***
17 августа 2025 г., 16:42
Примечания:
Желаю всем приятного прочтения!
Уэнсдей сидела на перилах в холле, как обычно в самой странной и нелепой позе: одна нога была вытянута, вторая подогнута, пальцы рук сцеплены. Глаза устремлены вниз, на обитателей Невермора, снующих туда-сюда. Она будто бы их не замечала, будто была выше этого и физически, и морально. Но когда Энид подошла, она медленно подняла взгляд.
— Ты снова с ней была? — Энид сказала это с притворной небрежностью, голос еë был таким сладким, что всë вокруг будто тут же слипалось.
— Да, — коротко и ясно. — Мы обсуждали некоторые мои предположения. У неё неплохие аргументы.
— Аргументы. Конечно.
Волчье нутро Энид скреблось о рёбра. Она сделала шаг ближе. Улыбка на еë лице казалась легкомысленной, но только для тех, кто не знал её на самом деле, а Уэнсдей знала.
— А я вот тоже не скучала, — бросила она мимоходом, делая вид, что рассматривает чью-то странную картину на стене.
— Неужели.
— У меня послезавтра свидание, — выпалила Энид и прикусила губу, надуто фыркая.
— С кем?
Это «с кем» прозвучало неожиданно быстро и резко. Слишком. Явно не от безразличия.
— С Бруно, — Энид произнесла имя так медленно, будто разжëвывала на буквы, с вызовом. — Ты его знаешь. Он из стаи. Сильный, с серебристой шерстью. И очень добрый. Настоящий джентльмен, если что.
— Угу, — Аддамс кивнула, вспоминая как этот «джентльмен» целовал Энид в их комнате.
Она медленно соскользнула с перил и встала на пол, одергивая край пиджака. Ни одно движение не было суетным, она просто подошла ближе. Пахло книгами, тушью и розмарином. Энид с трудом дышала.
— И что ты хочешь этим сказать? — безразлично спросила Уэнсдей.
— А ничего. Просто говорю. Мы идëм в кафе, у них там милое освещение из свечей и сладкие напитки. Романтика.
— Ты же терпеть не можешь свечи.
— Может, я поменялась.
Они стояли почти впритык, не касаясь друг друга, но чувствовали напряжение, каждую чëртову эмоцию. Они не виделись целое лето и будто это лето конкретно отделило их друг от друга.
— Ты хочешь, чтобы я ревновала? — спросила Уэнсдей прямо, с той самой смертоносной прямотой, которая делала её… Ею.
— Нет, — Энид посмотрела ей в глаза. — Я просто хочу, чтобы ты заметила, что я тоже кому-то нравлюсь. Что я не всегда буду ждать, пока ты закончишь играть в свою ледяную отстранённость и расследовать дела с этой Агнес.
В ответ была лишь тишина. Такая, от которой стало щекотно в груди.
— Он тебе нравится? — Уэнсдей прищурилась.
— Он… Нравится
— Значит, иди на своё свидание. Надеюсь, он не захлебнётся в твоей искренности.
— А ты, — Энид наклонилась ближе, дыхание обдало холодную щёку Уэнсдей. — Надеюсь, наконец поймёшь, что не ты одна умеешь хорошо проводить время.
И, развернувшись, пошла прочь. Внутри шла война, ревность сжимала всë органы. Энид едва сдерживала разъяренное рычание, которое так и норовило вырваться сквозь плотно сжатые зубы.
