. Я недовольно откидываю одеяло; медленно встаю, ощущая контраст теплой постели с ледяным полом (хоть на дворе и июнь). Раздражающий звонок становится все настойчивей. – Да иду я! Я уже догадывался, кто мог завалиться ко мне в мой заслуженный выходной. И не ошибся. С мыслями о том, как смачно обматерю нарушителя моего драгоценного спокойствия, я открыл дверь, демонстрируя свою самую недовльную физиономию. На пороге, вытянувшись в струнку в привычном для себя нетерпении, стоял мой лучший друг Гриша. Сейчас как никогда хотелось стереть с его наглого лица эту широченную улыбку во все тридцать два. Я уже было открыл рот, чтобы высказать этому долбонавту все, что я о нем думаю, но мой поток праведного гнева остановил его невинный голос: – Ты что, до сих пор дрыхнешь?! Ну ты даешь! Слушай, я придумал, чем мы сегодня займемся! Там бар за пиццерией открыли! Собирайся скорее! Выражение моего лица смягчилось. Желание хорошенько прописать в эту самодовольную рожу стало заметно меньше. Оставив дверь открытой, я молча поплелся в ванную. Наскоро умывшись, сменив пижаму на первое, что попалось под руку, и прихватив телефон с карточкой в чехле, я вышел из квартиры. Друг чуть ли не прыгал от радости, глядя на меня снизу вверх, пока я запирал квартиру. На это я сдержанно усмехнулся. Ну и чудик! Гриша сразу же начал оживленно о чем-то болтать. В смысл его трендежа я, как впрочем и всегда, не счел нужным вникнуть. Когда мы вышли из подъезда, Гриша повернулся ко мне корпусом, идя теперь задом наперед. Было ощущение, будто я вышел не из обыкновенного подъезда, а из пещеры: июньское солнце моментально ослепило глаза, заставляя сщуриться. Гриша среди невыносимо белого света стал почти незаметен, превратившись в размытое пятно, активно жестикулирующее верхними конечностями. – Ну ты представляешь?! – живо воскликнул друг, подытоживая какой-то свой рассказ. Я наигранно вскинул брови, сразу сделав вид, что все это время внимательно его слушал. Он же тем временем продолжал, по всей видимости, возмущаться: – Во-от, я тоже... Белый свет рассеялся, наконец позволяя мне лицезреть происходящее вокруг. Первым, что я увидел, был Гриша, все также пружинящий задом наперед. Позади него заканчивалась обочина и начиналось шоссе. Городок маленький, движение в нем довольно вялое, так что нарушение ПДД со стороны друга меня не смутило. В отличие от несущегося на всей скорости камаза. Дальше все было как в замедленной съемке. С застывшим в выражении дичайшего ужаса лицом я в один прыжок преодолел полтора метра между мной и Гришей, со всей силы толкнув его прочь с траектории камаза. Дальше я успел увидеть только лицо друга, перекошенное от страха, и его круглые глаза, направленные на мои. А еще успел почувствовать миллисекундную, но кошмарную боль в левом боку. Я подскочил на кровати как ошпаренный. В такт с сердцем в боку пульсировала фантомная жуткая боль. Первым делом я очень аккуратно пощупал ребра пальцами. Фух, это просто кошмар. Я выдохнул. Понял, что заново заснуть уже не смогу. Взяв с тумбочки телефон, я включил его и уставился на цифры 13:12. Что-то знакомое... Раздался звонок в дверь. Только-только успокоившийся пульс вновь начал ускорять свой темп. Да с каких пор я стал таким впечатлительным?! Это же просто идиотский кошмар! Открыв дверь, я встретился с довольной Гришкиной рожей. Друг, не дав мне опомниться, залепетал: – Ты что, до сих пор дрыхнешь?! Ну ты даешь! Слушай, я придумал, чем мы сегодня займемся!.. Голова слегка закружилась. Та же интонация. Та же невыговоренная "р" в тех же, сука, словах. Как будто я слушаю очень качественную запись. Мне дурно... – ...