Играя мёртвых

Стеснение оставило их в глубокой юности, когда оставила их и сама юность. Нет животрепещущих румянцев на щеках, что на мужских, что на женских. Нет смущённых, неловких разговоров перед тем, как забраться в постель. Нет даже полных нежности и ласки взглядов. Капитано задаёт себе резонный вопрос: зачем предложила, если не любит? Если не пытается инициировать какого-либо контакта до того, как взять его? Однако один интимный момент всё же проскальзывает между Предвестниками, когда Синьора просит мужчину расстегнуть ей платье: чтобы дотянуться до молнии, требуется изогнуть руки очень несексуальным образом, чего себе женщина позволить никак не может. Бордовые одежды соблазнительно падают к её ногам, оголяя белое пышное тело. Капитано не считает себя обязанным отводить взгляда от зрелища, впитывая как и полные бёдра, так и розовые пласты стянутой ожогами кожи. Может, она и не хотела бы показывать их, но заниматься сексом в одежде как-то не по-взрослому. К тому же... перед ним можно. Перед молчаливым, справедливым, предсказуемым, понимающим скрытую за этим уродством боль. Он раздевается следом: мундир, водолазка с неприлично высоким воротом, постепенно оголяя свою правду. Рваные ошмётки гнилого неба вгрызлись в мертвенно-бледную кожу, переплетаясь со следами бесчисленных противостояний. Хаотично и бессистемно разбросана по телу его боль. Вместо ненужного сочувствия в кончиках женских пальцев, рассеянно гладящих контур жизни и смерти, сквозит горькое понимание. И отрывает пальцы. Будто обожглась о неживой холод. Будто вдруг стал он ей противен. Пустое. Они здесь не за этим, не чтобы жалеть друг друга. Не чтобы обрастать слабостями. Но не сговариваясь, повинуясь странному порыву, Предвестники в унисон оголяют лица. Вглядывается каждый в чужое напротив. В белое, с бельмом на только что раскрытом глазу – с той же обгоревшей кожей, с ледяной, блёклой радужкой целого глаза. В бледное, с отражением звёздного неба, с чёрными дугами бровей. И глаза! Глаза! Увидь это Розалина веками ранее, никогда бы в жизни не назвала те звёзды на небе прекрасными, ведь теперь она может сравнивать. Капитано перешагивает через упавшие брюки, идёт к женщине, пока она сама не останавливает его рукой. Как плохие актёры, играющие влюблённых, неловко тянутся друг к другу губами; в каждом незаконченном движении, робком взгляде вбок сквозит немое "Это точно так делается?", "Я ведь не забыла, как это делать?". Мужчина опускает шершавые и холодные руки ей на рёбра, сосредотачиваясь то на кружеве бюстгальтера, то на удивительной мягкости её губ. Он чувствует, как вздрагивает она от каждого касания, как подаётся вперёд, перехватывая отданную без боя инициативу, как погружается она в приятную игру, колющую и ласкающую попеременно. Верно, затевалось это ради того, чтобы без всяких ужимок, ненароком, может быть, сорвавшихся с трескающихся губ неуместных реплик, опуститься вдвоём на постель и уже знакомиться с телом напротив. Синьора мягкая. И тёплая. Это Капитано отмечает первее первого, в сотый раз проводя острыми как стекло концами пальцев в укромном местечке под грудями, чувствуя отчего-то щемяшую тоску под клеткой рёбер и боль о некой утрате, которую он не помнит. А ещё Синьора чуткая и требовательная к ласкам. Не позволив второй руке мужчины прохлаждаться, она направляет её себе между ног, настраивая нужный темп, верную степень давления, максимальное количество пальцев, что он погружает в неё. Как приворожённый нимфой юнец, Капитано не отрывает внимательных глаз-звёзд от вздрогнувшей на мягком животе обожжённой кожи, как тряхнулась полная грудь. Женщина подтягивает к себе бёдра скорее инстинктивно, чем действительно сбегая от ласк. Отчего-то чётко понимая, что ей всё-таки приятно, пусть она и не стонет, Капитано продолжает с терпеливой монотонностью проталкивать пальцы внутрь, инфантильно не отрывая второй пятерни от грудей. Синьора резко вбирает в себя воздуху, когда грубая, похожая на треснувший асфальт кожа раздражающе ласкает взведённую плоть, цепляет твёрдый сосок. Но эта непрошенная боль до того сладкая, до того заставляет вдруг ставшее требовательным к ласке тело гадюкой извиваться, что женщина и не думает прекращать. Но Капитано думает прекратить ублажать её