***
Энид почувствовала её раньше, чем увидела. Запах, еле уловимый аромат… Уэнсдей. Чернила, розмарин, пыль старых книг и то, что чувствовала только она — стылое напряжение, будто электричество в воздухе перед грозой. Агнес была рядом. Снова. Энид чувствовала еë всем своим чëртовым нутром и едва сдержала рык, когда увидела рыжие косы. Рыжеволосая стояла чуть наклонившись, как будто делала нечто очень интимное — шептала что-то Уэнсдей на ухо. Та в ответ не отстранялась. На лице было почти равнодушие, почти… Но глаза. Эти глаза смотрели на Агнес чуть дольше, чем Энид могла вынести. Волчица внутри Энид взвыла. Она стояла на другом конце библиотеки, за стеллажом, с книгой, которую уже давно перестала читать. Пальцы сжали корешок так крепко, что ногти впились в обложку, плечи застыли, губы сжались, сердце билось где-то в горле. Энид видела, как Агнес засмеялась коротко, звонко, почти музыкально. Как коснулась запястье Уэнсдей, как Уэнсдей не отдёрнула руку. И это было хуже, чем пощёчина. Она резко повернулась, спряталась за полку и закрыла глаза. Сделала глубокий вдох, а затем второй и третий. Внутри уже бежала ярость — горячая, ядовитая, липкая. Она застилала пеленой перед глазами, не позволяя больше смотреть на это. — Спокойно, — прошептала она самой себе. — Ты же знаешь, что Уэнсдей не такая. Ей никто не нравится. Она выше этого. Она… Но потом, будто в насмешку, перед глазами всплыло: эта же Уэнсдей не пришла к ней вчера, хотя Энид ждала. Эта Уэнсдей больше не оставляет записок на подушке. Эта Уэнсдей теперь берëт на свои «миссии» Агнес, а не еë. Энид открыла глаза, отошла чуть в сторону, увидела их снова. Агнес держала руку на плече Уэнсдей. Очень близко. Слишком. Грудная клетка Энид сжалась, в горле был горький привкус, в пальцах — зуд. Она почувствовала, как ногти поднимаются, удлиняются и цепляются за воздух. Инстинкт — ревнивый, волчий, бескомпромиссный. Она представила, как подходит, отрывает руку Агнес, как еë волчий оскал вспыхивает в полумраке. Как она хватает Уэнсдей за запястье, как шипит ей в лицо: — Я тебя укушу, если ты ещё раз дашь ей прикоснуться к себе. Но вместо этого Энид просто сделала шаг вперёд. Подошла молча, не издав ни звука, просто встала рядом. Грудь выставила вперëд, подбородок чуть приподняла, улыбка — фальшивая, как дешёвый блеск для губ, который ложится на кожу комками. — Привет, — голос — ласковый яд. — Не думала, что ты тоже интересуешься «Историей смертных дуэлей». — О, это была идея Агнес, — Уэнсдей ответила спокойно, будто не заметила напряжения. — Она говорит, в этом есть поэзия. — Ага, поэзия, — Энид усмехнулась. — Особенно, когда речь идёт о крови. Она посмотрела на Агнес — прямо, без смущения. Тот взгляд, в котором не было и капли дружелюбия. Агнес чуть напряглась, улыбка на её лице дрогнула, как свеча на ветру. — Я… Пойду найду другую книгу, — пробормотала рыжая и ушла. Не побежала, но ушла. Уэнсдей повернулась к Энид. Она была привычно спокойной и непоколебимой, но в её глазах блеснул интерес — тот, особый, холодный огонь, за который Энид и любила её до боли. — Это было… Эффектно. — Да? — Энид прищурилась. — Я просто пришла посмотреть, не пора ли вмешаться. — Ревнуешь? Энид молчала, но не от бессилия, скорее от того, что внутри её тело горело. От того, что руки хотели схватить Уэнсдей за ворот рубашки, прижать к книжной полке, уткнуться носом в её шею и оставить след. Но пока, она лишь кивнула. Один раз. Медленно, едва заметно. И прошептала: — Мне не нравится, когда к тебе лезут. Особенно когда ты позволяешь. Уэнсдей не отреагировала сразу. Лишь в уголках губ дрогнула едва заметная тень улыбки. — Учту, волчица.***