Собирайся скорее! Я на ватных ногах прошел внутрь квартиры. На этот раз сперва направился на кухню - выпить воды. А лучше валерьянки. Немного успокоившись, я пошел одеваться. Первым делом на глаза попался тот же комплект, что я надел во сне. Я нервно усмехнулся; глаз дернулся. Я выбрал другую одежду. В конце концов я вышел из квартиры. На меня своими блестящими глазами смотрел Гриша из кошмара, ждал, когда я наконец вытащу ключ из замочной скважины. Разве что хвостом не виляет. Как только он легкомысленно поворачивается спиной к дороге, не переставая увлеченно болтать, я грубовато хватаю его за плечо и резко разворачиваю так, чтобы он шел рядом со мной. Гриша на секунду удивленно замолкает. Впрочем, лишь на секунду. Мимо пронесся камаз - мне показалось, что перед глазами пронеслась моя жизнь. Я сглотнул. – Ну ты представляешь?! – уже второй раз за свой монолог воскликнул Гриша. Я даже не смотрел на него. Мы уже перешли дорогу и оказались на другой улице, на которой должна быть автобусная остановка. На мое плечо опустилась горячая, чуть вспотевшая ладонь. – Чувак, ты чего? – обеспокоенно спросил Гриша. Я впервые посмотрел в его сторону. сердце пропустило удар. За спиной моего друга, на другой стороне дороги, стоял хмурый мужчина в кожаной куртке, будто прямиком из девяностых. В грубых руках твердо лежал пистолет, направленный на голову Гриши, что сейчас взволнованно смотрит мне в глаза. Я остолбенел. Мужчина из девяностых кинул на меня непроницаемый взгляд, вновь вернул его на затылок Гриши, крепче сжал оружие и прицелился. У меня была одна сраная секунда, и я ей воспользовался. Я отчаянно, молниеносно надавил ладонью на висок Гриши и толкнул в сторону, успев уловить сильное недоумение на его лице. Пуля пробила мне сердце. Я опять подскочил на кровати. Тело ужасно трясло, воздуха в комнате не хватало. Моя правая рука, которой я секунду назад спас Грише жизнь, цепко сжимала грудь в области вновь невредимого сердца. Фантомная боль постепенно угасала. В отличие от всепоглощающего страха. Я сглотнул. Трясущейся рукой нащупал телефон на тумбочке, смотря в стену перед собой распахнутыми глазами. 13:12. Суббота. Перед глазами поплыло. Несколько секунд я таращился на экран как полоумный, пока не раздался радостный, полный нетерпения звонок в дверь. Сперва я просто сидел на кровати, не двинувшись. Звонок запищал настойчивей. Затем мои губы медленно растянулись в глупой улыбке, какая бывает на лице не уловившего смысл сказанной шутки. Гриша затарабанил в дверь кулаком. Ну конечно! Это просто дебильный розыгрыш! Гриша решил надо мной поржать! – Леха, твою ж налево! – приглушенно раздалось за дверью. Ну Гришка, ну дает! Никогда бы не подумал, что такой придурок как он может такое провернуть. Телефон с уже погасшим экраном вдруг завибрировал в руке. На нем высветился входящий вызов от контакта "Долбонавт". Я схватился за голову второй рукой, что до этого лежала на сердце. Спина выпрямилась, а с губ слетел почти безумный смешок, который постепенно перерос в натуральный звонкий смех. В дверь уже безбожно колотили. Знает, сволочь, что сейчас я не мог никуда уйти. Немного успокоившись, я пошел в прихожую с приподнятым настроением. Щелчок замка прекратил истеричные удары в несчастную дверь. Открыв ее, я скрестил руки на груди и оперся плечом на косяк. Мой взгляд устремился на беспокойного Гришу. Друг уже собирался было открыть рот, но я его опередил: – Ну, рассказывай. Как ты все это провернул? Гриша непонимающе нахмурил брови, захлопав огромными глазами. После нескольких секунд нашего общего молчания я решил повторить вопрос: – Да хорош притворяться, актер гребаный! – я рассмеялся, уронив руку на плечо друга, отчего тот вздрогнул. – Кто помогал? Ни за что не поверю, что ты смог устроить все это сам, бестолочь мелкая. Казалось, Гриша сейчас упадет на пятую точку, не устояв под весом моей руки. Тыльная сторона его ладони осторожно, почти что нежно опустилась на мой лоб. В блестящих глазах играл настоящий, мать его, испуг. – Леш, ты в порядке? – тихо спросил Гриша. Улыбка медленно сползала с моего лица. – Гриш, хорош уже, серьезно, –запинаясь, пролепетал я не своим голосом. – Ну же, колись, как ты устроил эту сучью временную петлю? Мои руки затряслись, хватка на плече друга ослабла. Гриша остолбенел. Его ладонь так и не отлипла от моего лба, покрытого испариной. Моя улыбка окончательно исчезла. Из соседней квартиры раздались пьяные крики, и оттуда вывалился, пошатываясь, немолодой мужчина. Удивительно, что он сумел удержаться на ногах. Хлопнув дверью, он привалился к ней спиной и отпил содержимое бутылки, что была зажата в его грубой руке. Он покосился на нас и, запинаясь, просипел: – Это