Горькие грëзы

Сны преследовали Циана. Они стали его личной страстью и сумасшествием. Юноша просыпается с прижатыми коленями к груди, будто свернутый в клубок, стараясь занимать как можно меньше места. Одеяло валяется рядом, смявшись в бесформенную кучу — Циан неосознанно обнимал, цеплялся за него во сне. Молодой виконт болезненно усмехается, глядя в потолок, постепенно осознавая, что он вновь видел сегодняшней ночью. Вернее, кого. Циану снился Вильям. Вильям, снова Вильям. Практически каждую ночь юноша видел светлые и теплые образы. Будто бы все хорошо. Будто бы еще можно все исправить. Он садится в кровати, зарываясь пальцами в волосы, и начинает смеяться. Сначала тихий и почти незаметный, звук неумолимо становится громче, усиливаясь. Контроль и какая-либо сдержанность покидают юношу. В моменте Циан уже хохочет на надрыве, не имея возможности остановиться, практически задыхаясь. Болезненные звуки, больше похожие на истерику или признак повреждения рассудка, вырываются наружу. Выносят на поверхность всю нервозность последних дней и боль, которая вновь ожила после увиденного ночью. А было ли время, когда она затихала? Ответа не находилось. Подрагивающими пальцами сжав покрывало в руке, Циан старается сделать глубокий вдох и выдох. Получается не сразу, дыхание судорожное и равное. Черт побери, это не дело. Надо взять себя в руки. Ладонь скользнула по мокрой щеке, затем замерла перед глазами — юноша недоверчиво смотрит на капли, блестящие в рассветном свете. Это что, слезы? Дерганым движением схватил с прикроватной тумбочки привычный стакан с водой — прислуга никогда не забывала его оставлять. Жадно осушает, чувствуя, как прохладная жидкость, медленно растекаясь внутри, помогает прийти в себя. Голова немного проясняется, но тянущая боль где-то за грудиной, неизменно сопровождающая такие пробуждения, остается. Циан старательно игнорирует ее — за это время он уже успел научиться жить с нею. Иначе не выжить. Молодой виконт не мог похвастаться какими-то яркими снами в своей обычной жизни, если не считать уж совсем абсурдные и бредовые образы. Будто бы ребенка усадили за пианино и он начал хаотично нажимать все клавиши, расстраивая драгоценный инструмент. События прошедшего времени смешивались в сумбурную кашу из воспоминаний, в которой напрочь отсутствовала логика. Это скорее напоминало бред сумасшедшего либо чей-то приход, но уж точно не нормальные сновидения. К счастью, подобный дурман посещал Циана лишь изредка. Чаще — пустота. Темнота, в которую ты полностью окунаешься, растворясь в ней и теряя самого себя. Сны с Вильямом... Были другими. Они ощущались ярко и живо, до боли реалистично. Вырезались на подкорке, оставались болезненным образом под веками, картинкой, преследующей Циана в моменты тоскливого одиночества. К сожалению, у этих снов не было ни системы, ни периодичности, ничего, к чему можно было бы приспособиться. Никакой возможности подготовиться морально, чтобы пробуждение не разбивало вдребезги: сначала осознанием лживости увиденных видений, а после — пустотой и тяжестью текущей реальности. И вновь собирать себя по осколкам, чтобы как-то прожить очередной день, при этом не показав слабости. Страданий в них не было — лишь привычная жизнь, где все оставалось как прежде, на своих местах. Возможно, именно поэтому эти сны разрушали его сильнее любых других. Циан ощущал все, верил в происходящее — Вилл был там, живым и до боли настоящим, будто и не умирал никогда. Его руки, ставший родным голос, который Циан узнал бы из тысячи, привычные разговоры и прогулки бок о бок, как в старые добрые времена. Все было хорошо, и тем больнее с утра было возвращаться в реальность. Однажды ему приснился их разговор — тот самый, от которого он отказался в реальности, захлопнув окно и назвав Вилла предателем. Он был убеждён, что близкий друг действительно пытался его убить. Но это оказалось ошибкой, о которой виконт в будущем глубоко пожалел. Сначала, холодным февральским днём, он узнал о казни Вильяма, а позже — и о его невиновности. Вампира подставили и оклеветали, но Циан даже не усомнился в виновности того, кто был ему дорог. Отказался от какого-либо диалога, не дав объясниться. Со злобой и ненавистью оттолкнув. Но той ночью же, во сне, все было иначе. Аберкорн его выслушал. Они вместе нашли выход, покарали виновных. И Вилл, его Вилл — остался с ним. Теплый, спокойный. Живой. Утром Циан разрыдался, впервые за долгое время — совсем не по-виконтски, неподобающе для наследника древнего рода. Внутри болело, рвало, оставшиеся отголоски счастья из сна смешивались с болью. С разламывающим нутро осознанием того, что увиденное было неправдой. Всë было не так, и исправить ничего нельзя. Они никогда больше не будут вместе и счастливы. Циан больше не увидит своего друга, его мягкую, тёплую улыбку. Не дотронется до руки Вилла, не переплетёт пальцы, ощущая всё ещё непривычное для него тепло в груди. Вилл ведь и умер так, не получив прощения. С осознанием того, что его друг посчитал его предателем. Поверил другим людям и их доводам, а не ему. Чëрт.