В комнате было тихо. Слишком тихо, как перед бурей. Только шелест страниц и капли дождя, редкие, но точные, били по стеклу. Уэнсдей сидела на кровати, в своём обычном чёрном кардигане, футболке и шортах, с книгой на коленях. Ноги были поджаты, спина ровная, а на лице идеальное самообладание, словно она не читала жуткий кошмар, описанный в книге. Энид молчала уже минут десять — с тех пор, как вошла и захлопнула за собой дверь чуть сильнее, чем требовалось. Уэнсдей даже не посмотрела. Это и взбесило больше всего. Она смотрела на Агнес, она улыбалась ей уголком рта, она позволила ей коснуться своего запястья, а сейчас просто сидит. Словно ничего не произошло. Словно мир по-прежнему стоит на месте. А внутри Энид всё пульсировало, как будто под кожей разливали раскалённый металл. — Как прошло с Бруно? — вдруг спросила Уэнсдей. Голос был ровный и холодный, как всегда. — Никак, — рыкнула Энид, бросив бомбер на стул. — Он идиот. Только и делает, что говорит о себе. — А жаль. Такой подходящий кандидат, — Аддамс перелистнула страницу, даже не поднимая взгляда. — Почему ты так спокойно об этом говоришь? — Энид шагнула ближе. Волчья ярость поднялась до самого горла, дрожала в голосе. — Ты же… Ты же знала, зачем я пошла с ним! — Чтобы меня задеть? — Уэнсдей наконец посмотрела. Прямо и холодно. — Не очень изящно. — А тебе обязательно изящно, да? — она уже стояла впритык. Дыхание сбивалось, пальцы дрожали. — А если я не умею по-другому? Если я рву всё внутри себя, когда вижу, как она на тебя смотрит? В воздухе повисла оглушающая тишина. Уэнсдей медленно встала, ростом она была ниже, но сейчас стояла так, будто была выше. — Я тебе не принадлежу, Энид. — Знаю, — голос стал тише, сорвался на рык. — Но ты — всё, что у меня есть. И это было правдой. Волчица внутри выла, рвалась наружу. А снаружи — пальцы Энид сжались в кулаки, ногти прорвали кожу, но не остановились. Они выросли. Когти — острые, как гнев и еë ревность. — Я ненавижу, когда ты молчишь. Когда делаешь вид, что тебе всё равно. Когда не реагируешь на меня, — почти шепотом, осипшим от боли. — Когда убегаешь в книги, в Агнес, в это твоё «мëртвое лицо Аддамс». Мне хочется… Хочется… И тут что-то в ней оборвалось. Она бросилась вперёд, но не чтобы ударить, а чтобы поцеловать. С яростью, со всей болью, которую сдерживала неделями, с отчаянной ревностью и невозможной любовью. Уэнсдей отшатнулась на секунду. Но Энид схватила её за плечи, прижала к стене. Их губы встретились — никакой осторожности, никакой нежности, только стон, прорывающийся сквозь зубы. Когти — длинные, острые — скользнули по шее Уэнсдей, царапая кожу. Не до крови, но до ощутимых мурашек по всему телу. Тепло выступило в местах царапин, пальцы вцепились в ткань её кардигана, разодрали пуговицу. Уэнсдей дёрнулась, но не оттолкнула, только крепко схватила её за запястья. — Ты с ума сошла, — прошептала. — Уже давно, — выдохнула Энид, уткнувшись лбом в её висок. — Из-за тебя. Они снова поцеловались. Глухо, тяжело, как столкновение. Уэнсдей вздрогнула, когда когти Энид снова прошлись по шее, там уже остались тонкие красные полоски, метки. Уэнсдей смотрела на неё, а в её глазах дрожал огонь, спрятанный за годами контроля. Её голос сорвался с губ тихо: — Больше никогда так не делай. — Что? Целовать? — Энид усмехнулась, дрожа от ярости и любви. — Нет, — Уэнсдей шагнула ближе сама. — Притворяться, что тебе кто-то нужен, кроме меня. Пальцы скользнули под ткань, чужие руки царапали кожу