че за петушня? Гриша мельком глянул на него, спохватившись и отняв руку от моего лба. Заместо этого он положил ее мне на плечо. Он собирался протолкнуть меня в квартиру и пройти туда самому. Меня, видно, ждал разговор. Напоследок он обернулся на мужчину, что неотрывно таращился на нас с презрением, и бросил: – Мужик, не твое дело. И отвернулся. А мужчина, багровый то ли от алкоголя, то ли от злости, угрожающе засопел носом и устремился к нам. Дальше все как в тумане. Я увидел, как огромная рука с бутылкой заносится вверх, проливая остатки алкоголя на пол подъезда, пока мужчина не сбавляет шага. И загородил Гришу спиной – стекло должно было вот-вот разбиться, встретившись с его головой. Боль оказалась хоть и мгновенной, но настолько невероятной, что мне показалось, будто моя голова на куски разлетелась об бутылку, а не наоборот. Хотя звон, смешавшийся с воплем Гриши, вроде, принадлежал стеклу… 13:12. Раз за разом я просыпался (или воскресал?) в это. Четрово. Время. В эту. Чертову. Субботу. Я сбился со счета. Какой это был круг? Восьмой? двадцать четвертый? Кажется, каждый из вариантов моей сегодняшней гибели я испытал не меньше трех раз. Точно помню, что драная бешеная собака пять раз перегрызла мне глотку. Боже. Я чувствую себя героем посредственной американской комедии. Разница лишь в том, что ничего забавного здесь не происходит. Я пробовал никуда не идти. Пробовал сделать так, чтобы Гриша отлепился и пошел в этот чертов бар один. Даже ругался. Но всегда, когда я уже мысленно лелею надежду на то, что он обидится и уйдет, случается какая-нибудь жопа. Вроде пожара. Почему не дать Грише умереть? Да потому что я не могу! Я и это сделать пытался, правда. Но я не могу. И совесть здесь совершенно не при чем. Сегодня я послал этот мир к черту, схватил Гришу за ворот футболки и с каменным лицом затащил в квартиру (фантомная боль в шее от собачьих зубов еще даже не успела пройти). Я грубо посадил его на диван в гостиной и тяжело упал рядом, оперевшись локтями на колени и потерев переносицу. Когда я резко повернулся в его сторону (он вздрогнул), то встретился с взглядом оленя в свете фар – не иначе. Он только открыл рот, намереваясь задать логичный вопрос, но я резко поднял ладонь в останавливающем жесте (он вздрогнул опять). Я опустил руку обратно и шумно вздохнул, собираясь с духом. Вскоре я, наконец, нарушил гнетущую, вязкую тишину: – За пиццерией открылся бар, и ты собрался меня туда позвать. Глаза Гриши стали еще больше, насколько бы это не казалось мне невозможным. Я продолжил: – Эта драная суббота повторяется уже, по-моему, тридцатый день подряд. Каждый раз я откидываю копыта, спасая твою задницу. Я замолк, ожидая реакции на свое лаконичное заявление. Казалось, что, если бы у меня было желание вслушиваться во вновь зазвеневшую тишину, я бы обязательно услышал скрипящие в голове Гриши шестеренки. Мне уже не было совершенно никакого дела до того, что он обо мне подумает. Да и кому было бы не все равно на моем месте?! Гриша отвел взгляд, нахмурился и заговорил настолько серьезно, насколько вообще был способен: – Так. То есть, ты попал во временную петлю... Он стих. В моей голове успело пронестись: "Ну, давай уже, спроси, что за бред я несу, я отмахнусь, мол, видел бы ты свою рожу, и меня прикончит какой-нибудь снайпер, который, вообще-то, целился в тебя..." – Значит, тебя надо из нее вытаскивать! Чего? Нет, я, конечно, знал, что ты тот еще чудик, но, похоже, знал я тебя недостаточно. Что ж, так даже интересней. Разницы все равно нет. Я нервно, дергано улыбнулся, не переставая смотреть в полные решимости глаза напротив. – И какой план? – спросил я тихо и нарочито серьезно, стараясь не засмеяться. Не знаю, как именно мне хотелось это сделать: истерически или естественно. Я ожидал, что Гриша смешно нахмурится, почешет затылок... – Да какой там план! – …но он не колебался ни секунды. Широко раскрыв глаза, я молча смотрел, как мой друг решительно встает с дивана и быстрым шагом идет к... окну. Мелкий дурень, ты же не собираешься... Окно распахивается, впуская в квартиру легкий ветерок. Я как ужаленный вскакиваю с дивана, но не могу сделать и шагу. Гриша шумно выдыхает и оборачивается ко мне. На его губах играет широченная улыбка, из глаз летят искорки. Как всегда. Он бегло поворачивает голову в сторону окна – боже, девятый этаж! – и вновь возвращает свои глаза к моим. – Здоровья погибшим! – с этими дурацкими словами он отсалютовал мне... ...