лишь пальцами, вытаскивая их и распределяя смазку снаружи. Женщина пошире раздвигает ноги, давая пространство, и неотрывно смотрит, как он трогает себя, сосредоточенно и умилительно старательно смазывая взведённую нежную плоть. И наклоняется ближе, предельно ближе. Белокурые и угольно-чёрные ресницы трепещут в унисон, шумными клочками вырывается дыхание. От его – холодного, неживого – она дрожит, сжимается внутри, припухлые губы томительно отворяются, будто в надежде на инициированный им поцелуй. К её – горячему, пряному от недавно выпитого глинтвейна – он тянется мотыльком. Не замечает, как накрывает её бледные безвольные губы своими. Единство плотей кажется долгим. Влажно, горячо, до тряски медленно. Женщина слабо постанывает ему в губы, ловит тяжёлое дыхание в ответ. Поцелуи сами по себе становятся лаской, возбуждая сильнее и сильнее, до недостижимой грани. Капитано сам себе удивляется, как долго держится. Он наминает её грудь с наслаждением, но странным, совсем не плотским. Как эстет, нашедший сквозь вечность свой идеал и музу. Губы его опускаются, влажно и надолго зачитывая поцелуями молочно-белую кожу. Её, взмокшую и горячую, угольной лавиной накрывают морозные пряди. Синьора гнётся дугой от контраста, напрягается в мощном исступлении – и её отпускает с дрожью. Он – следом. Заглушив стон в укусе, предельно крепко сжав её руку (он и не заметил, как схватился за неё), мужчина чувствует короткий сладкий импульс, прошибший его от позвоночника до пят. Не скатываясь на шёлк смятых одеял сразу, тяжело дыша, он щекочет обмякшую Синьору волосами на груди и сокращающемся в слабых судорогах прессе – проказа задела смертью довольно мало торса. — Всё, слезай, — мало владея забытой речью, с придыханием шепчет женщина, под мокрые рёбра щадяще тыкая его ногтями для придачи ускорения. Неслышно постанывает: он ещё в ней. Капитано слушается, приподнимается на локтях. Отстраняется весь, и сам сдавленно вздохнув, и заставив Синьору вздрогнуть с облегчением. Она прикрывает оба глаза, размеренно дыша. Игнорирует, как на живот ещё какое-то время ложатся холодные капли оставшегося семени: если она обратит на это внимание, он, верно, засмущается... Женщина может сказать, что понимает: воспитание и положение не позволяют ему залезть на куртизанку, даже когда тело изнемогает от воздержания. Но молчит. Уж это его точно смутит. Вслед за ним приподнимается и Синьора; белёсая струйка, лениво собравшаяся меж молочных складок, выборочно и не сразу стекает вниз, смачивая гладкие лобковые волосы. Под ленивым, тяжёлым взглядом Капитано, что уже сутуло сидит на матрассе, пальцы женщины зачёрпывают немного крема, тщательно растирают по всем рукам. Залюбовался ли он, пребывал ли он в сильной послеоргазменной неге, – но он пропускает момент, когда Синьора смазывает и его руки – шершавые, в сухих трещинках и колючих шрамах, с небесно-синими клочками проказы, – излишками прохладного приятного крема. Из-под чуть влажных ресниц на неё поднимается вопрос во взгляде: дело-то не только в излишке продукта на её руках. — На твои руки больно смотреть. И быть тронутой ими – тоже, — сухо, не выдавая прошедшего порыва глубочайшей нежности и сострадания к этим рукам, чеканит Синьора с привычной деловитостью. Не дав ему продлить тему, переключается на следующую: — Останешься? Или мне проводить? Он выбирает второе. Тягостно бьётся неживое сердца, – почему? – будто противясь всем нутром уходить. Но Капитано знает, что и в ином случае оно будет недовольно. Стоя одетым, Капитано подчиняет себе привычки и не вытирает руки о брюки от какой-то чужеродной пакости на ладонях. В нос вбивается нежный запах этой пакости. Полевые цветы с самого юга страны. Ненавязчивое сандаловое масло, каким пахнут жилистые руки Оригинала. Она провожает его, как обещала. Босая, с нарочитым холодом смотрит на него, не отпуская. Он не уходит, как приворожённый стоя на месте. Может, кто-то что-то скажет. Но вместо этого – тоскливое беснование вьюги. И поцелуй. Она медлительно, будто на пороге бездыханности, поднимается на носках, ловит его безвольно приоткрытые губы своими и захватывает в поцелуе. Она знает, что жить ей осталось недолго. Последний поцелуй так протяжен. Он больше не вспоминает о нём. В его глазах слёзы.