сквозь тонкий материал футболки. Когти — как напоминание: это волчица, не просто девушка. Жесткость движений, то, как Энид прижимала её к себе, как дрожали плечи Уэнсдей. Энид будто не узнавала себя в эти минуты — зверь внутри рвался наружу, и уже не было сил его удерживать. Еë пальцы дрожали, когда она стянула с Уэнсдей кардиган, царапнув кожу сильнее, чем хотелось бы. На белой, почти фарфоровой поверхности проступили тонкие красные линии. — Прости, — прошептала она слишком быстро, сдавленным голосом, и тут же наклонилась, чтобы зализать следы, как делала бы волчица. Горячее дыхание, влажный язык, мягкие поцелуи — всё перемешалось с отчаянным желанием загладить вину. Но как только Уэнсдей тихо выдохнула, не оттолкнув её, Энид снова ударила волна дикого, почти неконтролируемого голода. Она вцепилась губами в плечо, оставив новый след. Стиснула когти на талии, не в силах остановиться. — Я не хочу… Я не должна… — голос срывался, но руки не слушались. Она будто боялась отпустить, как будто потеряет её навсегда, стоит ослабить хватку хоть на секунду. Её извинения тонули в шёпоте поцелуев и сбивчивых вдохах, а когти снова впивались в мягкую кожу, выдавая всё, что Энид не умела сдерживать: ревность, страх, жадность, любовь, что граничила с безумием. Хищница внутри не давала ей покоя, и только взгляд Уэнсдей — спокойный, пронзающий, непоколебимый — удерживал Энид от полного срыва. Теплая комната тонула в полумраке, и только дыхание Энид становилось все более хриплым, рваным, будто сама ночь выводила её на откровенность. Она тянула к себе Уэнсдей, неловко и страстно одновременно, пальцы дрожали, когда она стягивала с неë футболку. — Прости… — в очередной раз вырвалось у неё шепотом, когда острые коготки оставили красный след на бледной коже. Её глаза, светившиеся синевой, были полны вины и желания. Уэнсдей не моргнула, только чуть склонила голову, как будто анализировала каждое движение, но губы Энид уже касались её, осторожные и нетерпеливые поцелуи скользили от ключицы к шее. Она снова извинялась, прикусывая кожу, и тут же мягко зализывала оставленные следы, будто пыталась стереть собственную жестокость. — Я не могу остановиться… — прошептала она, пряча лицо в чужое плечо. — Тогда и не останавливайся, — ровно ответила Уэнсдей, но пальцы её сильнее сжали талию Энид, не позволяя отстраниться. Они пробрались под мягкую ткань радужной пушистой кофты. Волчица снова сорвалась. Когти впились в хрупкие линии спины, жадные поцелуи превратились в укусы, дыхание стало рычанием. И всё же каждую царапину, каждую рану Энид тут же ласково запечатывала губами, словно сама пыталась исцелить то, что причинила. И в этом зверином хаосе, безудержном, искреннем — Уэнсдей впервые позволила себе улыбнуться. Тогда, когда губы Энид влажной дорожкой прошлись по шее, зубы прикусили пульсирующую вену, а следом язык соскользнул по раненой коже. Энид была в своей звериной стихии. В ней боролись любовь и дикая природа, желание прижаться нежно и стремление оставить метку, как будто заявить на весь мир: «Это моя Уэнсдей». Пальцы дрожали, когда она стягивала с неё одежду, а когти невольно цепляли кожу, оставляя тонкие алые следы. Уэнсдей даже не шевельнулась, лишь подняла бровь и холодно заметила: — Кажется, ты опять теряешь контроль. Энид виновато всхлипнула, но тут же припала к её плечу, зализывая царапины. Горячие поцелуи сменялись тихими извинениями, но в следующую секунду её клыки снова коснулись нежной кожи на шее. — Я не хотела… — прошептала она, облизывая свежую царапину. Уэнсдей положила ладонь