И привалился спиной к открытому окну. Я вновь обрел способность двигаться, бросившись к окну. Споткнулся. Неуклюже встал и побежал опять. Ноги отказывались слушаться; все было как во сне. Нет – в самом ужасном кошмаре. Добежав, наконец-то, до окна (я бежал, казалось, несколько минут), я согнулся над пропастью так резко, что больно ударился животом об бортик, и протянул руку вниз, будто запоздало пытаясь поймать Гришу. Я увидел то, что будет преследовать меня до конца этой сраной жизни. На асфальте, обвиняюще ровно под моим окном, распластался мой лучший друг детства. В жутко-неестественной позе. Рука, которой Гриша так живо отсалютовал мне несколько секунд назад, замерла над его головой так, будто он прощался со мной. Если бы не перемешавшийся с пульсом звон в ушах, я бы точно услышал: "Прощай, Леша!" Его голосом. Нога вывернута. Вторая рука сломана, как комариная лапка. Но то, что окончательно въелось мне в сердце, в душу, вывернув наизнанку, – это взгляд. На губах играла та же глупая, но добрая, прямо солнечная улыбка. А бездвижные глаза смотрели в мои. Они потеряли блеск – тот, с которым Гриша не расставался никогда. Теперь он исчез навсегда. С этими глазами мой друг был похож на куклу. Как будто в этом теле никогда не было чистой, доброй души. Как будто и не было у меня лучшего на свете друга. Лучший друг на свете... Почему я понял это сейчас?! По мере того как под телом этого человека растекалась лужа... крови, все расплывалось перед моими несправедливо живыми глазами. Я не помню, когда плакал последний раз: слишком раннее было детство. Ком не просто встал в горле. Он раздирал глотку вместе с грудной клеткой. Голова начала раскалываться. Рука, по-прежнему вытянутая вниз, невольно расслабилась. Я осел на пол. Легким нужен кислород, а я не в силах дышать. От невыносимости, от безнадеги – я закричал. Не набирая воздух: не могу, – а мучительно выдавливая его остатки из груди. Я не узнал свой голос. Голова сейчас разлетится на тысячи кроваво-костяных ошметков, как бутылка того алкаша на столько же частиц стеклянной пыли. Но я не перестаю кричать. Выжав все силы без остатка, я почувствовал, что больше не в силах сопротивляться головокружению. Я не сразу почувствовал свое тело: его как будто набили ватой. Вдруг я начал осознавать происходящее. Сперва понял, что лежу на спине, затем начал чувствовать одеяло... Вата постепенно стала плотью. Я открыл глаза и увидел грязно-белый потолок своей спальни. Вспомнил все, что было вчера. Или сегодня? Картинки проносились в голове, словно видеопленка: дверь, Гриша, окно, асфальт... Я зажмурился до искр перед глазами. Ладно, Гриша, конечно, жив и вот-вот позвонит в дверь. А потом я в очередной раз умру. Я привык... Я устал. Пожалуйста, пусть это кончится, пусть я сдохну уже насовсем. Я больше не могу. Мне хочется колотить руками по стене, а лучше разбить голову об эту же стену. Но у меня нет на это сил. У меня не будет сил и на то, чтобы открыть Грише. Не открывать я тоже пробовал. Два раза – оба алкаш разбил бутылку об мою голову. И, конечно, когда придет время спасать друга, у меня чудесным образом появятся на это силы. Силы умирать у меня почему-то есть всегда. Не смешно. За этими мыслями секунды до звонка (как же я его ненавижу!) Растянулись до двух минут. Затем до трех... Я посмотрел в телефон и потерял дар речи: на циферблате были доселе "незнакомые" мне цифры - 12:54. Воскресенье. Я подскочил на кровати, забыв об усталости. Откинул телефон. Протер глаза. Снова посмотрел. 