Ты ищешь правду-я её часть…

Меня разбудил запах оладий — мягкий, тёплый, как детство. Наверное, опять папа готовил.   — Доченька, вставай! — донеслось с первого этажа.   Я поднялась с кровати с ленивой улыбкой и сразу спустилась вниз.   На кухне — завтрак, семья и то редкое утреннее спокойствие. Мама, папа и брат — все за столом.   — Ну ты и соня, конечно, — фыркнул брат, не поднимая глаз.   С Богданом у нас сложные отношения. Он старше на десять лет, и это чувствуется каждую секунду. При родителях мы стараемся держаться вежливо — нас уже однажды жёстко отчитали за ссору.   Я проигнорировала его тон и принялась завтракать.   Мне пятнадцать. Я — Вика, и я леплю. Скульптура — это всё, чем я хочу заниматься в жизни. Родители, конечно, против. Но у меня есть одна стойкая привычка: делать то, что я хочу, несмотря ни на кого.   Богдану двадцать пять. Он живёт с нами, и родителей это устраивает — они из тех, кто всегда хочет держать всё под контролем. Про себя он говорит мало. Я знаю только, что он любит мотоциклы и работает прокурором уже два года.   Мама, Кира, строгая. У нас с ней — холодный мир. Но с Богданом у неё всегда был контакт. Она работает педагогом в местной корейской гимназии.   А вот папа… Папа — это свет. Виктор, добрый, немного усталый, но невероятно тёплый человек. Он работает логистом уже лет пятнадцать. Я — его дочка, папина девочка.   Долгое время мы жили в маленьком городке в России. Тогда папа работал в юридической компании. Потом ему сделали выгодное предложение в Корее, и нам пришлось переехать. Вот тогда и начались сложности: чужой язык, незнакомые лица, всё новое и непонятное.   Но хватит об этом. Вернёмся к утру, которое я не забуду никогда.   Когда я доела, пошла чистить зубы, а потом — как всегда — убрала со стола. Сегодня была моя очередь.   Родители ушли на работу. Я даже не успела попрощаться. Особенно — с папой.   Спустя час я пошла в мастерскую. Папа подарил её мне — переделал старый гараж, вложил время, силы. Слишком щедрый подарок, как по мне. Но именно в этой мастерской я чувствую себя собой.   Я достала работу, над которой бьюсь уже год. Бюст мужчины. Он пришёл ко мне во сне. Образ чёткий, но необъяснимый: азиат, худощавый, с широкими плечами, и — почему-то — точно госслужащий.   — О, так это же я, — услышала я позади и подпрыгнула от неожиданности.   За моей спиной стоял Богдан. Придурок. — Что ты тут забыл? — я не скрывала раздражения.   — Я понимаю, что отец переделал гараж под тебя, но, напомню, — вон та комната в конце всё ещё моя, — буркнул он, повышая голос.   Я вспомнила, что комната всегда была закрыта, и, не удержавшись, спросила: — А что там вообще?   Он только бросил на меня тяжёлый взгляд и скрылся за дверью. Я поняла — меня это не касается.   Часов пять, а может и больше, я провела за работой. Увлеклась настолько, что не заметила, как стемнело. Богдан ни разу не вышел из своей комнаты.   Решила сделать перерыв. Чай в мастерской — это почти ритуал. Настраивает на размышления.   Я поставила чайник, насыпала сахар в любимую кружку и, пока вода грелась, листала соцсети. Всё было спокойно — пока не начался ливень.   Гром грохнул особенно резко. И тут я услышала, как Богдан что-то уронил и выругался по - корейски: — 뭐야?! (Муо-я? — «Что за…?»)   От неожиданности я вздрогнула, рука дрогнула — и кружка с чаем разбилась об пол.   Через секунду Богдан вылетел из своей комнаты — взволнованный, в панике. Он схватил пальто, на ходу прошептал: — Папа умер… …и исчез в темноте за дверью.   Я осталась стоять, как вкопанная. Всё будто застыло. Лицо залили слёзы. А когда я рванула за ним, по пути я… разбила бюст того мужчины. Он упал и раскололся на глазах. Как всё вокруг.   Вспышка. Молния.   — Виктория, я всё ещё не понимаю, чего вы хотите, — голос мужчины был спокойным, но строгим. Он сидел за столом, идеально вычищенным от лишнего. На нём — только папка, ручка и чашка с почти остывшим кофе.