на затылок блондинки и притянула ближе, путая пальцы в разноцветных прядях. — Делай, что должна И тогда Энид снова сорвалась. Когти вонзились чуть глубже, оставляя метки, в которых смешалось всё: ревность, отчаяние, безумная любовь. Она целовала, кусала, снова извинялась и снова вцеплялась, будто не могла выбрать между нежностью и звериным инстинктом. А Уэнсдей только закрыла глаза и позволила, потому что знала: эти царапины — не про боль. Энид толкнула Уэнсдей на кровать, не переставая целовать и с жадностью рассыпать следы своих клыков на светлой коже. Аддамс не сопротивлялась, лишь рвано дышала, пытаясь сохранить спокойствие — не получалось и никогда бы не получилось, ведь это Энид. Волчица, в теле которой бурлила горячая кровь хищницы. Тепло их тел сливалось в одно, дыхание сбивалось, поцелуи становились всё горячее, отчаяннее, будто каждая из них боялась потерять другую, если хоть на миг оторвётся. Одежда осталась где-то на полу, уже не имевшая никакого значения. Энид, не удержавшись, вцепилась когтями в спину Уэнсдей. Белоснежная кожа мгновенно покрылась алыми полосами, и сама Энид тут же испуганно замерла, но стоило ей почувствовать, как Уэнсдей не отстранилась, а только сильнее прижалась к ней, как внутри всё сорвалось с цепи. Уэнсдей застонала, низко, сдавленно, уткнувшись лицом в плечо Энид. Её тонкие руки обвили девушку крепко, словно от неë зависела жизнь. Энид — единственный якорь в этом сумасшедшем и шатком мире. Губы искали новые поцелуи, каждый из которых был похож на вызов и на капитуляцию одновременно. Энид снова оставляла следы когтями, но тут же покрывала их поцелуями, языком зализывала красные полосы, стараясь уменьшить нарастающую жгучую боль, а Уэнсдей только сильнее выгибалась навстречу, шепча почти беззвучно, срывающимся голосом. И в этом слиянии, в поцелуях, в царапинах, в стонах и объятиях — они обе наконец переставали бороться и отдавались себе и друг другу. Энид прижала Уэнсдей к себе, пальцы дрожали от нетерпения, от дикого желания. Её когти скользнули по спине девушки снова, оставив яркие жгучие полосы на мраморной коже, сжали крепче, а кончик носа скользнул по линии острого подбородка. Энид не могла надышаться и насытиться. Уэнсдей Аддамс — еë. Уэнсдей вздрогнула, попыталась удержать контроль, но в следующий миг сама потерялась в этом чувстве. Она застонала, уткнулась лицом в плечо Энид и прижалась крепче, будто искала спасения в этом безумии. — Энид… — выдохнула она, голос срывался, ломался на стоне. Волчица вцепилась сильнее, будто боялась, что стоит ослабить хватку — и Уэнсдей исчезнет, снова сбежит или… Еë отберут. А Аддамс, вопреки всем своим принципам, сдалась полностью: руки обвили талию Энид, притянули её ещё ближе. В груди Уэнсдей всё горело, но вместе с этим пришла странная лёгкость — она впервые позволила себе раствориться, доверить себя чужим рукам, чужим когтям, чужой страсти. Энид, одурманенная её запахом и вкусом, не могла остановиться: она снова и снова впивалась в губы Уэнсдей, царапала её спину, а потом зализывала каждую метку, словно клеймила её своим дыханием и поцелуями. Каждое ранение было болью и наслаждением одновременно, и именно в этой грани они обе нашли то, чего так не хватало. Холодная, неподатливая Уэнсдей дрожала в руках у волчицы, а Энид — в своей дикости — впервые чувствовала, что её когти наконец нашли то, за что стоит цепляться. Больше не нужно было слов. Волчица рычала от желания. Девушка тихо стонала от нетерпения. — Не забывай про меня, — выпалила Энид и нырнула вниз, проскальзывая горячим и влажным