12:54. Воскресенье. Подскочил я очень зря: в голове будто ударил церковный колокол, – но мне было глубоко плевать. Я с усилием встал и, чуть пошатываясь, пошел на кухню. Сперва выпью воды, а потом уже во всем разберусь: сухость в горле не давала мозгу соображать. Вода зажурчала в стакане. Я оперся на столешницу и стал жадно пить. Когда вода привела меня в чувства, я начал думать. Суббота позади. Гриша прекратил мои мучения... своей смертью. Нет-нет-нет, подождите. Этого не может... Из ослабевших пальцев выпал стакан. Осколки неприятно вонзались в ноги, но я не обратил внимания. Даже не знаю, успел ли я допить воду. В дверь никто не звонил. Тишина закладывала уши, не давала дышать. Позвони в дверь. Умоляю, позвони. Трещи без умолку о всякой ерунде, раздражай меня своим мельтешением. Но позвони, покажись – и дай увидеть в твоих глазах тот самый блеск. Живой, не стеклянный. В голове, что я сейчас точно разнесу об стену, начали проноситься непрошенные воспоминания. – А ну спрыснули отсюда, утырки! Три старшеклассника повернули головы в сторону голоса. Четвертый, что сейчас прижимает меня к наружной стене школы, обернулся медленно, угрожающе. За его спиной стоял разъяренный семиклассник – Гриша. Руки его были сжаты в кулаки, будто он уже готов кинуться на четырех парней вдвое больше его. Прижимающий меня к стене амбал сплюнул, повернул огромную голову ко мне и произнес, смотря мне в глаза: – Ребят, уберите мелочь. Те послушно двинулись в сторону моего друга. Прекрасно понимая, что мне конец, я все же пнул хулигана коленом. Он отпустил меня, схватившись за область паха и грузно согнувшись пополам. Я не медля бросился к Грише и, схватив его за предплечье, со всех ног ринулся прочь. В ту же секунду за этим воспоминанием мелькнуло следующее. – Леш, да в порядке я! Я сидел перед Гришей на корточках, обрабатывая его ноги, содранные в кровь. Нас все же здорово отпинали. А в принципе, как бы два семиклассника убежали от четырех высоченных парней? – Сиди, придурок, – беззлобно бросил я, продолжая со всей аккуратностью проводить ваткой по каждой царапине. По щеке скатилась предательская слеза. А тем временем мозг продолжал беспощадно пытать меня тем, что было. Грише двадцать, мне двадцать один. – С Днем Рождения, Леша! Гриша со своей самой очаровательной улыбкой протягивает мне... открытку. – Стипухи ни на что не хватает... –объясняет он, улыбаясь теперь виновато, пряча взгляд и заламывая руки (открытка была уже у меня). Я усмехаюсь, секунду смотрю на это кучерявое чудо и открываю сложенный пополам листочек. Внутри коряво, но старательно нарисован котик, говорящий: "С Днюхой, друг!!!" и множество рожиц-смайликов. Все наспех заштриховано зеленым. Так вот зачем он спрашивал меня про мой любимый цвет, серьезно? Я широко улыбаюсь и перевожу взгляд обратно на лучшего друга. Он со всей неловкостью улыбается шире и чуть пугливо смотрит на мое лицо - куда угодно, но не в глаза. Я смеюсь, бережно кладу открытку на тумбочку, подхожу к Грише (он слегка сжимается) и крепко обнимаю. – Чудо ты, – заявляю я, прижимая его крепче к себе. И чувствую цепкую, радостную хватку на своей спине. Тишину разбивает горький всхлип. Я закрываю лицо рукой, как будто меня может кто-то увидеть (хотя сейчас мне плевать!) и чувствую влагу на своей ладони. Почему он? Почему погиб он?! Я столько суббот делал все, чтобы умереть вместо него, а в итоге он умирает из-за меня?! Со стороны входа в гостиную раздается хриплый спросонья голос: – Леша, ты чего? Я замираю, распахивая глаза, но руку от лица не отнимаю. Вслушиваюсь. В мою сторону приближаются стремительные шаги. мою руку одергивают, удерживая в своей беспокойной хватке. Кладут свободную руку на плечо. Поначалу я вижу ноги в носках и тапках рядом со своими голыми. Затем неверяще-медленно поднимаю голову и встречаюсь с глазами, потухшими под моим окном вчера. – Все в порядке? – обеспокоенно спрашивает Гриша. Я тут же стискиваю его в обьятиях так, будто пытаюсь запихнуть в свое сердце. Неуверенные руки успокаивающе ложатся на мою спину в ответ. – Слушай, братан, я не знаю, что с тобой, но... я рядом, слышишь? За это я готов тебя расцеловать. – Просто заткнись. Последняя слеза все-таки впиталась в Гришину футболку маленьким пятном.

***

– Слушай, Гриш, а что в субботу-то было? Друг задумался, почесав затылок. – Блин, не помню, – признался он. – Только то, что мы поехали в бар. Ну, который за пиццерией вот на днях открыли. Я лишь нервно ухмыльнулся и впялил взгляд перед собой. Правое веко дернулось.