языком по обнаженной груди Уэнсдей. Влажная дорожка расчертила мраморную кожу. Энид коснулась затвердевших сосков и едва ощутимо прикусила, четко контролируя себя, чтобы не сделать больно. Поднялась выше и коснулась шеи, вбирая в себя аромат чужой кожи и тепло. Одна ладонь скользнула вниз, края когтей оцарапали светлую кожу на бедре, Энид рыкнула прямо на ухо, а Уэнсдей вздрогнула всем телом. — Не бойся, — шепнула Энид и отодвинулась, чтобы посмотреть прямо в глаза. — Ты знаешь, у тебя острые когти, волчица, — Уэнсдей нервно усмехнулась и чуть сжалась, когда когти Энид впились в ягодицу. Она едва сдержала стон и с трудом поборола желание закатить глаза от удовольствия. — Прости, — жалобно шепнула Энид и тут же скользнула ниже, опаляя горячим дыханием дрожащий живот Аддамс. Уэнсдей молчала, лишь шумно и жадно хватала воздух, пытаясь хоть на секунду избавиться от жара, который беспощадно прилил к щекам и заставил всë тело гореть. Обычно прохладная кожа теперь казалась раскалëнной. Всему виной — разгорячëнная и ревнивая волчица Энид. — У тебя есть я, Уэнсдей, — шепнула Энид, оставляя поцелуй в самом низу живота. Она осторожно подцепила резинку белья, стараясь унять свою волчью сущность. Не поцарапала, лишь мягко очертила подушечками пальцев, а затем нетерпеливо скользнула между складок. Пальцы оказались в вязкой горячей смазке, поэтому тут же скользнули ниже, дразня девушку. — Энид! — почти вскрикнула Уэнсдей, а затем откинулась на подушки, успев лишь ухватиться пальцами за плечо Энид, сжимая с силой. Цветные кончики волос щекотали живот, когда Энид рассыпала влажные поцелуи, не прекращая движение своих пальцев. Тело Уэнсдей сдавалось, теряло любой контроль. Она дрожала под руками Энид, дрожала под жаркими поцелуями и задыхалась, когда ощущала очередную свежую царапину на своей спине. Энид почти рычала, прижимая Уэнсдей к постели, когти скользили по её спине, оставляя новые полосы на молочной коже. — Ты слышишь, как бьётся твоё сердце? — её голос был хриплым, низким. — Оно ускоряется от каждого моего прикосновения. Уэнсдей закрыла глаза, дыхание сорвалось тяжёлым выдохом. — Я ненавижу… Что ты заставляешь меня так чувствовать. Энид усмехнулась, скользнув губами к её уху, царапнула бедро. — Лжёшь. Ты любишь каждую секунду. Ты дрожишь подо мной, и твоё тело предаёт тебя быстрее, чем слова. — Замолчи, Энид, — прошептала Уэнсдей, но её голос дрогнул, и Энид поймала это, как хищница добычу. Она нежно прикусила её губу, после чего прижала ладонь к её животу, а подушечками пальцев мягко и осторожно коснулась клитора. — Я хочу слышать твои стоны. Хочу, чтобы весь мир знал, что ты принадлежишь мне. Что ты моя, Уэнсдей. Уэнсдей резко вцепилась пальцами в плечо Энид, прижавшись лицом к её шее. Тяжёлое дыхание срывалось с губ беспощадно. — Это жестоко… Доводить меня до такого. Энид поцеловала её в висок, горячо, но с нежностью, и снова впилась когтями в спину. — Нет. Это любовь, Уэнсдей Аддамс. И я никогда не отпущу тебя. Уэнсдей прикрыла глаза и просто поддалась действиям Энид, которая совершенно не жалела еë тело. Истощала ласками, заставляя сгорать от желания. Энид кусала, целовала жадно, скользила языком по раскрасневшимся губам Уэнсдей, ловя еë вздохи. Сама дрожала, когда чувствовала то, как Уэнсдей путала пальцы среди разноцветных прядей, сжимала мягко, чуть оттягивала назад, пытаясь подтолкнуть дорожку поцелуев ниже. — Я не буду тебя ревновать, если ты не будешь себя так вести, — фыркнула Энид и продолжила вырисовывать узоры пальцами по влажным складкам. — А если мне нравится? — хмыкнула Уэнсдей и соскользнула ниже, сминая под собой простыни. — Тогда… — Энид хищно улыбнулась, закусила губу, а затем наклонилась прямо над лицом Аддамс. Уэнсдей сорвалась. Потерялась в адском, почти невыносимом удовольствии, которое неожиданно захлестнуло с головой. Всë тело задрожало, бëдра сжались, зажимая тонкую руку Энид между коленок. Энид же жадно хватала рваные вздохи, а затем резко наклонилась, увлекая в поцелуй. — Дай… — жалобно прошептала Уэнсдей, чуть толкая Энид в плечо. — Дай мне хотя бы сделать вдох, — она тяжело сглотнула и посмотрела на волчицу снизу вверх. Энид виновато рассмеялась и тут же прильнула к плечу Аддамс, устраиваясь рядом, словно кошка. Спокойствие длилось не долго, ведь уже через секунду Уэнсдей нависла сверху, рассматривая румяные щëки Энид. — Прости меня ещë раз, — жалобно шепнула волчица и скользнула подушечками пальцев по спине Уэнсдей, где ощущались ещë горячие и болезненные царапины. Уэнсдей лишь помотала головой, мол «ничего страшного», а затем прильнула ближе и мягко поцеловала Энид в губы. Ещë полчаса назад на еë губах был сладкий клубничный блеск, аромат которого заполнял всю комнату, перемешиваясь со сладкими духами. Прохладные пальцы шустро скользнули под нежно-розовое кружево белья, по пути поглаживая подтянутый живот. Энид лишь рвано втянула воздух и прижала Уэнсдей ближе, зарываясь носом в растрëпанные тëмные волосы. Хотелось впитать еë в себя, запечатлеть на подушечках пальцев бархат еë кожи, навсегда запомнить запах, мягкость еë волос и горячее дыхание где-то в районе шеи. — Не знала, что у ревности есть такие когти, — шепнула Уэнсдей и мягко поцеловала ключицу Энид. — Теперь знаешь. Будь осторожна в следующий раз, — хмыкнула Энид и тут же прикусила губу, когда Уэнсдей мягко провела подушечками пальцев между складок с характерным влажным звуком. Её дыхание было неровным, почти сбивчивым. Энид чувствовала, как каждая клеточка её тела горела. Она выгнулась навстречу прикосновениям Уэнсдей, вцепившись в неё так, словно боялась отпустить, словно именно сейчас теряла почву под ногами. — Уэнс… — выдохнула она, голос сорвался, почти перешëл на агрессивное рычание. Тонкие пальцы двигались осторожно, но с той хищной точностью, которая всегда была свойственна Уэнсдей. Она будто изучала её — каждое движение, каждый стон, каждый вдох. И при этом сама дышала тяжело, горячо, её губы иногда касались шеи Энид, оставляя влажные следы. — Смотри, как быстро ты сдаёшься, — прошептала Уэнсдей у самого уха, и её дыхание обожгло кожу. Энид только крепче прижалась, почти болезненно обхватила её руками и ногами, впуская глубже в себя каждое движение. Она не могла сдерживать звуков — стон срывался с губ, будто волчий вой, полный восторга и желания. — Я… Я не сдаюсь, — попыталась возразить она, но её голос дрогнул и растворился в новом выдохе. — Нет? — губы Уэнсдей коснулись её виска, пальцы ускорились. — Тогда почему ты держишься за меня так, словно утонешь без меня? Энид закрыла глаза, и в какой-то момент действительно почувствовала, как растворяется, исчезает в волнах удовольствия. Всё тело сотрясалось от сладкого жара, каждый мускул был напряжён, а её когти снова вонзились в спину Уэнсдей, оставляя ещё более глубокие следы. — Потому что без тебя я не хочу дышать… — сорвалось у неё хриплым шёпотом, и в этот момент она уже окончательно потерялась, отдаваясь той, кто держала её крепко и властно, как никто другой. Холодная, сдержанная Уэнсдей прижимала её к себе, не давая утонуть, и только её собственное тяжёлое дыхание, рваное и низкое, выдавалo, что она тоже горела — не меньше, чем волчица в её руках. Комната утонула в полумраке, в тепле ночи, когда всё вокруг будто слилось в один бесконечный выдох. Лишь дождь за окном продолжал размеренно стучать по стеклу, словно считал удары сердца. В постели было тихо. Ничего лишнего. Только дыхание и прикосновения. Энид лежала, уткнувшись носом в ключицу Уэнсдей. Волосы — яркие, пахнущие клубничным шампунем и чем-то диким, лесным — рассыпались по подушке, по груди, по руке Уэнсдей. Она обнимала её, как будто даже во сне боялась отпустить. Дыхание Энид становилось всё глубже, ровнее. Тёплое и мягкое оно щекотало кожу. Волчица уже почти спала. Уэнсдей чувствовала, как плечо под щекой Энид стало тяжёлым, как слабо подрагивали ресницы во сне. Руки Энид всё ещё обвивали её талию, но уже без той ярости, без требовательности — только как привычка, как нужда в тепле. Она засыпала в её объятиях, как усталый зверёныш, которому впервые позволили быть не на стороже. Уэнсдей не двигалась, только медленно, почти машинально, проводила пальцами по волосам Энид. Раз за разом, прядь за прядью, осторожно, как будто боялась разбудить. Или ещë хуже — исчезнуть из этого момента. Энид — она как огонь. Её нельзя держать в клетке, но и отпустить — значит замёрзнуть самой. Энид спала. По-настоящему, безмятежно, как будто в эту ночь всё было правильно. Её дыхание касалось груди Уэнсдей, тёплое, ровное, немного тяжëлое от усталости. Щека была прижата к прохладной коже. Уэнсдей лежала на спине, уставившись в потолок. Её рука, не двигаясь, расположилась на светлых волосах Энид, но внутри всё было натянуто, как струна. Она не могла расслабиться. Не могла позволить себе выдохнуть, хотя в этом моменте, казалось бы, было всё — близость, тепло, чувство, которое она боялась называть вслух. Но в голове всё снова и снова прокручивалось то самое видение. Надгробие Энид. Смерть. С тех пор Аддамс почти не спала. С тех пор каждый шаг Энид, каждый её смех, каждый взгляд, каждое «ты чего такая хмурая, Уэнсдей?» — казались невыносимо хрупкими. — А если я правда не успею? — прошептала она в темноту. Губы почти не шевелились. Ответа, конечно, не было. Пальцы машинально перебирали мягкие локоны, стараясь запомнить, какие они. Какие её волосы, пока она жива. Пока не поздно. Уэнсдей больше не видела будущего. Ни ясных вспышек, ни страшных образов, только пустоту. После событий прошлого семестра её сила ушла. Теперь она была слепа. — Я должна спасти тебя, — губы коснулись лба Энид. — Даже если я уже ничего ре могу. Даже если я бессильна… Даже если я просто… Но даже в мыслях она не могла договорить «просто твоя». Это казалось слишком, слишком искренне. Энид чуть зашевелилась, и на миг сжала её талию во сне. Как будто почувствовала напряжение, как будто чувствовала её страх даже там, куда Уэнсдей не могла дотянуться разумом. «Если я скажу тебе, ты бросишься в огонь. Ты скажешь: «Я справлюсь». Но ты не должна. Это моя вина. Это я должна…» Её сердце колотилось, как в ловушке. Дыхание стало рваным, неровным, но она не плакала. Уэнсдей Аддамс не плачет. Она только сильнее прижала к себе девушку, которую уже почти потеряла — в будущем, которое может прийти в любой момент. — Я не позволю, — выдохнула она в волосы Энид. — Я поклялась себе. Пусть даже без силы, пусть даже без знаков, я найду способ. Я спасу тебя. Потому что я… Она не договорила. Только продолжила гладить её волосы, пока сердце не вернулось в спокойный ритм, пока не осталась только ночь и хрупкое «сейчас», за которое она держалась всеми силами.
